- -
- 100%
- +
«Мы раним тех, кого любим, даже не желая этого, — и исцеляем их тем же: просто оставаясь рядом».
Я всегда гордился своим самообладанием.
До этого момента.
Лика сидела на краю моей кровати в полумраке спальни, обхватив колени руками, будто пыталась удержать себя от падения. На ней была только моя белая рубашка — та самая, в которой я вернулся с деловой встречи несколько часов назад.
Пуговицы расстёгнуты слишком низко, ткань слегка сползла с одного плеча, открывая гладкую кожу. Я знал, что должен отвести взгляд. Должен сказать ей уйти. Но вместо этого стоял в дверях и не мог пошевелиться.
— Я не должна была сюда заходить, — прошептала она, не поднимая глаз.
— Не должна, — хрипло ответил я. — Сестра.
На последнем слове голос предательски дрогнул. Слово «сестра» прозвучало как приговор. Я повторял его про себя каждый день, как мантру: «Она — семья. Ты должен её защищать. Не желать. Не смотреть».
А я… я стою здесь и хочу девушку, которая носит мою фамилию.
Но когда она подняла на меня взгляд, в котором смешались страх и желание, я сдался.
Сделал шаг вперёд и медленно опустился перед ней на колени. Наши лица оказались на одном уровне. Её ресницы дрожали, губы были слегка приоткрыты. Ещё чуть‑чуть — и я бы поцеловал её. Жёстко. Глубоко. Так, как мечтал каждую ночь последние шесть месяцев. Внутри меня всё кричало: «Встань. Уйди. Не разрушай это».
Но тело не слушалось. Я чувствовал тепло, исходящее от неё, и этот сладкий, чуть ванильный запах её кожи, смешанный с ароматом моего геля для душа. Она пахла мной. Сидела здесь в моей рубашке. Как будто уже немного принадлежала мне — и эта мысль одновременно возбуждала и вызывала отвращение к самому себе.
Какого чёрта я делаю? Это не просто ошибка. Это безумие.
Моя рука легла на её колено. Кожа под ладонью была горячей и невероятно мягкой. Я провёл пальцами вверх по бедру — медленно, давая ей шанс остановить меня. Лика резко вдохнула, но её ноги слегка раздвинулись. Всего на миллиметр. Бессознательно, предательски. Этого хватило, чтобы во мне что‑то оборвалось.
«Остановись! — приказал я себе. — Ты старше. Ты должен быть умнее. Если отец узнает… если кто‑то узнает…»
— Влад… мы не можем, — выдохнула она мне в губы.
— Знаю, — ответил я и всё равно наклонился ближе.
Наши лбы соприкоснулись. Её дыхание было тёплым, прерывистым, смешалось с моим. Я закрыл глаза и попытался вспомнить все причины, почему это неправильно.
Я знал их слишком хорошо. Знал, что это разрушит семью, которую мы все эти годы так старательно строили. Знал, что Лика только начинает привыкать к новой жизни и я должен помочь адаптироваться ей в городе.
Она совсем недавно рассказывала мне, как боится разочаровать мать. А я сейчас хочу забрать у неё эту хрупкую безопасность. Хочу быть тем, кто сломает всё ради нескольких минут слабости.
Она — дочь женщины, на которой женился мой отец.
Запретная. Недоступная. Сводная.
А я… я должен быть взрослым. Тем, кто не переходит границы.
Но вместо того чтобы отстраниться, я вдохнул её запах глубже. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, она тоже это слышит. Мой большой палец продолжал медленно гладить внутреннюю сторону её бедра.
Каждое движение было пыткой. Желание было острым, почти болезненным. Я хотел прижать её к себе, сорвать эту рубашку, почувствовать её всю. Хотел услышать, как она шепчет моё имя не с виной, а с желанием.
И в то же время меня тошнило от самого себя. Я всегда контролировал свою жизнь: карьера, дисциплина, ответственность. А теперь готов рискнуть всем ради девушки, которую когда‑то сам поклялся защищать?
— Я пытаюсь остановиться, — прошептал я, не открывая глаз. — Каждую ночь говорю себе, что это пройдёт. Что я просто соскучился по кому‑то рядом. Но когда ты входишь в комнату… когда улыбаешься мне… когда случайно касаешься моей руки… всё внутри переворачивается. Я ненавижу себя за эти мысли, Лика. Ненавижу, что не могу тебя отпустить.
Её пальцы осторожно легли на моё запястье. Не отталкивая. Просто удерживая.
— Мне тоже страшно, — тихо ответила она. — Я смотрю на тебя и чувствую… тепло. Безопасность. А потом вспоминаю, кто мы. И мне хочется исчезнуть. Но я всё равно приехала сюда. К тебе.
Эти слова ударили сильнее, чем любое прикосновение. Потому что я понял: она борется точно так же. Мы оба на краю. Оба знаем цену. И оба не можем отступить.
Я убрал руку с её бедра, но только для того, чтобы обхватить её талию — бережно, почти благоговейно. Притянул ближе, пока её грудь не коснулась моей. Мы не целовались. Просто замерли в этом невозможном объятии, дрожа от напряжения.
В голове продолжалась война. Одна часть меня кричала, что это начало конца. Что завтра я проснусь и возненавижу себя ещё сильнее. Что я предаю отца, который наконец‑то обрёл семью и счастлив.
Другая часть — та, что сейчас держала Лику в руках, — шептала, что это может быть единственное настоящее, что было в моей жизни за последние годы. Что с ней я чувствую себя живым. Не идеальным сыном, не успешным мужчиной, а просто собой.
Мы замерли на краю пропасти.
Дыхание в дыхание.
Сердце в сердце.
Желание против совести.
И я не знал, что победит в этот раз...
Визуал главного героя
Влад
Визуал главной героини
Лика
1.
Первое моё воспоминание о ней — это как она стояла, смущаясь на пороге нашего дома, цепляясь испуганно за мать, сжимая в руках взъерошенного белого котёнка и смотрела вокруг своими огромными глазищами. В её взгляде читалась растерянность — будто мир вокруг вдруг стал слишком большим и незнакомым, а она оказалась в самом его центре.
Такая смешная. В цветастом платьице, с двумя косичками и сбитыми коленками. В этом воспоминании ей семь.
Первый раз, когда я её увидел. Без двух передних зубов, так как молочные выпали, а коренные ещё не выросли. Я смотрел на неё исподлобья, сложив руки на груди, и не хотел пускать их в наш с отцом мир. В груди клокотала глухая обида, сдавливала горло, мешала дышать.
Зачем? Зачем он привёл эту женщину к нам домой? Нам и вдвоём было хорошо.
Ещё и котёнок этот. Почему‑то он выбесил больше всего. Отец никогда не разрешал мне заводить животных, хотя я просил неоднократно. Он твердил, что это огромная ответственность, к которой я ещё не готов. И вот, пожалуйста. А эта шмакодявка, получается, готова? Что‑то я сомневаюсь. Внутри всё кипело от несправедливости, будто кто‑то взял и переписал все правила игры на ходу.
— Если он будет гадить где зря, я его выкину на улицу или отнесу на помойку, — мстительно проговорил я, глядя, как медовые глаза раскрываются шире от осознания, и в уголках появляется предательская влага. Её губы затряслись, и она прижала этот комок шерсти сильнее к груди:
— Пушок хороший!
Отец сразу же всполошился:
— Конечно, хороший, — и сжал моё плечо сильнее. — Сынок, будь помягче. Я же тебя просил.
Да, просил, объясняя, как важна для него эта женщина. Я даже в мыслях не хотел называть её по имени, чтоб не предавать память матери. А как же мама? Она что, стала не важна? Он убрал почти все её фотографии в доме, оставив только в моей комнате. Потому что я закатил ему истерику и пригрозил, что уйду из дома.
Я боялся. Жутко боялся, что однажды забуду её. Как она выглядела, как пахла. Я уже с трудом её вспоминал! И это пугало меня до чёртиков! Всё, что у меня осталось от матери, — это пара старых фотографий и почти пустой флакон её духов. Я хранил это всё как зеницу ока. Трепетно и бережно, доставая перед сном коробку и перебирая дрожащими пальцами.
Я не плакал. Я просто хотел помнить.
Теперь на моей двери красовался плакат, нарисованный гуашью и детской рукой в порыве гнева: «Посторонним вход запрещён». Так одним росчерком кисточки отец перешёл для меня тоже в категорию посторонних.
Я не хотел ничего менять в своей жизни, но интуитивно, детским сердцем понимал, глядя на эту женщину с девочкой на пороге, что перемены неизбежны.
— Это Анжелика, — произнёс отец, подталкивая меня вперёд. — Я надеюсь, вы подружитесь, а сейчас покажи ей её комнату, пожалуйста. Мы должны быть гостеприимными.
«Мы должны… Мы должны…» — передразнил я его мысленно. А он у меня спросил вообще? Оно мне надо?
Мы смотрели друг на друга как противники на ринге. Я — с плохо сдерживаемой злостью, кулаки непроизвольно сжимались, ногти впивались в ладони. Она — настороженно и испуганно, словно маленький зверёк, готовый в любой момент броситься наутёк.
«Как оленёнок Бэмби», — раздражённо подумал я и перевёл взгляд на её разбитые коленки, торчащие из‑под коротенького платьица. Точно. Они дрожали мелкой предательской дрожью, выдавая её страх.
Может, они ненадолго? Может, им не понравится у нас, и они свалят? В душе робко пробивалась надежда, и я повеселел.
— Пошли, шмакодявка, — хмыкнул я, хватая её маленький чемоданчик.
Но она вцепилась в него с силищей, которую я не ожидал от тщедушной девчонки.
— Не надо! Я сама!
— Сама так сама! — я пожал плечами. — Мне же проще, не тащить твоё барахло по ступенькам!
— Влад! — одёрнул меня отец и нахмурил брови.
Но эта женщина мягко коснулась его руки, успокаивая:
— Не надо, Слав.
Как она смеет его касаться? И он даже её не одёрнул.
И присела передо мной на корточки, глядя прямо мне в глаза. Она была красивой, очень красивой. Даже, наверное, красивее мамы, раз он выбрал её. Черты лица у неё были тонкие, правильные, а улыбка — мягкая, обволакивающая.
Я упрямо вскинул подбородок, смело встречая её взгляд. И моё детское сердечко дрогнуло, сжимаясь от боли и чего‑то ещё, чему мой детский мозг никак не мог подобрать названия. У неё был тот же оттенок глаз, карий, с золотистыми искорками. И от неё пахло так же… От неё пахло мамой…
Лёгкий аромат лаванды и чего‑то ещё, неуловимого, родного. Он проникал в сознание, будил воспоминания, которые я так старательно запихивал вглубь себя — будто кто‑то открыл потайную дверь в прошлое.
Это потом я узнал, что они сделали это нарочно, чтоб мне было легче, и в итоге это сработало. Я не смог ненавидеть того, у кого был её запах. Но в тот момент мне ни фига было не легче.
Я почувствовал, как в глазах защипало, я со всей силы сжал кулаки и часто заморгал, стиснув зубы, чтоб не показать никому своей слабости. Отец учил меня быть сильным. И я старался. Изо всех сил старался, чтоб не расплакаться как девчонка.
Визуал родители
Мила мать Лики
Вячеслав, отец Влада
2.
— Владушка, — тихо произнесла она, и я вздрогнул.
Как наяву увидел руки, слегка шершавые от домашней работы, улыбку, в которой всегда было что‑то тёплое и безоговорочно родное. Так звала меня мама…
Об этом ей тоже рассказал отец, когда они обсуждали наше совместное проживание. Но об этом я тоже узнал гораздо позже.
— Не называйте меня так! — я почти орал, голос дрожал от сдерживаемых эмоций, а внутри всё сжалось в тугой узел. — Никогда не называйте меня ТАК! Слышите?
Меня трясло.
Будто всё тело вдруг перестало мне подчиняться. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но я даже не почувствовал боли. В висках стучало так сильно, что на мгновение исчезли все остальные звуки.
Перед глазами поплыли картинки: мамин голос, шепчущий это имя тёплым летним вечером; её рука, ласково поглаживающая меня по голове; запах яблочного пирога, который она пекла по воскресеньям…
Воспоминания нахлынули волной — яркие, живые, почти осязаемые. И от этого стало ещё хуже.
Дыхание сбилось, стало прерывистым и неровным.
Мир вокруг будто потерял чёткость — очертания предметов размывались, цвета стали тусклее, будто кто‑то приглушил яркость. Только голос женщины, назвавшей меня этим именем, звучал неестественно громко, резал слух.
Я почувствовал, как к глазам подступают слёзы — горячие, злые, непрошеные. Но я не позволю им пролиться. Ни за что. Сжал зубы так сильно, что заныли челюсти.
Мне хотелось закричать ещё громче, развернуться и бежать прочь, подальше от этого места, от этих слов, от всего, что напоминало о потере.
Но я стоял на месте, парализованный эмоциями, — и только сердце билось где‑то в горле, отсчитывая удары в бешеном ритме.
Она подняла руки в примирительном жесте, пальцы слегка подрагивали — видно было, что она испугалась моей реакции, но старалась не показывать этого:
— Хорошо, хорошо, Владик. Прости, я больше не буду. Дыши глубже.
И она показала, как: медленно подняла руки, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на мгновение, затем плавно выдохнула. Я невольно последовал её примеру.
Ритм дыхания постепенно выравнивался — вдох, выдох, вдох, выдох…
С каждым циклом напряжение чуть отпускало, будто воздух уносил с собой часть боли.
Когда я чуть успокоился, она продолжила, голос звучал мягко, почти шёпотом:
— Мне очень жаль, что так получилось с твоей мамой. Но, к сожалению, так бывает, что Господь забирает самых лучших из нас. Это не значит, что другие хуже. Это значит, что ещё не пришло их время. Я не смогу заменить тебе маму, никто не сможет, но я хочу заботиться о вас с папой. Потому что самые сильные тоже нуждаются в чьей‑то заботе. Ты можешь называть меня Милой, идёт?
Я всегда думал, что это имя больше подходит корове с обложки шоколадки, но ей оно странным образом шло. Она была милой и доброй.
В её шоколадных глазах плескалось понимание — не наигранное, не дежурно‑сочувственное, а настоящее, будто она и правда видела, что творится у меня внутри. В этот момент я, смирившись, принял эту женщину. Хотя понимал, что никогда не смогу принять её дочь.
Я молча развернулся и пошёл вверх по лестнице, слыша за спиной лёгкие, осторожные шаги шмакодявки, будто она боялась нарушить хрупкое равновесие, которое только что установилось между нами.
Чемоданчик она всё‑таки тащила сама, хотя он явно был ей тяжеловат: ручка врезалась в ладонь, а корпус периодически стукался о ступеньки. Пушок тихо мяукал у неё на руках, его крошечное тельце подрагивало от волнения. Как она не свалилась со всем этим с лестницы, я не знаю — казалось, ещё шаг, и вся эта конструкция рухнет.
Комната, которую отец приготовил для неё, была бывшей гостевой. Светлая, с большим окном и дурацкими розовыми занавесками, которые я тогда возненавидел — они казались мне насмешкой над моим горем, неуместным пятном радости в мире, который для меня стал серым. Я толкнул дверь ногой и отошёл в сторону.
— Вот. Твоя теперь.
Она остановилась на пороге, оглядывая комнату огромными глазами — в них читалось что‑то детское, почти восторженное. Потом осторожно поставила котёнка на пол. Комок шерсти сразу же начал исследовать территорию — обнюхивал плинтусы, тыкался носом в углы, а она сделала маленький шаг вперёд и тихо спросила:
— А можно… можно я повешу здесь свои рисунки?
Я пожал плечами, делая вид, что мне всё равно, но краем глаза заметил, как она сглотнула — ждала ответа, будто от него зависело что‑то важное.
— Мне пофиг.
Она кивнула, но не двинулась с места. Стояла и смотрела на меня, как будто хотела что‑то сказать, но боялась. В её взгляде читалась нерешительность, а пальцы непроизвольно теребили край платья.
— Ты меня ненавидишь, да? — вдруг спросила она едва слышно, голос дрогнул на последнем слове.
Вопрос застал врасплох. Я хотел сказать «да», хотел сказать что‑то злое и колкое, чтобы она почувствовала хоть каплю той боли, что жгла меня изнутри. Но вместо этого только отвернулся к окну, разглядывая расплывчатые очертания деревьев за стеклом.
— Я ненавижу, что вы здесь.
Она помолчала. Потом очень тихо произнесла:
— Я тоже не хотела переезжать. У меня там подруги остались. Но мама сказала, что здесь нам будет лучше.
Я резко обернулся. В её глазах снова блестели слёзы, но она их не вытирала. Просто стояла и смотрела на меня, прижимая к груди худенькие руки — пальцы были тонкими, почти прозрачными, а на запястьях проступали голубые прожилки.
В этот момент я впервые заметил, какие у неё тонкие запястья. И снова сравнил её с оленёнком — таким же хрупким, пугливым, не приспособленным к этому жёсткому миру.
— Ладно, живи, — буркнул я и развернулся, чтобы уйти.
Но она вдруг схватила меня за край футболки. Маленькими пальцами с обгрызенными ногтями — видно было, что она нервничая, грызла их.
— Подожди!
Я замер. В груди что‑то ёкнуло — не то раздражение, не то неожиданное сочувствие.
— Что ещё?
— Можно я буду называть тебя братиком? — спросила она, глядя снизу вверх. Её глаза были широко раскрыты, в них читалась такая отчаянная надежда, что внутри всё перевернулось.
Меня будто кипятком обдало. Кровь прилила к лицу, в ушах застучало. Этот вопрос задел сильнее, чем я ожидал, — словно она коснулась самого болезненного места, о котором я старался не думать.
— Нет! — рявкнул я слишком громко. — Никогда! Я тебе не брат. И никогда им не буду. Поняла?
Она отдёрнула руку, как будто обожглась. Губы снова задрожали, а в глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.
— Поняла…
Я ушёл, громко хлопнув дверью. Забежал в свою комнату и, прислонившись спиной к стене, сполз на пол, обхватив голову руками. Ладони дрожали, дыхание сбивалось, а в груди клубилась смесь злости, вины и беспомощности.
Я зажмурился так сильно, что в глазах заплясали искры — красные, синие, фиолетовые, будто фейерверк в темноте. Эта девчонка только что одним предложением словно воткнула в меня нож. И теперь внутри всё горело огнём — не просто жгло, а выедало изнутри, оставляя после себя пустоту.
В тот вечер я долго не мог заснуть. Лежал и смотрел в потолок, разглядывая тени от ветвей за окном — они шевелились, будто живые, напоминая о том, как теперь поменяется моя жизнь. Каждая минута тянулась бесконечно, а мысли крутились вокруг одного: как дальше быть?
— Прости меня, мам… — прошептал я в темноту. — Я не хотел…
Я повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку, вдыхая слабый запах стирального порошка — он почему‑то напомнил мне о маминых объятиях.
И злился.
Злился, потому что понял — они не уедут. Не свалят через неделю. Они останутся. А значит, мне придётся как‑то с этим жить, но сдаваться я не собирался.
3.
В тот момент я твёрдо решил, что буду бороться за своё место в этом доме. Даже если для этого придётся идти до конца.
Я физически не мог издеваться над мачехой, потому что в моём детском мозгу это выглядело настоящим кощунством. Словно я издевался над мамой. Каждый раз, когда Мила улыбалась мне или пыталась поговорить, у меня внутри всё сжималось от странной, болезненной смеси злости и вины. Поэтому я отрывался по полной именно на сводной сестре.
Однажды я спёр её новую куклу, ту самую, которую ей подарили на день рождения. Я заперся в своей комнате, достал чёрный маркер и пририсовал кукле огромные рога, клыки и злые красные глаза. Изуродовал её до неузнаваемости, превратив в настоящего монстра. Когда я вернул куклу на место, то почувствовал мрачное удовлетворение.
Мила, увидев «произведение искусства», только улыбнулась и сказала, что вышло очень даже креативно и теперь кукла не похожа на других. Эксклюзив, так сказать. Но Лика всё равно ревела — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку.
Я стоял у двери в гостиную, сжимая в руке тот самый чёрный маркер. Из‑за двери доносились голоса — отец и Мила разговаривали тихо, но я разобрал каждое слово.
— Он просто не умеет выражать чувства, — мягко сказала Мила. — Ему нужно время, чтобы привыкнуть. И наше внимание… особенно твоё.
Отец тяжело вздохнул.
— Я пытаюсь, Мила. Но он словно нарочно отталкивает меня. Каждый раз, когда я хочу поговорить, он огрызается или уходит.
— Может, ему кажется, что ты теперь больше занят Ликой? Дети так воспринимают…
Я отпрянул от двери.
«Не умеет выражать чувства»! Да они просто не хотят меня понимать! Думают, что я какой‑то несмышлёныш, который не может сформулировать свои мысли. А на самом деле им просто удобнее считать меня капризным ребёнком — тогда не придётся признавать, что они сами всё испортили.
Стиснув зубы, я сжал маркер так, что пластик треснул. В голове крутилось: «Когда в последний раз отец так же беспокоился обо мне? Когда пытался разобраться, что со мной не так?»
Я стал перебирать воспоминания, цепляясь за них, как за ниточки. Вот отец учит меня кататься на велосипеде — держит за сиденье, бежит рядом, подбадривает. Вот они с мамой смеются, когда я, пятилетний, пытаюсь сварить «суп» из листьев и камешков. Вот он покупает мне первый футбольный мяч…
Но после маминой смерти — пусто. Никаких разговоров «по душам», никаких попыток выяснить, что творится у меня внутри. Только замечания: «Почему опять двойка?», «Убери в комнате», «Не груби». А когда я провинился по‑крупному — например, разбил окно мячом, — отец просто лишил меня прогулок на неделю и больше не вспоминал об этом. Ни «давай обсудим, почему так вышло», ни «я расстроен, но всё равно тебя люблю».
Ничего.
Зато теперь они с Милой строят теории, почему я «не умею выражать чувства».
Злость, горячая и колючая, поднялась в груди. Я бросил сломанный маркер в угол и пошёл прочь, но голос Милы догнал меня:
— Мы должны показать ему, что он по‑прежнему важен. Что ничего не изменилось.
«Изменилось всё», — подумал я, ускоряя шаг.
Отец, конечно, сразу же купил Лике вместо испорченной две новые куклы, сказав, что эти даже лучше, и в придачу — большой кукольный домик с мебелью и крошечной посудой.
Шмакодявка была счастлива: она сидела на ковре и расставляла новых кукол по комнатам, тихо напевая что‑то себе под нос. А я бесился. Бесился молча, чувствуя, как внутри всё кипит от бессильной ярости.
Почему у неё всё так легко получается? Почему ей прощают, покупают, жалеют? А я должен был бороться за каждый кусочек внимания отца, за каждый спокойный вечер в этом доме, который когда‑то был только нашим.
Той же ночью я пробрался в её комнату, когда весь дом уже спал. Половицы тихо скрипели под ногами, а сердце колотилось так, будто я совершал настоящее преступление. В руке у меня была свежая розовая жвачка, которую я специально разжёвывал до мягкости.
Комната Лики пахла её новым шампунем с каким‑то дурацким фруктовым ароматом и чуть‑чуть — тем самым маминым запахом, который теперь носила и её мать. Это злило меня особенно сильно.
Я осторожно подошёл к кровати. Она спала, свернувшись калачиком, обнимая своего блохастика. Её волосы — длинные, светлые, с красивыми завитушками — разметались по подушке.
Я медленно, почти торжественно, взял прядь у самого затылка и вдавил в неё липкую жвачку. Размазал хорошенько, чтобы отодрать потом было почти невозможно.
Как она ревела на следующий день! До настоящей истерики, до красного, распухшего носа, до громких, захлёбывающихся соплей. Она стояла посреди своей комнаты в одной пижаме и выла так, будто я убил её любимого Пушка. Слёзы текли ручьями, а она всё пыталась пальцами выковырять эту гадость из волос, но только сильнее всё запутывала.
Меня, конечно, наказали, хотя я отпирался до последнего.
«Это не я! Откуда я знаю, кто это сделал!» — твердил я, глядя отцу прямо в глаза. Пусть сначала докажут.
Но отец был непреклонен.
Я никогда раньше не видел его таким злым: скулы напряжены, глаза потемнели. Он всё время хватался за ремень, который висел на спинке стула, и я уже приготовился к тому, что сейчас получу по полной.