Весёлые будни в тюрьме, или Как не сойти с ума за решёткой
- -
- 100%
- +
Зал выдохнул. Дядя Коля пробормотал:
— Ну хоть так.
Мандалорец отдал Феде небольшой свиток в тубусе.
— Это рекомендательное письмо от мандалорцев. На случай, если возникнут вопросы.
Федя взял свиток, посмотрел на него, потом на мандалорца, потом на кота, который теперь выглядел так, будто был готов немедленно начать курс по безопасности.
— Пойдём домой, — сказал Федя.
Они вышли из зала. На улице было свежо, ветер гнал по тротуару обрывки бумаг, а где-то вдали снова каркнул голубь.
Федя остановился, посмотрел на небо и тихо сказал:
— Ладно. Курс я пройду. Памятку выучу. Шкафы починю. Но статью про голубей я всё равно допишу. Просто теперь буду осторожнее с выводами.
Кот мяукнул, будто сказал: «Главное — не оставляй кожуру на полу».
Федя уже почти поверил, что кошмар закончился. Он стоял на ступенях суда, вдыхал уличный воздух, который теперь казался ему невероятно чистым — будто даже пыль в нём была «одобрена комиссией по безопасности». Кот тёрся о его ногу, мандалорец отдал свиток и ушёл по своим галактическим делам, а Игорь Степанович, прощаясь, даже слегка улыбнулся:
— Ну, Фёдор Иванович, считайте, что легко отделались. Курс, памятка — и живите спокойно.
— Спасибо, — выдохнул Федя. — Я теперь буду ходить и смотреть под ноги. И кружки буду ставить ровно. И шкафы… ну, в общем, всё.
Игорь Степанович кивнул, будто слышал такие клятвы уже тысячу раз и знал, что они держатся ровно три дня.
— Главное — не расслабляйтесь.
И тут из зала суда донёсся звук молоточка. Чёткий, властный, такой, что даже голуби на карнизе притихли.
Федя замер.
— Это ещё не всё, — пробормотал он.
Они вернулись в зал. Там всё выглядело точно так же: дубовые панели, тяжёлые шторы, табличка «Не трогать молоточек. Он нервный». Только теперь атмосфера стала другой — густой, как кисель, и такой, что хотелось немедленно выйти обратно, даже если на улице шёл дождь из кружек.
Судья сидела с лицом, которое больше не давало ни намёка на улыбку.
— Я должна внести уточнение к предыдущему постановлению, — произнесла она, и в зале стало тише, чем в библиотеке во время экзамена.
Федя почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев.
— Дело в том, — продолжила судья, — что в ходе совещания выяснилось: формулировка «обязательное прохождение курса» была… шуткой.
Федя моргнул.
— Какой шуткой?
— Судебной. У нас в коллегии есть традиция: в особо сложных делах сначала объявляют мягкий вариант, чтобы подсудимый расслабился. А потом…
Она постучала молоточком. Раз. Второй. Третий.
— …потом мы переходим к сути.
В зале кто-то хихикнул. Дядя Коля тут же сделал вид, что это не он.
Прокурор встал, поправил пиджак и зачитал:
— Учитывая беспрецедентную цепочку последствий, вызванных действиями подсудимого, а также потенциальную угрозу городской инфраструктуре, суд постановляет: признать Фёдора Ивановича виновным по всем пунктам обвинения.
Федя хотел сказать «но я же ничего не делал», но слова застряли где-то в горле.
— Наказание назначается следующее: семьдесят два пожизненных срока, отбываемые последовательно.
В зале повисла тишина. Даже кот в боксе перестал мурчать и уставился на судью так, будто пытался понять, можно ли это обжаловать через котолога.
— Семьдесят два… пожизненных? — переспросил Федя.
— Да. Каждый срок — за отдельное звено цепочки. За кожуру. За тележку. За столб. За вывеску. За светофор. За пробку. За недоставленный пакет. За каждую мелочь, которая пошла не так.
Федя медленно опустился на скамью. Скамья скрипнула, будто сочувствовала.
— Кроме того, — продолжил прокурор, не давая Феде опомниться, — назначается штраф.
Он сделал паузу для драматического эффекта.
— В размере одного гуголплекса долларов и девяноста девяти евро.
Федя уставился на него.
— Гуголплекс… это сколько?
— Это единица с гуголом нулей, — спокойно ответил прокурор, будто объяснял, сколько ложек сахара класть в чай.
— А гугол — это сколько?
— Десять в сотой степени.
Федя попытался это представить. У него не получилось.
— То есть… я никогда не смогу его выплатить?
— Именно, — кивнул прокурор. — Это символический штраф. Он означает, что вы должны обществу бесконечно много.
Дядя Коля в зале прошептал:
— Вот это я понимаю, справедливость.
Судья постучала молоточком ещё раз.
— Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.
Мандалорец, который всё это время стоял у стены, тихо подошёл к Феде и сказал:
— Знаешь, даже у мандалорцев не бывает таких приговоров. Обычно мы просто говорим: «Ты нарушил кодекс — уходи и не возвращайся».
Федя посмотрел на него так, будто мандалорец был его последней надеждой.
— Может, ты меня… ну, заберёшь с собой? В космос? Там хотя бы нет штрафов в гуголплекс.
Мандалорец задумался.
— У нас строгие правила насчёт должников. Но… я могу попробовать договориться.
Кот в боксе громко мяукнул. Котолог перевёл:
— Он говорит: «Даже если Федя будет должен вечно, я всё равно буду его ждать. Но пусть сначала починит шкаф».
Зал снова зашумел. Судья постучала молоточком, но на этот раз в её взгляде мелькнуло что-то подозрительно похожее на сочувствие.
— Подсудимого взять под стражу, — скомандовала она.
К Феде подошли конвоиры — солидные, спокойные, такие, что казалось, они уже сто раз слышали «да вы шутите» и давно перестали на это реагировать.
Когда его вели к выходу, мимо пронёсся сотрудник УК «Уютный двор» с папкой.
— Не забудьте, Фёдор Иванович, — крикнул он, — акт о ненадлежащем хранении предметов всё ещё в силе! Даже в тюрьме нужно соблюдать правила безопасности!
Федя не ответил. Он просто шёл, чувствуя, как реальность окончательно ускользает из рук, как та самая банановая кожура, с которой всё и началось.
На улице его ждал бронированный фургон. Рядом стоял Игорь Степанович.
— Знаете, Фёдор Иванович, — тихо сказал он, — я ведь правда думал, что вам дадут курс и памятку. Я даже сам эту формулировку предлагал.
— Почему тогда не дали? — глухо спросил Федя.
— Потому что в протоколе было написано: «шутка коллегии». А шутки коллегии — это серьёзно.
Федя кивнул. Ему уже не хотелось спорить.
Его усадили в фургон, двери захлопнулись, и машина поехала. За окном мелькали дома, деревья, голуби… и казалось, что каждый из них смотрит на Федю с каким-то особенным выражением: «Ну вот, теперь ты понял, кто тут главный».
А где-то высоко в небе, среди облаков, снова мелькнул дрон с надписью «Служба контроля за порядком». Он сделал круг над фургоном, сфотографировал его, будто фиксируя: «Да, справедливость восторжествовала. Даже если она немного странная».
Тюремный быт и его типичные будни.
Фургон ехал долго. Или Феде так казалось — время в бронированной коробке тянулось, как жвачка, которую кто-то упорно отлеплял от подошвы. За окнами мелькали пейзажи, подозрительно похожие друг на друга: одинаковые столбы, одинаковые заборы, одинаковые голуби, которые провожали фургон взглядами, будто знали, куда везут Федю.
Наконец машина остановилась. Двери распахнулись, и Федя увидел перед собой не мрачную бетонную крепость с колючей проволокой, а… здание, которое выглядело как гибрид торгового центра, санатория и офиса управляющей компании. На фасаде красовалась вывеска: «Исправительное учреждение № 42 „Бытовой порядок“». Под ней мелким шрифтом было приписано: «Соблюдайте тишину, не трогайте кнопки без разрешения и не пытайтесь спорить с турникетом — он нервный».
Конвоиры вывели Федю, провели через тот самый «нервный» турникет (он пискнул, будто обиделся, что Федя не поздоровался), и дальше начался ритуал приёма.
— Паспорт, ключи, телефон, ремень, шнурки, чувство юмора, — перечислил дежурный надзиратель, протягивая пластиковый лоток.
Федя вздохнул и начал выкладывать. Когда дело дошло до чувства юмора, он на секунду задумался.
— Его можно оставить? Оно мне пригодится.
Надзиратель посмотрел на него так, будто Федя только что попытался сдать в камеру живого хомяка.
— Нельзя. Здесь все равны. И без юмора спокойнее.
Федю переодели в робу с надписью «Осуждённый. Соблюдаю дистанцию» и повели по коридору, который был оформлен в стиле «уютный минимализм»: светло-серые стены, таблички «Не опираться», «Не прислоняться», «Даже не думайте садиться на пол без разрешения».
— Добро пожаловать в сектор «Мелкие, но системные», — сказал надзиратель, открывая дверь в общий блок. — Тут у нас те, кто не просто ошибся, а сделал это с размахом.
Блок оказался большим помещением, где на одинаковых койках сидели, стояли или задумчиво смотрели в стену люди, чьи «преступления» выглядели до смешного обыденными — и оттого ещё более абсурдными.
В углу сидел мужчина в очках, который нервно теребил край одеяла.
— Я всего лишь неправильно закрыл почтовый ящик, — тихо бормотал он. — Он щёлкнул не так. А потом из него выпали все квитанции, разлетелись по двору, и началась цепная реакция…
На соседней койке, скрестив руки, сидела женщина с гордым и одновременно усталым видом.
— Меня посадили за зонтик, — заявила она, едва Федя подошёл ближе. — Я его раскрыла в толпе. Всего на секунду! А он зацепился за рюкзак курьера, курьер врезался в тележку с пирожками, пирожки разлетелись, и кто-то поскользнулся на вишнёвой начинке. Это признали угрозой общественному порядку.
Федя кивнул, будто это было самое логичное объяснение в мире.
— А я — за банановую кожуру, — признался он.
Женщина посмотрела на него с уважением.
— Серьёзный уровень. Это уже не бытовая случайность, это почти искусство.
Тут к ним подошёл ещё один заключённый — рослый парень с добрым лицом и глазами человека, который уже смирился с абсурдом.
— Привет. Я Витя. У меня срок за то, что я случайно нажал «Печать» на принтере в МФЦ, когда там стояла очередь из ста человек. Принтер выдал сто копий одной и той же формы. С тех пор меня считают организатором бумажной эпидемии.
Федя сел на свою койку, которая тут же скрипнула, будто хотела предупредить: «Не привыкай. Тут никто не задерживается надолго… ну, кроме тех, у кого семьдесят два пожизненных».
Вечером в блоке включили «воспитательный ролик». На экране появился бодрый ведущий в костюме, который улыбался так, будто знал какой-то очень хороший секрет.
— Дорогие осуждённые! Сегодня мы поговорим о том, как правильно открывать дверь, чтобы не спровоцировать колебания воздуха, способные повлиять на работу соседних зданий.
Федя закрыл глаза.
— Это не сон, — прошептал он.
— Привыкай, — тихо сказал Витя. — Тут даже чай наливают по инструкции.
И правда: на следующее утро завтрак приносили строго по регламенту. Кашу — в контейнере с крышкой, которую нужно было открывать под углом не более 30 градусов, чтобы брызги не попали на соседа. Чай — в кружке с двойной стенкой и наклейкой «Не трясти. Возможны последствия».
После завтрака всех выстроили на плацу для утреннего построения. Надзиратели стояли в ряд, серьёзные, собранные, будто готовились объявить о начале войны, а не о расписании уборки коридоров.
Старший надзиратель поднял планшет, прокашлялся и зачитал:
— Сегодня у нас день профилактики непредвиденных обстоятельств. План такой: сначала инструктаж по безопасному использованию ложки, потом лекция «Как не стать причиной сквозняка», потом трудотерапия.
— Какая трудотерапия? — спросил кто-то из толпы.
— Будем сортировать бумажки. Те, что уже подписаны, и те, которые ещё предстоит подписать.
По рядам пробежал тихий стон.
А потом началось самое странное. В блок привели… кота. Не любого кота, а того самого — Фединого. Он шёл между двумя надзирателями, гордо подняв хвост, будто понимал, что сейчас происходит что-то важное, и он тут не просто так.
Когда кота подвели к Феде, тот чуть не расплакался от радости.
— Ты как здесь?!
Кот мяукнул, будто хотел сказать: «Меня признали потенциально осведомлённым. Пришлось пройти собеседование».
Надзиратель протянул Феде папку.
— Вот. Правила совместного содержания осуждённых и потенциально осведомлённых животных. Подпишите, что ознакомлены.
Федя подписал, не глядя.
— И ещё, — добавил надзиратель, — кот теперь официально числится вашим напарником по исправлению. Если вы нарушите режим, отвечать будете оба.
Кот посмотрел на Федю так, будто говорил: «Ты только не вздумай опять поскользнуться».
Днём была лекция. Читал её Игорь Степанович — тот самый старший специалист по нестандартным ситуациям. Он стоял у доски с мелом и говорил так, будто объяснял теорию относительности, а не правила обращения с бытовыми предметами.
— Помните: даже чашка — это потенциальный источник цепочки событий. Она может упасть, разбиться, осколок может поранить ногу, нога может захромать, хромота может привести к тому, что вы не успеете на автобус, автобус уедет без вас, а в автобусе — человек, которому вы должны были передать важную записку…
Федя слушал и думал: «Раньше я просто жил. Теперь я — звено в цепи катастроф».
После лекции была трудотерапия. Феде и Вите выдали по стопке бумаг и сказали:
— Ваша задача — проверить, все ли подписи на месте, и если нет — найти тех, кто должен подписать, и попросить их это сделать.
Витя вздохнул.
— Знаешь, что самое страшное? Тут нет ни одной бумаги, которая не порождала бы ещё десять таких же.
Они начали проверять. На третьей странице Витя замер.
— Смотри, — прошептал он, показывая Феде строчку. — Тут написано: «Подпись отсутствует. Причина: сотрудник, ответственный за подпись, находится на совещании по вопросу отсутствия подписей».
Федя посмотрел на эту строчку, потом на Витю, потом на потолок, будто надеялся увидеть там инструкцию «Что делать, если мир сошёл с ума».
— Мы никогда отсюда не выйдем, — сказал он.
— Не обязательно, — возразил Витя. — Иногда выпускают досрочно. За особые успехи в сортировке бумаг.
К вечеру Федя чувствовал себя так, будто прожил десять жизней — и все они состояли из подписей, печатей и предупреждений «Осторожно: пол может быть скользким».
Он сел на койку, обнял кота и тихо сказал:
— Знаешь, я ведь просто хотел дописать статью про голубей.
Кот уткнулся носом ему в ладонь и тихонько замурчал.
— Главное, — пробормотал Федя, — чтобы завтра не оказалось, что статья про голубей — это тоже нарушение режима. Вдруг голуби считаются «потенциальными координаторами непредвиденных обстоятельств»?
В этот момент надзиратель прошёл по блоку и выключил свет.
— Отбой. Завтра будет новый день. И новые бумаги.
Федя лёг, уставился в темноту и подумал: «Если это наказание, то оно сработало. Я больше никогда не буду ничего трогать. Вообще ничего. Пусть мир крутится сам».
Но где-то в глубине коридора снова щёлкнул турникет. Тихо, ехидно, будто шептал: «Ага. Ты так думаешь».
Утро в «Исправительном учреждении № 42 „Бытовой порядок“» начиналось не с петухов — тут вообще не держали ничего живого, что могло бы действовать без регламента, — а с объявления по громкой связи. Голос был бодрый, но строгий, будто его владелец всю жизнь тренировался звучать одновременно ободряюще и угрожающе:
— Внимание, осуждённые! Начинаем день с проверки личных вещей на предмет потенциальной опасности. Просьба не сопротивляться осмотру ложек.
Федя уже почти привык к этой реальности. Он сидел на своей койке, обнимал кота (которому официально разрешили находиться рядом, но строго-настрого запретили «использовать хвост как рычаг влияния на окружающих») и думал, что хуже быть уже не может.
И тут в блок ввели новенького.
Это был невысокий мужчина в очках, с таким видом, будто он сам до сих пор не верил, что здесь оказался. Его вели два надзирателя, причём один из них держал планшет, а второй — как будто на всякий случай — держал дистанцию.
— Располагайтесь в зоне для вновь прибывших, — сказал надзиратель, указывая на свободную койку неподалёку от Феди. — Сейчас оформим, подпишете, ознакомитесь, подтвердите, согласуете, утвердите и ещё раз подпишете.
Новенький кивнул, сел на койку, глубоко вздохнул и вдруг тихо, но отчётливо произнёс:
— Я тут за то, что слишком громко чихнул в библиотеке.
В блоке повисла тишина. Даже кот перестал мурчать и повернул голову, будто хотел переспросить: «Что, простите?»
Витя, который как раз раскладывал по стопкам бумаги (потому что сортировка бумаг была тут чем-то вроде физкультуры), замер с пачкой листов в руках.
— В библиотеке? — уточнил он.
— Да. В читальном зале. Там была абсолютная тишина. Все писали рефераты. И тут я… чихнул. Громко.
Витя медленно опустил бумаги.
— И что?
— Эхо пошло по залу. От эха дрогнула полка. От дрожания полки упала одна книга. От падения книги вздрогнула библиотекарь. От её вздоха сработал датчик движения. От датчика движения включилась система вентиляции. От вентиляции потянуло сквозняком. А от сквозняка разлетелись все рефераты.
Федя уставился на него.
— То есть… ты вызвал бумажный шторм?
— Именно, — грустно кивнул новенький. — Меня признали источником цепной реакции в замкнутом пространстве с повышенными требованиями к тишине.
Витя посмотрел на Федю, потом на новенького, потом снова на Федю.
— Знаешь, по сравнению с этим моя «бумажная эпидемия» выглядит почти прилично.
— А я — за банановую кожуру, — сказал Федя, будто представляясь на групповом сеансе терапии.
Новенький посмотрел на него с уважением.
— Серьёзный уровень. Это уже не акустика, это физика.
Кот подошёл, понюхал новенького, фыркнул, будто решил, что пахнет он «как все тут — бумагой и тревогой», и вернулся к Феде.
— Как тебя зовут? — спросил Витя.
— Сергей Петрович. Но можно просто Сергей.
— Добро пожаловать в клуб тех, кто не хотел ничего плохого, — сказал Витя. — У нас тут своя иерархия. Есть те, кто начал с мелочи и раскрутил до катастрофы, есть те, кто просто оказался не в том месте не в то время… и есть Федя, у которого семьдесят два пожизненных.
Сергей Петрович посмотрел на Федю так, будто увидел героя легенды.
— Семьдесят два?
— По одному за каждое звено цепи, — пояснил Федя.
— Впечатляет.
Тут в блок зашёл Игорь Степанович — тот самый старший специалист по нестандартным ситуациям. Сегодня он был в другой рубашке, но с тем же выражением лица «я видел всё, и это тоже было в методичке».
— Доброе утро, осуждённые, — сказал он, открывая планшет. — Сегодня у нас особое занятие. Мы будем разбирать реальные случаи возникновения непредвиденных обстоятельств. В качестве примера возьмём…
Он сделал паузу. Все напряглись.
— …случай Сергея Петровича.
Сергей Петрович побледнел.
— Мой чих?
— Да. Это прекрасный пример того, как одно неосторожное действие в чувствительной среде может привести к масштабным последствиям.
Витя наклонился к Феде и прошептал:
— Чувствительная среда — это библиотека?
— Видимо, да. Тут всё чувствительное. Даже турникет нервничает.
Игорь Степанович тем временем продолжал:
— Мы разберём акустику помещения, влияние вибраций на книжные полки, реакцию персонала и автоматизированных систем…
Пока он говорил, кот вдруг встал, потянулся, подошёл к доске, на которой Игорь Степанович рисовал схему «цепной реакции чиха», и аккуратно лапой стёр одну стрелочку.
Все замерли.
Игорь Степанович посмотрел на кота, потом на стёртую стрелочку, потом снова на кота.
— Это… вмешательство в учебный процесс, — строго сказал он.
Кот посмотрел на него, будто хотел сказать: «А ты докажи».
Надзиратель кашлянул.
— У нас есть правила насчёт стирания схем. Это считается потенциально опасным действием.
Федя быстро взял кота на руки.
— Он больше не будет. Честно.
Кот фыркнул, но не сопротивлялся.
После занятия всех снова отправили на трудотерапию — сортировать бумаги. Теперь их было втрое больше: добавились документы по делу Сергея Петровича, акты о проверке полок в библиотеке и протоколы опроса свидетелей («Да, он чихнул. Да, было громко. Да, я вздрогнул. Да, мой реферат улетел. Да, это повлияло на мою успеваемость»).
Федя сидел, перебирал листы и думал: «Раньше я боялся потерять ключи. Теперь я боюсь потерять подпись на нужной странице».
К обеду в блоке стало как-то особенно тихо. Не потому, что все молчали, а потому, что тишина тут была не просто тишиной, а регламентированной. Будто сама атмосфера знала, что если кто-то чихнёт, засмеётся или даже слишком громко вздохнёт — тут же появится новая папка с надписью «Инцидент».
И вдруг…
Чих.
Тихий, почти виноватый, но всё-таки — чих.
Все повернули головы. Сергей Петрович покраснел.
— Простите, — прошептал он. — Не удержался.
Надзиратель, который как раз проходил мимо, замер. Потом медленно достал планшет.
— Фиксирую внеплановое акустическое событие в секторе «Мелкие, но системные», — пробормотал он, водя пальцем по экрану.
Витя закрыл лицо руками.
— Нет. Только не это.
Федя посмотрел на Сергея Петровича и вдруг понял: он не злится. Он даже не раздражён. Он… сочувствует.
— Ничего, — сказал он. — Тут все мы такие. Кто-то чихнул, кто-то поскользнулся, кто-то нажал не ту кнопку. А потом мир решил, что мы — угроза порядку.