- -
- 100%
- +
Пролог
Лампа под низким потолком мигнула, когда Аркадий Левин толкнул тяжёлую дверь плечом. Из коридора дохнуло хлоркой, сырой шерстью шинелей и теплом перегретой изоляции. За спиной двери сразу стало тише: праздничный город наверху не исчезал совсем, но доходил сюда тонкой, дребезжащей нитью — далёкий голос громкоговорителя, обрывок марша, звон трамвая на площади.
На ступенях ещё таял снег, принесённый с улицы. Белая вода стекала с подошв в серые канавки вдоль стены.
Левин остановился у поста.
Дежурный младший лейтенант поднялся слишком поспешно, зацепил коленом табурет и выругался вполголоса. На его шинели темнели мокрые пятна. Он был молод, с красными от холода ушами, и держал телефонную трубку так, будто боялся, что она снова зазвонит.
— Майор Левин, — представился Аркадий, хотя дежурный и без того знал его в лицо. — Где задержанный?
— В третьей. Подполковник Руденко уже там. Врач тоже.
— Кто ещё?
— Два конвоира. Капитан снаружи… то есть подполковник велел никого не пускать без доклада.
Левин снял перчатку. На пальцах остался въевшийся табачный запах. Он посмотрел на журнал поста, раскрытый перед дежурным.
— Когда доставили?
— Девятнадцать сорок. Из Сокольников. Взяли возле товарной ветки. Документы поддельные, но хорошие. Сопротивлялся… не очень. Он уже тогда еле шёл.
— Его обыскали?
— Да.
— Вещи где?
— В комнате хранения, товарищ майор. Под описью.
— Ампула?
Дежурный моргнул.
— Какая ампула?
Левин медленно поднял на него взгляд.
— Разбитая. В протоколе задержания она указана.
Младший лейтенант перелистнул листы, быстро провёл пальцем по строчкам. Его лицо изменилось.
— Там написано: стеклянный сосуд, осколки… да. Капитан сказал, похоже на лекарство. Всё положили в пакет.
— В какой пакет?
— В бумажный. Обычный.
Левин закрыл журнал ладонью.
— Никто больше к нему не прикасался?
— Не знаю, товарищ майор.
— Узнайте. Немедленно. И передайте на посты: никаких перемещений по сектору без моего распоряжения. Никого не выпускать, никого не впускать.
Дежурный замялся.
— Подполковник…
— Это не просьба.
Голос у Левина прозвучал ровно, почти негромко. Он всегда говорил так, когда внутри начинало подниматься то, чему нельзя было дать ни имени, ни хода.
Младший лейтенант вытянулся.
— Есть.
Левин пошёл по коридору.
Здесь, внизу, строили не для людей, а для дверей. Двери стояли через каждые несколько шагов: железные, обитые дерматином, с глазками, с табличками, с пустыми местами там, где таблички прежде были. За одной пахло кисло-сладким лекарством. За другой кто-то кашлянул и тут же затих. Вентиляция гудела над головой, равнодушно гоняя воздух по тесным шахтам.
Он знал этот сектор с тех пор, когда здесь ещё хранили изъятые бумаги и людей, которых не следовало держать в общих камерах. Потом бумаги уехали, люди сменились, таблички сняли. Сектор официально исчез. В коридорах остались только белёные стены, ржавые трубы и привычка не задавать вопросов.
У двери третьей комнаты стоял сержант-конвоир. Он потирал руки, хотя в коридоре было душно. На безымянном пальце у него тускло блестело кольцо. Когда Левин приблизился, сержант поспешно спрятал руку за спину.
— Фамилия? — спросил Левин.
— Грачёв, товарищ майор.
— Руки не прячьте, Грачёв. Где были после задержания?
— В машине. Потом тут. Я его придерживал, когда снимали пальто.
— Голыми руками?
Сержант посмотрел на свои ладони.
— В перчатках. Потом… один раз снял. Он в стену ударился, кровь на воротнике была. Но я не трогал. То есть трогал одежду.
— Ран на руках нет?
Грачёв разжал пальцы. Кожа на костяшках была сухой, местами треснувшей от мороза, но свежих повреждений Левин не увидел.
— Нет, товарищ майор.
— Перчатки не выбрасывать. Снять, положить отдельно. Никому не передавать.
— Есть.
Из-за двери донёсся чужой голос — хриплый, сорванный, говоривший по-немецки.
— Wasser… bitte… nicht das Licht…
Вода. Пожалуйста. Не свет.
Левин машинально поправил расстёгнутый воротник гимнастёрки. Он не спал с предыдущей ночи, и щетина на щеках неприятно тянула кожу. Вызов пришёл во второй половине дня, когда на улицах уже развернули красные полотнища и перекрыли движение. Сначала говорили о немецком связном. Потом — о микрофильме. Потом в телефонной трубке прозвучало одно слово, произнесённое незнакомым человеком с плохой дикцией: Nachtrot.
Он приехал быстрее, чем позволяли перекрытые улицы.
Левин кивнул Грачёву и вошёл.
Комната была маленькой: железная койка у дальней стены, стол, два стула, раковина с мутным пятном под краном. В верхней части стены — стекло наблюдения, за которым горел желтоватый свет соседнего помещения. На столе стояла лампа с зелёным абажуром, папка, чернильница и стакан воды, к которому никто не притронулся.
Подполковник Руденко сидел боком к столу, сняв китель и закатав рукава рубашки. Шея у него была короткая и сильная; седина уже пробивалась у висков. Он не выглядел раздражённым, но карандаш в его пальцах переломился пополам.
У койки склонился врач — худой парень в белом халате, который был ему велик. Врач держал запястье задержанного двумя пальцами и смотрел на часы.
Сам задержанный лежал на спине, стянутый ремнями поперёк груди и бёдер. Его пальто валялось в углу, мокрое и тяжёлое, с засохшей грязью на полах. Рубашка на нём была расстёгнута до груди; кожа блестела от пота, но губы потрескались, посинели по краям. Он щурился от света и часто, судорожно сглатывал.
Левин увидел его глаза и остановился.
Зрачки были неровными. Один почти не реагировал на лампу. Второй сужался медленно, с опозданием. Белки налились кровью, веки дрожали.
Он слишком хорошо помнил такие глаза.
Не лицо — лица менялись. Возраст, волосы, язык, форма на воротнике. Но глаза оставались одинаковыми: раздражёнными светом, воспалёнными, потерявшими правильную связь с тем, что видели.
— Ну наконец-то, — сказал Руденко. — Ваш немец утверждает, что не знает русского, а потом просит воды без акцента. Профессионал.
— Он не мой, — ответил Левин.
— Пока он ничей. И это меня не устраивает.
Врач выпрямился.
— Товарищ подполковник, температура сорок и две. Пульс частый, неритмичный. Рефлексы…
— Доктор, — перебил Руденко, — если вы хотите сказать, что он нездоров, мы это уже заметили.
Молодой врач покраснел.
— Я хочу сказать, он не похож на обычного раненого или отравленного. У него сильное обезвоживание, светобоязнь, спутанность сознания. И ещё… мышцы. Непроизвольные сокращения.
Левин подошёл ближе, но не к койке — к столу. Он взял карандаш, который уцелел у Руденко, и подвинул к себе папку.
— Имя?
Руденко взглянул на первый лист.
— При нём документов на имя Карла Мейера. Документы, разумеется, подложные. В кармане шифроблокнот, микрофильм и обрывок карты. Умудрился раздавить какую-то ампулу. Видимо, когда его брали.
— Где вещи?
— В соседней. Что с вами, Левин?
Аркадий не ответил. Он перелистнул опись. Бумага была ещё влажной в нижнем углу, где её, вероятно, держали мокрой рукой. «Ампула стеклянная, прозрачная, с остатками вязкой жидкости красновато-бурого цвета». «Следы вещества на внутренней стороне кармана». «Рукава пальто загрязнены кровью».
Он поднял глаза на врача.
— Вы осматривали ему руки?
— Да.
— Раны?
Врач помедлил.
— На правой ладони порез. Старый, но снова раскрылся. На предплечье две глубокие царапины. Не свежие. По меньшей мере сутки.
— Он говорил, откуда они?
— Нет.
— Он говорил хоть что-нибудь связное?
Врач посмотрел на Руденко, потом на задержанного.
— Повторял одно слово. Я не знаю немецкого.
— Nachtrot, — сказал Левин.
Лежавший на койке человек вздрогнул всем телом. Его голова повернулась на звук. Он открыл глаза шире, и в них на секунду появилось что-то человеческое, отчаянно ясное.
— Nein, — прошептал он. — Nein… nicht sagen.
— Как вас зовут? — спросил Левин по-немецки.
Немец облизнул сухие губы.
— Ich… ich weiß nicht.
— Вы помните, откуда прибыли?
— Der Zug. Nein. Kein Zug. Der Wald… Schnee… die Brücke.
Лес. Снег. Мост.
— Из Германии?
Человек зажмурился. По виску у него побежала капля пота.
— Nicht öffnen.
— Что не открывать?
— Die Dose. Nicht… das Glas. Nicht anfassen.
— Ампулу?
Тот резко дёрнулся в ремнях. Железная койка скрипнула по полу.
— Nachtrot!
Слово вылетело из него не как ответ, а как крик боли.
Руденко наклонился вперёд.
— Вот. Вот это уже похоже на разговор. Что такое Nachtrot?
Левин повернулся к нему.
— Подполковник, прекратите допрос.
Руденко медленно расправил бумажную полоску, оставшуюся от карандаша.
— Простите?
— Немедленно прекратите. Закройте сектор. Прекратите перемещения между помещениями. Вызовите санитарную группу с защитными средствами.
— Какие ещё средства? — Руденко усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — У нас не холера в казарме, майор. У нас задержанный с температурой и материалами чужой разведки.
— Я не буду вам лгать: я не знаю, что именно в ампуле. Но я знаю это название. И знаю признаки.
— Вы видели эту болезнь?
Левин положил ладони на стол. Кожа под пальцами почувствовала шероховатость старого дерева, врезанные кем-то линии, липкое пятно чернил.
— В конце войны я видел документы. И людей, которых пытались описать этими документами.
— Документы — это не диагноз.
— Нет. Но сейчас важнее другое. Никто не должен касаться его крови, слюны, одежды или осколков без защиты. И никто не должен выходить из этого коридора.
Врач переводил взгляд с одного на другого.
— Товарищ майор, если это инфекция, мне нужно знать путь передачи.
— Контакт с биологическим материалом. Глубокие повреждения кожи. Слизистые. Не подходите к нему вплотную. Не трогайте его без необходимости.
Руденко выпрямился.
— Вы предлагаете бросить нам единственного свидетеля? Он доставил микрофильм через границу, пришёл к точке связи и почти погиб, чтобы передать материалы. Значит, он знает маршрут. Знает людей. Может, знает, кто здесь его ждал.
— Возможно.
— А вы хотите запереть его и ждать санитаров, которых ещё неизвестно сколько искать в праздничный вечер.
— Да.
— Вы понимаете, что отвечаете за это решение?
Левин посмотрел на подполковника. Руденко был не из тех, кто наслаждался чужой властью. Он просто знал цену промедлению. Левин видел таких людей много раз: они умели быстро решать, умели подписывать, умели потом не вспоминать, как дрогнула рука у человека напротив.
И сам он был одним из них.
— Понимаю, — сказал он. — Поэтому и говорю.
Немец застонал. Его лицо свело судорогой, рот открылся, но воздуха будто не хватало. Врач шагнул к койке.
— Не ближе, — резко сказал Левин.
Врач остановился.
— Но он задыхается.
— Наблюдайте.
— Наблюдать? Товарищ майор, я врач.
— Возьмите резиновые перчатки. Маску. Халат. Хоть что-нибудь.
— В шкафу только обычные…
— Возьмите.
Врач кивнул и торопливо направился к шкафчику у двери. Один из конвоиров, стоявших в углу, сдвинулся с места. Это был не Грачёв, а второй — старше, с худым лицом и тёмными кругами под глазами. Левин заметил, что у него на внутренней стороне манжеты белеет нитка: жена или мать недавно штопала рукав, неудачно подобрав цвет.
— Как фамилия? — спросил Левин.
— Семёнов, товарищ майор.
— Отойдите от койки на два шага. Оба.
— Есть.
Семёнов подчинился не сразу: взгляд его задержался на лице задержанного. Вероятно, он решил, что немцу стало плохо и тот сейчас умрёт. За годы службы Левин видел, как быстро чужая смерть превращается для конвоира в обычную работу: расстегнуть ремни, доложить, оформить. Не жестокость. Защита.
Немец вдруг заговорил снова — быстро, почти беззвучно.
— Waldhaus… Waldhaus ist offen…
Карандашный обломок выпал у Руденко из пальцев.
Левин не взял его.
Waldhaus.
На мгновение перед глазами встал не подвал Лубянки, а слишком чистый бланк, немецкие литеры, напечатанные чёрной краской. Печать в углу. Строка с названием, которое тогда перевели сухо и небрежно: «Лесной дом». Потом — шахтный коридор под холмом, мокрый камень, запах карболки, который не мог перебить запах железа.
Он заставил себя вернуться к койке.
— Где Waldhaus? — спросил он по-немецки.
Человек смотрел в потолок.
— Unter dem Haus… kein Haus. Nur Türen. Immer Türen.
Под домом. Не дом. Только двери. Всё время двери.
— Кто вас отправил?
Губы немца затряслись.
— Falk…
Левин наклонился на несколько сантиметров, не больше.
— Конрад Фальк?
Задержанный дёрнул головой, будто имя ударило его.
— Nein. Ja. Ich… er ist nicht… — Он закашлялся, сухо, с надрывом. — Die siebte.
Руденко быстро подался вперёд.
— Что он сказал?
Левин не ответил.
Внутри у него что-то сжалось и тут же стало холодным, рабочим. Соколова не должна была оказаться рядом с этой историей. Никто не должен был произносить это число здесь, в Москве, в подвале, где пахло мокрыми шинелями и хлоркой.
— Повторите, — сказал он по-немецки.
Немец перевёл на него взгляд. В глазах появилась мутная злость.
— Die siebte lebt.
Седьмая жива.
— Где она?
Но человек уже не слышал вопроса. Он заговорил с кем-то другим, на другом конце памяти.
— Nicht die Kinder… Bitte. Nicht wieder.
Не дети. Пожалуйста. Только не снова.
Руденко встал.
— Левин.
— Нужна изоляция, — сказал Аркадий, не оборачиваясь. — Сейчас.
— Что значит «седьмая»?
— Не знаю.
Ложь была короткой и привычной. От неё стало хуже, чем от правды.
— Вы слишком быстро начали не знать, — тихо заметил подполковник.
— Послушайте. Я понимаю, что вы хотите получить. Я хочу того же. Но если мы ошибёмся, здесь не останется никого, кто задаст следующий вопрос.
Руденко шагнул к нему.
— Вы не имеете права закрывать сектор по воспоминаниям о немецких бумагах.
— Тогда закройте на основании состояния задержанного. Высокая температура. Неясная инфекция. Контакт с кровью. Вам хватит формулировок?
Врач вернулся, натягивая резиновые перчатки. Одна перчатка была велика и собиралась складками у запястья. На лице у него сидела марлевая маска, завязанная слишком туго.
— Товарищ майор, он становится цианотичным. Я должен проверить дыхание.
Левин посмотрел на немца.
Тот уже не стонал. Грудь перестала подниматься. Голова съехала набок. Ремень на груди медленно ослаб, потому что тело обмякло.
Секунда прошла. Потом ещё одна.
Врач бросился к койке.
— Стойте, — сказал Левин.
Врач не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Он наклонился, поднёс пальцы к шее задержанного, потом припал ухом к груди.
— Пульса нет, — выдохнул он. — Семёнов, помогите расстегнуть ремень.
Семёнов подошёл с левой стороны койки. Его рука потянулась к пряжке на груди немца.
Левин увидел, как на шее задержанного дрогнула жила.
— Семёнов, назад!
Конвоир вскинул голову.
— Что?
Немец открыл глаза.
Не резко — в этом было самое страшное. Веки поднялись медленно, тяжело, и взгляд сначала скользнул по потолку, по лампе, по лицу врача. Потом остановился на руке Семёнова у ремня.
Семёнов отдёрнул пальцы.
— Товарищ…
Ремень на груди лопнул не от силы, а от того, что пряжка была уже расстёгнута наполовину. Немец приподнялся так быстро, что врач отшатнулся и ударился спиной о стол. Койка скрежетнула ножками.
Семёнов попытался схватить его за плечо. Немец вцепился в его запястье обеими руками.
— Уберите его! — крикнул врач.
Левин уже двигался.
Немец не смотрел на Семёнова как на человека. Его лицо было перекошено судорогой, зубы скрипнули. Семёнов рванулся, ударил свободной рукой, но задержанный держал его с неожиданной, сухой силой. Потом притянул к себе и впился зубами в шею у края воротника.
Семёнов закричал коротко, сдавленно. Не от боли даже — от неожиданности. Он ударил затылком о стену, вырвался, прижав ладонь к шее. Между пальцами сразу проступила кровь.
— Дверь! — приказал Левин. — Закрыть дверь!
Грачёв, стоявший снаружи, не мог услышать. Второй конвоир — тот, которого Левин прежде не заметил у стекла наблюдения, — рванулся к выходу. Немец спрыгнул с койки, запутался ногой в ремне, упал на колено, но тут же поднялся.
Врач стоял у стола, белый поверх маски.
— У него не было пульса…
— К стене! — Левин выхватил пистолет.
Руденко схватил Семёнова за локоть и потянул к двери.
— Выводи раненого!
— Никого не выводить! — голос Левина прозвучал так резко, что Руденко замер. — Он укушен. Назад. Все назад.
Немец повернулся к ним.
В его движениях не было ничего сверхъестественного. Он шатался. Правая нога подволакивалась, лицо блестело от пота, дыхание вырывалось хрипами. Но в нём исчезло то, что заставляет человека остановиться перед другим человеком: сомнение, речь, узнавание.
Он сделал шаг к врачу.
Врач попятился, задел локтем стакан. Вода разлилась по столу, стекло упало на пол и разбилось.
— Не бегите, — сказал Левин. — Стойте.
Немец бросился.
Врач успел отскочить в сторону. Плечо задержанного врезалось в край стола. Папка, чернильница, листы полетели на пол. Чёрные чернила растеклись по листу описи, смешались с водой.
Руденко ударил немца табуретом в висок. Удар был сильный, глухой. Голова задержанного мотнулась, он рухнул на одно колено.
— Связать его! — сказал Руденко.
— Нет! — Левин держал пистолет двумя руками. — Отойти от него.
Подполковник тяжело дышал.
— Он один. Нас пятеро.
— Нас четверо и раненый. Не подходите.
Немец медленно поднял голову. Из уголка рта тянулась тонкая красная нить. Он посмотрел на Левина.
Аркадий узнал выражение. Не в нём самом, не в конкретном лице — в архивной фотографии, сделанной чужой рукой. Там был человек, привязанный к столу. Под снимком значились температура, время, реакция на свет. В графе «речь» стояло одно слово: утрачена.
Он слишком долго надеялся, что прошлое останется в папках.
Немец выпрямился.
— Аркадий! — крикнул врач.
Левин не помнил, называл ли кто-то его по имени. Возможно, врач просто хотел сказать «товарищ майор» и не успел.
Задержанный прыгнул не на него. Он рванулся к двери, где стоял Семёнов, согнувшийся и прижимавший к шее платок.
Левин выстрелил.
Первый выстрел ударил по комнате громче, чем должен был. В замкнутом помещении звук не ушёл, а остался в ушах дрожью. Пуля вошла задержанному в грудь. Его отбросило к стене, он сполз, но тут же попытался подняться.
Руденко выругался.
Левин выстрелил второй раз.
Немец рухнул на пол у двери, лицом к плитке. Его руки ещё несколько секунд скребли по полу. Потом одна ладонь разжалась. Пальцы легли на осколок стакана.
Никто не двигался.
Вентиляция продолжала гудеть. За стеной, в коридоре, кто-то дёрнул ручку двери.
— Откройте! Что там? — донёсся голос Грачёва.
— Не открывать! — крикнул Левин. — Никому не открывать!
Семёнов медленно сел на пол, прислонившись к двери. Его платок пропитался кровью. Кровь стекала на воротник, за шиворот, тёмными каплями падала на плитку.
— Товарищ майор, — сказал он. — Он меня… он…
— Я вижу.
— Это ничего. Наверное, ничего. Он грязный был, да. Но я…
— Семёнов, не трогайте лицо. Руку от шеи не убирайте.
— У меня дома жена, — сказал тот. — Сын болеет уже вторую неделю. Кашель. Я завтра должен был лекарство…
Он замолчал, потому что слова вдруг перестали складываться.
Врач стоял у стола, стиснув в кулаке резиновые перчатки. Одна слетела и лежала на полу, наполовину в чернилах.
— Он был мёртв, — прошептал врач. — Я проверял. У него не было пульса.
— Он не был мёртв, — сказал Левин.
Руденко посмотрел на тело у двери, затем на Семёнова.
— Что это за болезнь?
Левин опустил пистолет, но не убрал его.
Порох пах резко, почти сладко. Он смешался с хлоркой, кровью, сырым пальто. На манжете Левина темнело пятно: он не помнил, когда задел стол.
— Я не знаю, как она называется по нашим документам, — ответил он. — Но немецкое название вы слышали.
— Nachtrot?
— Да.
Руденко провёл ладонью по лицу. На его щеке осталась тонкая чёрная полоса от чернил — он, вероятно, задел стол во время удара табуретом.
— И что теперь?
Левин посмотрел на врача.
— Доктор, вы сможете подготовить отдельное помещение?
Тот сглотнул.
— Здесь нет… для такого нет отдельных помещений.
— Есть архивная камера в конце коридора. Два замка, бетонная дверь. Там можно поставить койку.
— Там холодно.
— Будет теплее, чем в морге.
Врач вздрогнул.
— Он жив, — добавил Левин. — И пока будет жив, его надо держать отдельно. Вы не приближаетесь к ране без защиты. Не прикасаетесь к крови. Не даёте ему пить из общей посуды. Ничего не выносите из комнаты.
— А помочь ему?
Левин посмотрел на Семёнова.
Тот уже дышал чаще. Не от болезни — от страха и боли. Но Левин знал, как быстро страх может смениться жаром, жар — спутанной речью, а потом тем, чего нельзя остановить словами.
— Поможете, — сказал он. — Сделаете всё, что можете. Но сначала — изоляция.
Руденко подошёл к двери и посмотрел на Левина.
— Я возьму людей.
— Нет. Людей в комнату не приводить. Пусть принесут носилки и оставят в коридоре. Через пост передайте: закрыть оба конца сектора. Вентиляционный проход перекрыть, если возможно. Все, кто был в контакте с задержанным или его вещами, остаются здесь.
— Вы отдаёте распоряжения через мою голову.
— Сейчас важнее другое.
Подполковник стиснул челюсти. Несколько секунд он ничего не говорил. Затем кивнул.
— Хорошо. Но связь с руководством будет через меня.
— Согласен.
— И вы объясните мне всё, что знаете.
— Объясню, когда у нас будут закрыты двери.
Руденко открыл рот, собираясь возразить, но за стеклом наблюдения мелькнуло лицо Грачёва. Сержант прижался к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит. На его пальце снова блеснуло кольцо.
Руденко отвернулся и ударил кулаком в дверь.
— Грачёв! Слушай приказ. Коридор закрыть с обеих сторон. Никого не выпускать. Вызови оперативного дежурного, санитарную группу и начальника охраны. Скажи: аварийная изоляция. Повторяю — аварийная изоляция. Понял?
— Понял, товарищ подполковник.
— И не снимай перчаток!
— Есть.
Шаги удалились. В коридоре зазвенел телефон.
Левин подошёл к телу немца, остановился в двух шагах. Пуля прошла ровно. Он не испытывал облегчения. Только усталость, густую и тяжёлую, как мокрая шинель на плечах.
На полу, возле вытянутой руки курьера, лежал клочок бумаги. Он выпал из папки при падении. Край был испачкан чернилами, но в центре сохранились несколько строк, написанных мелким немецким почерком.
Левин наклонился, не касаясь бумаги.
WALDHAUS.
Ниже — цифры. Координаты, возможно. Или шифр. Потом знакомые инициалы: K. F.
И ещё одно слово, выведенное нажимом, от которого бумага почти прорвалась:
SIEBEN.
Семь.
Левин выпрямился.
— Руденко.
Подполковник обернулся от двери.
— Что?
— Вещи задержанного. Где они?
— В соседней комнате хранения.
— Её закрыли?
— Пока нет.
Левин ощутил, как у него похолодели пальцы. Он не позволил себе взглянуть на врача: тот и без того был на грани.
— Закрыть немедленно. Никому не входить. Пакет с ампулой не трогать. Не переносить. Не вскрывать.
— Я уже понял, что вы боитесь этой ампулы.
— Я боюсь не ампулы. Я боюсь того, что с ней сделали до нас.
Руденко посмотрел на мёртвого курьера.
— Он сказал про седьмую. Это имеет отношение к вашему отделу?
Вопрос был задан негромко. Почти деловым тоном. Тем хуже.
Левин почувствовал привкус табака во рту. Перед внутренним взглядом возникла картотека, ровные ряды папок, подписи, которые он сам когда-то поставил. Потом — лицо Веры Соколовой, мельком увиденное несколько недель назад в коридоре института: собранное, усталое, с прядью волос, выбившейся из-под платка. Она тогда спросила его о каком-то разрешении так спокойно, что он ответил слишком быстро и ушёл, не оглядываясь.
Он думал, что успеет.