Катя Победа

Синяя кровь

“Ничем, помимо правды, я не соблазняю”.

____________________

Я прибыл! С чего бы начать? Думаю, будет правильно хорошенько осмотреться. Где я? Так‑так… Москва, вокзал, грусть. Дислокация понятна.

Смотрю по сторонам. Местечко, конечно, так себе — не эрмитажно. Хотя тоже старья полно: стены старые, люди в основном тоже. По крайней мере, выглядят они старыми. Возникает ощущение, будто все поезда с вокзала едут в дом престарелых. Да, распад частиц на лицах ярко выражен. Что тут скажешь — энтропия. Не эрмитажно…

А народу‑то сколько! Все снуют туда‑сюда, туда‑сюда. Картина маслом под названием «Постапокалиптическая эвакуация». Народу полно, а людей не вижу. Надо срочно бежать из этой психушки.

Куда же податься пилигриму? Может, в центр? Там слишком тесно и шумно — дышать нечем. Тогда на окраину? Там слишком скучно и бедно — смотреть не на что.

— Эй, человек! Человек! Куда податься туристу, не подскажешь места?

Ясно. Не подскажет. Он и не слышит меня. Не слышит ни меня, ни жизни. Он весь в телефоне. Эти, как их там, телефонные зомби — плоды научного прорыва.

Вот человек маленький, бежит прямо на меня. Девочка, рост — сантиметров семьдесят, на голове — два больших белых банта в косичках. Красные туфельки на ногах с белыми звёздочками. Симпатичный маленький человек в розовом платье, с чистым, не потрепанным рутиной лицом. В руке этого прелестного человечка — розовый воздушный шарик. И она машет им на бегу, как советский солдат красным флагом над Рейхстагом.

Я в этот момент стою задумчиво, умиротворённо на краю тротуара, никого не трогаю. Как увидел маленького человека, бегущего на меня, из опыта сразу понял: сейчас начнётся. Предвосхищённое мною «сейчас начнётся» началось.

Семидесятисантиметровый человек с белыми бантами в косичках энергично подбегает ко мне, будто мы не виделись с ней лет двадцать. Подбежав вплотную, она вытягивает руку с воздушным шариком и почти касается моего лица. Я, разумеется, понимаю дальнейший ход её действий. Жду.

Секунд на двадцать девочка притихла, а затем начала водить шариком в руке из стороны в сторону — то вправо, то влево. Не двигаюсь. Думаю: «Молодец, смышлёная». А её рука продолжает, как маятник: вправо‑влево, вправо‑влево. Делает она это, надо сказать, с серьёзным видом, старательно, и в предвкушении ждёт моей реакции — чтобы я водил глазами за шариком туда‑сюда, вправо‑влево.

А я сижу как вкопанный, замер, как памятник. Даже не моргаю. Смотрю, не отрываясь, прямо куда‑то вдаль, будто передо мной открылся бесконечный простор океана. А девочка упорно продолжает водить шариком из стороны в сторону прямо перед моим лицом и терпеливо ждёт своего восторга.

А мне‑то какой толк за этим надувным шариком наблюдать? Разве что подыграть ей, поводить глазами — пусть повизжит от восторга. Детский смех — штука волшебная, нектар для моего тончайшего, музыкального слуха.

В этот самый момент неожиданно подул лёгкий прохладный ветерок с востока, овевая маленького человека и устремляясь прямо на меня. Вдыхаю прохладный поток. Нежный порыв ветра подхватил аромат девочки и принёс его прямо мне в нос. Блаженство. Думаю: «Да, вот это чистота, волшебная… Ничего лишнего. Никакого распада частиц. Чистейшая первородная энергия».

Мой мозг различает и запоминает запахи лучше всего остального. Это чувство у меня прокачано до бесконечности — впрочем, как и остальные. Услышав тот или иной запах, мой мозг навсегда сохранит его в памяти вместе со всеми деталями обстоятельств того мгновения.

Наслаждаясь запахом маленького человека, я аж прищурил глаза и машинально потянулся носом к девочке. Глаза опьянели, ноздри расширились до максимума — я прекрасен. Эйфория. Так бы жил всю жизнь в этом мгновении.

Совершенно неожиданно моё счастье прерывает крик женского рода:

— Даша! Я кому говорила: не отходи от меня далеко — потеряешься

Мое эстетическое чувство улетучилось в миг. А в метре от источника крика, глубоко о чем-то думая и непринужденно рассматривая свои туфли, стоял мужчина в кепке с чемоданом в правой руке. После пронзительного «Даша!», живой человек с чемоданом шарахнулся в спасительном рывке в сторону, как жертва в последний момент, заметившая яркие фары, на всех парах летящего на нее скоростного поезда. «Бедный мужик с чемоданом», — подумал я. Трудно представить его шоковое состояние, ибо даже я находившийся метрах в пятнадцати от эпицентра, вздрогнул.

Думаю, где ж твои манеры,? Где осознанность? Тактичность? Ты же так ни в чем невиновных людей контузишь. Владельцем, пронзившего мои чуткие уши голоса, была женщина лет пятидесяти пяти. А на вид ей лет триста.

Подбегает, значит, она к девочке с шариком, берет ее за ручку и уже более спокойным но строгим тоном говорит: «Пойдем, Дашуль. Пойдем, пойдем, не подходи к нему так близко, видишь грязный какой. Бродяга».

Это она обо мне. Я ей про себя: «Да какой же я грязный, мамаша. Может, я и бродяга, но моюсь как следует раз по десять на день. Чистота у меня в генах. Может, у меня нет денег, говорю, еды или пенсии, как у тебя, но чистый я всегда. Всегда!»

А старуха всё не унимается: «Не трогай, — говорит, — его. Больной, наверное».

«В смысле — больной? — говорю опять про себя ей. — Это уж слишком, бабуля, оскорблять меня так. На себя бы посмотрела. Кто ещё из нас больной».

Ах, ладно. Не стал ей ничего возражать, не хочу унижаться. Всё равно не поймёт.

Бабушка уводит покорную внучку с шариком. А я смотрю им вслед — меня переполняет возмущение. Думаю: «Да что ж ты её, как на поводке, дышать не даёшь полной грудью? Дай жить маленькому человеку свободно! Ещё и орёшь на всю площадь — воспитатель тоже мне! Не трогай, — говорю про себя ей, — самокатящееся колесо это. Не мешай ребёнку рассекать своей нескончаемой энергией вселенную! Да не делай из неё покорного раба общества, себе подобного! Кончики моих идеальных ушей возмущены этой сценой до предела, и рот не может молчать!»

Люди полагают, что седина на висках и сморщенная кожа на шее дают им полное право расставлять приоритеты в жизни молодого поколения. Расплескавшие за многие годы свою энергию впустую, так и норовят всеми силами обуздать и подчинить молодую, чистую энергию тех, кто только начинает жить.

Зачем? В этом их главная отрада и финальное утешение: управлять и любоваться своей копией как неотделимой частью своей личности, той частью, чьи победы ещё впереди. Страстная, а порой и фанатичная надежда, что человек, рождённый ими, их копия, достигнет и добьётся того, чего они сами неустанно желали, но не могли добиться.

Новому поколению навязывают догму: «Тот, кому я дал жизнь, обязан считать правильным то, что считаю правильным я. Он должен верить в то, во что верю я». «Ты должен мне, — говорит взрослый молодому. — Я родил и вырастил тебя — и сделаю всё, чтобы ты отдал мне этот долг».

Долг — это двустороннее соглашение, образованное по доброй воле обеих сторон. По доброй воле! И никакой моральный закон не имеет в этом добровольном соглашении веса. Иначе долг становится навязанным фактом. Если навязано, значит, это насилие. Насилие аморально в принципе.

Воспитывая своих должников, родитель становится узурпатором. Человек по факту своего рождения автоматически и против воли становится, по сути, собственностью родителя. Негласный закон родителя гласит: «Всё, что я породил, принадлежит мне, и что считаю нужным, то и леплю из этого. Жизнь его, но правила мои» — вот главная установка родителя. Но однажды наступает важнейший момент в жизни молодого человека: начинает развиваться самосознание, и он объявляет бунт родителю‑узурпатору. При первых симптомах самосознания молодые ещё не осознают, но уже чувствуют, что у них есть «Я». И это самое «Я» объявляет бунт навязанной своим родителем парадигме и всем тем, кто её навязал.

Отчаянный мятеж всем, кто надел кандалы на молодое «Я» и заточил его в темницу. Бунт узурпатору, который, пользуясь ядовитым родительским правом собственности, лишил молодое «Я» свободы собственного выбора. Война отцов и детей объявлена. Борьба молодого «Я» идёт не за власть над другим, а за свободу от другого.

Ой, ну как же они тут шумят всё‑таки! Шум отовсюду. Улей. Жужжат, не покладая рук. На чём остановилась моя мысль? Вроде даже что‑то умное удалось сказать. Эх, улетела. Эту искрящуюся мысль уже не поймать. Баста. Её величественный полёт окончен. Да и чёрт с ней — не на кафедре же философской стою, а на вокзале.

Вообще, я себя странно сейчас ощущаю. Как люди говорят, сам не свой. Какое глупое и нелепое тело я выбрал для отпуска. В этом нелепом теле мне хочется смеяться над всем и всеми.

Ладно, привыкну.

Так, ну что же делать? Самое верное решение — это взять прямо сейчас и поберечь свою хрустальную психику. Точно! Надо убираться отсюда, с этой ветхой, суетливой и, должен отметить, грустной вокзальной площади. Уж слишком здесь страдают мои эстетические чувства. Натура у меня всё‑таки тонкая, аристократическая.

Так — в центр или от центра? Что подсказывает моё безошибочное чутьё?

В центр! Кажется, это недалеко. Хочу на людей посмотреть, вдруг человека увижу. Огородами и живописными тропами не пройти. Всё посносили варвары. Пойду тротуарчиками — красиво.

Дефилирую вальяжно по тротуару, а мимо зомби телефонные снуют. Как на автопилоте. Кажется, их телефоны невидимой нитью связаны с точкой прибытия. Вот они и держат мобильник перед собой, впиваясь глазами в маленький экран, и не замечают никакой жизни вокруг. Если вдруг на их пути неожиданно образуется обрыв, туда они все и попадают вместе с телефонами. Эх, щас бы применить сверхсилу адскую, чтобы такой обрыв соорудить. Расколоть тротуарчик на две части, чтоб эти зомби туда все плюхнулись. Потом сразу — хлоп — и закрыл пропасть, восстановил тротуар. А эти с телефонами — все там, внизу, под землёй, без вай‑фая. Пусть хоть немного поговорят друг с другом, пообщаются — жизнь вспомнят.

Лавируя между прохожими, думаю: хорошо, что телефона у меня нет. А то жил бы, как они, на автопилоте, не вылезая из нереальности. Зачем мне телефон? Кому звонить? Звонить я никому не желаю. Не хочу кого‑то лишний раз беспокоить, отвлекать от жизни. Да и звонить мне некому. Как же хорошо, что мне некому звонить.

Странное существо — человек! Ничего не может в меру. Изобрели ему, значит, еду, так он либо худой, как гвоздь, потому что ест совсем мало, либо слишком много ест и не может без тяжёлого вздоха, стоя, носки надеть. Человек сам себя одеть не может без страданий? Какой ужас!

Изобрели, значит, они этот телефон с экраном. Ну пользуйся в меру, с умом: включи его, реши вопрос, выключи. Нет! Мало! Ещё надо и побольше. Побольше! Чтоб жить прямо в телефоне, утонуть в нём и умереть в нём же. Похоже, последнее действие, которое они совершают перед уходом на тот свет, — лайк кому‑то поставят или выложат пост. Когда хоронят человека, в гроб кладут самую ценную его реликвию. Так вот этих зомби с телефоном хоронить будут. Вдруг там вай-фай бесплатный.

Нет, в меру люди жить не умеют. Человеку по какой‑то сверхъестественной причине всегда мало. А когда у него чего‑то много, то всё равно не хватает. Алчность. Обожаю это истинное человеческое свойство. Если бы человек мог, он сожрал бы целую вселенную, в которой сам живёт, и этим обжорством закончил бы, сам того не желая, историю всего.

Да, кстати, есть охота. Я же почти сутки без еды. Поезда эти… Кто их придумал? Пусть застрелится. Поезд — это идеальная машина пыток, за которые люди готовы платить. Миллионами колесят по планете. М‑да… Электрический стул и то гуманнее.

Ну и голод. Прям ощущаю, как на ходу худею. Органы пищеварения не понимают, как им жить со мной дальше.

Мороженого бы сейчас. Моя слабость. Что? Да, вот нашлась у меня слабость. У меня и вторая слабость есть. Где‑то валяется. Буду, как всегда, честен перед тобой — я не идеален. Нет никаких сомнений, что слабость — это порок, а порок, мягко говоря, это плохо. Но от этой своей сладкой и холодной слабости в вафельном стаканчике я ни за что не откажусь. Вафельный стаканчик, до краёв наполненный сладкими холодными сливками с шоколадом. Эх, есть всё‑таки изобретения, за что стоит уважать человечество.

Калории заканчиваются в панике. Сейчас попробую разыскать что‑нибудь вкусненькое. Хотя бы капельку мороженого. Денег у меня нет. Хотя бы разок лизнуть холодные, сладкие сливки — и можно бороздить дальше это постапокалиптическое пространство современной урбанизации.

Кстати, вижу сквер какой‑то. Лавочки, утки плавают, люди гуляют расслабленные. Лето. На девчонках одежды немного — приятно глазам моим. Пожалуй, приземлюсь на этом бульварчике. От всей души предамся гедонизму, созерцая красивые женские тела. Да, если бы не женщины, делать на этой планете мне было бы совершенно нечего. Что вообще с этой планетой стало бы, не будь на ней женщин? Да чёрт с ней, с этой планетой, — со мной что стало бы? Мне же смотреть совсем не на что будет! Мои зелено‑голубые и, как говорят, манящие глаза остались бы без поля деятельности и напрочь потеряли бы свою актуальность.

Океан, говорят, там, в глазах моих. Бездна. Что с этим океаном стало бы, не будь женщин? Ведь глаза мне на что? Чтобы видеть. А видеть что? Правильно — красоту!

Мороженое. Они и глазом моргнуть не успеют, как я своё мороженое языком трогаю. Вот так! Короче, мне надо срочно поддаться искушению. Говорил же — слабость. Но так как натура у меня чрезвычайно скромная, говорить о своих слабостях я больше не буду.

Вот я уже, кстати, в самом центре бульвара. Обожаю быть в центре. Вижу вон девчонки на лавочке сидят и, судя по выражению их молодых лиц, о парнях беседуют. А там, чуть правее, трое парней стоят, общаются и, судя по выражению их глаз и жестам, беседуют они, как они сами их с особой нежностью называют, о телочках. Девчонки говорят о парнях, а парни — о телочках: золотой стандарт мысли человеческой.

А вот левее вижу двух мужчин постарше, в деловых костюмах и с напряжёнными лицами. Ясное дело — эти говорят о деньгах и о плохом начальстве. Эх, банальщина сплошная. А так хочется красивую мысль услышать. Людей сейчас на этом модном бульваре я вижу много, но описывать их нет никакого смысла, ибо все они мысленно заняты только двумя вещами: жалуются и вожделеют.

О! Есть сигнал. Я вижу. Вижу мороженое в женской руке. Да, пломбирчик что надо. Женщина средних лет сидит одиноко на лавочке. Выглядит она деликатно, в очках. В правой руке у неё мороженое, а в левой — книга. Что же мне делать? Судя по её увлечённости чтением и деловому виду, мои эстетические чувства и голод никак её не волнуют. Навязчиво клянчить мороженое я не стану — не в моих это традициях. Взять и наброситься с открытым настежь ртом на пломбир будет неэтично, не к моему лицу, так сказать. Интересно, а что она так увлекательно читает? Что за автор в её руке? Анализирую.

Судя по её широким и чёрным искусственным бровям, в руках у этой дамы не Толстой, а судя по её гиалуроновым, бездарно накачанным губам, варварски обсасывающим вафельный стаканчик, — не Гёте. Понятно — детективная бульварщина. Уверен, если бы у этого бездушного вафельного стаканчика был рот, он бы сейчас захохотал во весь голос от щекотки и, переполненный счастьем, умер. Интересно побывать в его шкуре. Честно признаюсь, я обожаю наблюдать, как женщины поедают мороженое. Это так эпично. Прелесть!

О, я вижу ещё мороженое! Клянусь честью, это пассажир что надо. Человек сантиметров шестидесяти высотой прогуливается с мамой за ручку по бульвару. А в его маленькой руке — моё мороженое. Чтобы заполучить этот драгоценный приз, мне придётся войти в роль. Я, конечно, не актёр, но сыграть могу не хуже. Придётся проявить всё своё знаменитое обаяние.

План такой: мне нужно медленно и изящно, как я это умею, подойти к ним поближе и дать ребёнку, этому моему маленькому спасителю, заметить меня. Тогда своей отвлечённостью на мою незаурядность малыш обратит внимание его любящей мамы. А там уже эти мои зелено‑голубые, океанические глаза, излучающие искреннее страдание и доброту души, сделают своё профессиональное дело. Метод проверенный, отработанный до идеала.

Целое мороженое ребёнок, естественно, мне не отдаст. Здесь никакие глаза не помогут. Умирать буду — не отдаст. Но вот немножечко, самую малость, чтобы мне хоть на пару раз языком его хватило, мама разрешит. Ведь это будет добрый, человеческий поступок. Такие бескорыстные поступки согревают и делают приятно на душе человека, который их совершает.

Хотя, если внимательно вдуматься, можно легко прийти к выводу, что бескорыстных поступков не бывает в природе. Уж точно не в этой вселенной. Ведь корысть — это что? Это личная выгода и ожидание её от совершённых действий.

Представим: человек проходит мимо нищего попрошайки и бросает в его грязную шляпу монетку. Это бескорыстный поступок? О нет! Да, наш прохожий в данном случае ничего не ожидает от нищего взамен этой монетки, но, совершив этот поступок, он уже получил свою личную выгоду или очень‑очень надеется, что это доброе дело ему окупится в этом мире или в ином. К тому же человеку стало теплее на душе, и он сам себя хотя бы в глубине сознания посчитал хорошим человеком. Ибо только хорошие люди помогают другим. Короче говоря, бросив монетку нищему, человек в первую очередь сделал приятно себе, а на нищего ему на самом деле плевать, так как уже через пять минут попрошайка со своей проблемой совершенно улетучился из головы прохожего. Кстати, эта искра самоудовлетворения обошлась нашему пешеходу совсем дёшево. Это, так сказать, самый экономически выгодный способ порадовать самого себя.

Или вот ещё пример. Один человек поздравляет другого тёплыми, приторными словами. Просто с головы до ног, как из ведра, обливает его лестью и дарит, как правило, дешёвый, бестолковый подарок. Это тоже бескорыстно? Ни в коем случае.

Да, в данном случае человек — например, друг, родственник или просто завистник — отдаёт, дарит подарок, не спрашивая ничего взамен. А что насчёт его ожиданий и надежд? Не будет ли человек, подаривший подарок, ожидать и надеяться на такой же поступок со стороны другого по отношению к себе любимому? «Добро возвращается», — утверждает человек. «Добро должно возвращаться. Вдвойне».

Поэтому любой добрый, казалось бы, бескорыстный поступок человек совершает в первую очередь ради себя самого, а во вторую — ради всех остальных. Как минимум хотя бы потому, что дарить подарки и льстить — это чертовски приятно. Не так ли? И очень выгодно!