Тебе никто не поверит

Два дня. Прошло всего два дня. Я рассчитывала на долгие недели, готовилась, а в самых худших мыслях вообще допускала, что Том так и не найдёт этот проклятый ключ. А этот уличный гений управился всего за двое суток.

Но тут же, по пятам за этой триумфальной радостью, пришла вторая мысль — мне совершенно нечем ему платить.

Тяжелый отцовский кошелёк ушёл Тому в качестве первоначального задатка — все до последней монеты. Из моих личных карманных сбережений оставалась лишь жалкая горсть серебра, которой хватило бы разве что на горячие пирожки, но никак не на выкуп самого разыскиваемого магического артефакта во всей империи.

Полную оговоренную сумму, которую я самонадеянно пообещала, на которую все беспризорные дети Тома должны были сыто жить до самой весны, — мне сейчас взять было неоткуда, ведь эта сумма должна прийти из каменоломни.

Пойти и попросить у отца? Граф Ваэль любил меня без памяти, но дураком он никогда не был. Такие колоссальные деньги без веских причин не выдают даже горячо любимым дочерям. А любое моё объяснение — это неизбежные подозрения и вопросы. Лишние вопросы — это пристальное внимание Кардины. Кардина — это мой конец. Второй петли на шее Бездна мне точно не простит.

— Госпожа? — осторожно, с тревогой позвала Деб. — Вы совсем побелели.

— Всё в порядке. — Я резко встала и подошла к окну. Далеко внизу наш садовник меланхолично сгребал опавшие листья в рыжие кучи. — Деб, после обеда скажи Дорду: сегодня вечером я хочу прогуляться. Променад вдоль канала, подышать свежим воздухом перед сном. Пусть подаст повозку ровно к шести.

Деб замерла. Я отчетливо видела в мутном оконном отражении, как она нервно переминается с ноги на ногу, как судорожно мнёт в руках белый край своего передника.

— Госпожа... вы ведь едете вовсе не на променад.

— Не на променад, — спокойно согласилась я. — М сегодня я должна быть одна.

Она явно хотела горячо возразить — я видела, как она набирает полную грудь воздуха для спора, — но всё же сдержала порыв. Только обреченно выдохнула и сказала очень тихо, глядя в пол:

— Я всё передам Дорду. И буду ждать вас у окна людской, пока вы не вернётесь. Не спорьте со мной, госпожа. Хотя бы это малое мне позвольте.

— Позволяю, — мягко ответила я.

За семейным обедом я вскользь рассказала отцу про свой вечерний моцион — главный лекарь в его любимой утренней газете как раз настоятельно советовал долгие прогулки от мигреней. Отец закивал так радостно и охотно, что мне стало почти физически стыдно за свою ложь. Кардина же плавно подняла глаза от тарелки:

— Совершенно одна, милая? Сейчас ведь уже темнеет довольно рано.

— Я буду с Дордом, матушка. Только пройдусь вдоль канала и сразу обратно. Доктора пишут, что свежий вечерний воздух...

— ...исключительно полезен для здорового цвета лица, — с идеальной улыбкой закончила за меня мачеха. — Разумеется, поезжай. Только, прошу тебя, перчатки не снимай, осенние вечера нынче очень сырые.

Перчатки не снимай.

Всегда одно и то же изящное напоминание. Раньше я, как дурочка, слышала в этих словах искреннюю материнскую заботу.

— Конечно, матушка. Как скажете.

Худой Крис преданно ждал меня у массивных ворот, как и обещал — руки глубоко в карманах, худые плечи прячутся под огромной курткой с чужого плеча, взрослые глаза щурятся на догорающий закат. Увидев мою фигуру, он молча, по-деловому кивнул и тут же бесшумно нырнул в темный переулок.

Мы проделали тот же запутанный путь: глухие проходные дворы, чужое мокрое бельё на натянутых верёвках, густой запах мокрого угля и помоев. Только теперь моё тело само инстинктивно помнило все нужные повороты, и я шагала за проводником быстро, уверенно, почти не глядя под ноги.

У входа в убежище Тома, на перевёрнутом деревянном ящике, сидела крошка Ори.

Она беззаботно болтала грязными босыми ногами и с аппетитом грызла черствый сухарь. Увидев меня — мгновенно замерла. Недоеденный сухарь так и повис в воздухе на полпути ко рту. Её огромные серые глаза смотрели на меня точно так же, как и в нашу первую встречу: абсолютно без улыбки, без капли страха, просвечивая душу насквозь.

Я аккуратно присела перед ней на корточки.

— Привет, Ори.

В ответ — настороженное молчание. Только холодный ветер шевелил её спутанные, грязные волосы.

Я залезла в глубокий карман своего дорожного плаща и достала шуршащий бумажный кулёк, свернутый аккуратной воронкой. По дороге сюда, у пестрого ярмарочного лотка, я купила пригоршню леденцов на палочках — ярко-красных, солнечных жёлтых, изумрудно-зелёных, аппетитно блестящих от застывшей сахарной глазури. И весь этот путь я берегла их от тряски, словно хрупкие хрустальные вазы.

— Это тебе.

Ори недоверчиво посмотрела на кулёк. Потом перевела взгляд на меня. Потом — снова на шуршащий кулёк. Очень осторожно, кончиками двух перепачканных в саже пальцев, словно пугливая птица, она вытащила зелёный леденец. Недоверчиво лизнула блестящий край. И блаженно зажмурилась от сладости.

И в этот момент что-то глубоко внутри меня — нечто маленькое, очень хрупкое, не имеющее совершенно никакого отношения к моим жестоким планам выживания и мести, — сжалось до боли.

Я обязательно заберу тебя отсюда, малышка. Не прямо сейчас — сейчас я сама балансирую на самом краю пропасти. Но когда у меня появится свой дом, в котором можно будет безопасно дышать, в нём обязательно найдется теплая комната для тебя. Я обещаю тебе. Слышишь? Я клянусь.

— Всё остальное — тоже тебе, — ласково сказала я вслух, ставя шуршащий кулёк рядом с ней прямо на деревянный ящик. — Поделишься сладостями с мальчишками?

Она кивнула. Один раз. Совершенно молча. И вдруг — едва заметно, лишь самым уголком перепачканных губ — робко улыбнулась.

Именно с этим крошечным, теплым чувством в груди я решительно шагнула в тёмный коридор убежища.

Том сидел на своём месте, за той же неструганой доской на строительных козлах. Прямо перед ним, в тусклом желтом круге света от масляного фонаря, лежал небольшой свёрток — размером едва ли больше мужской ладони, плотно завернутый в тёмную промасленную ткань и надежно перевязанный грубой бечёвкой.

— Госпожа Лис, — произнес он вместо приветствия. — А ты быстро обернулась.

— Это ты сработал быстро. — Я грузно опустилась на шаткий табурет. — Два дня. Я на такое даже не рассчитывала.

— Я, признаться, тоже. Нам просто сказочно повезло: тот человек, у которого этот товар осел на руках, оказался мне кое-что крупно должен. Пришлось полностью простить ему старый долг. — Том равнодушно пожал плечами. — Мои заботы, тебя они не касаются.

Он небрежным жестом подвинул тяжелый свёрток ко мне через весь стол.

— Проверяй.

Мои пальцы чуть дрогнули, когда я развязывала жесткий узел бечёвки. Я аккуратно отогнула промасленную ткань. Ключ оказался гораздо меньше, чем я себе представляла. Он был выкован из неизвестного тёмного металла — это было точно не привычное железо и не потускневшая бронза.

Это был странный, мертвый сплав с еле уловимым, глухим фиолетовым отливом, больше всего похожий на остывающий в золе уголь. И своей формой этот артефакт совершенно не походил на ключ: скорее, это был монолитный стержень, чуть изогнутый дугой, с массивным утолщением на одном конце и тремя острыми зубцами на другом. Три загнутых когтя, хищно смотрящих в одну сторону.

От этого мертвого металла тянуло обжигающим холодом даже сквозь ткань.

Ровно четыреста лет назад именно этой чудовищной вещью заперли во тьме Бездны живое существо. А всего через пять коротких месяцев именно из-за этой вещи инквизиция собиралась повесить меня.

Я решительно завернула артефакт обратно. И прямо подняла глаза на Тома.

— Том. У меня появилась большая проблема.

Он расслабленно откинулся назад на табурете и скрестил сильные руки на груди.

— Денег нет, — сказал он. Не спросил — безошибочно констатировал факт.

— Денег нет. Пока что нет.

— Пока. — Он цинично усмехнулся одними губами. — Самое любимое слово всех моих должников.

— Мне нужно немного времени. Несколько недель. Может быть, один месяц. У меня есть надежный план, и как только он сработает, я заплачу тебе далеко не ту сумму, о которой мы договаривались изначально, а втрое больше. Но именно сегодня мне платить нечем, и я не собираюсь делать вид, что это не так. — Я твердо положила ладонь на тяжелый свёрток и медленно подвинула его обратно через стол. — Поэтому я предлагаю всё честно: подержи этот артефакт у себя. Как надежный залог. Когда я принесу обещанное золото — я его заберу.

Том перевел взгляд на свёрток. Потом снова посмотрел на меня. И вдруг весело и раскатисто рассмеялся.

— Подержать у себя, — повторил он, отсмеявшись и вытирая слезу. — Госпожа, ты хоть примерно понимаешь, что именно сейчас предлагаешь? У меня в руках лежит вещь, за которую инквизиция сдерет с меня три шкуры, главный храм Истока отпустит все грехи разом, а кое-кто из очень, очень больших людей столицы отвалит столько золота, что я смогу купить себе весь этот криминальный квартал вместе со всей городской стражей. И ты на полном серьезе хочешь, чтобы я держал её под своей подушкой и смиренно ждал, пока наивная девочка из богатого дома соберет нужные монетки? — Он снисходительно покачал головой. — Мне ведь гораздо проще его просто продать, красавица. Проще, быстрее и несоизмеримо прибыльнее.

Ледяной холод прошел у меня по позвоночнику, но голос я удержала ровным.

— Проще, — спокойно согласилась я. — А теперь внимательно послушай меня. Если ты его сейчас продашь, он неизбежно уйдёт именно к тем большим людям. И ровно через полгода в этом городе начнётся такое кровавое безумие, что ни твой купленный квартал, ни твоя продажная стража, ни твоё вырученное золото не будут стоить ровным счётом ничего. А если ты его не продашь... — Я решительно подалась вперёд, прямо в желтый круг света от фонаря. — Я клянусь тебе, Том. Чем только захочешь клянусь: светлой памятью моей матери, своей собственной сохранной головой. Я обязательно заплачу тебе намного больше, чем дадут за этот кусок металла абсолютно все скупщики этого города вместе взятые. Столько, что шустрый Крис, его младший брат, крошка Ори и каждый голодный ребёнок, который живет под твоей крышей, навсегда забудут, что такое воровать хлеб. И не до какой-то там весны. На долгие годы.

— Это просто красивые слова, — отрезал он.

— Это слова, — не стала спорить я. — Но сегодня у меня денег нет.

Том замолчал. Желтое пламя в фонаре тихо и напряженно потрескивало. Где-то за тонкой кирпичной стеной хрустел сладким леденцом мой маленький серый совёнок, даже не подозревая, что сейчас речь идет и о ее будущем тоже.

Он молчал, взвешивая риски, наверное, целую бесконечную минуту. А потом вдруг решительно взял тяжелый свёрток и протянул его мне через весь стол.

— Забирай.

Я от неожиданности даже не пошевелилась.

— Но ты же только что сказал...

— Я сказал, что продать его проще. Я не говорил, что продам. — Он дернул уголком тонких губ. — Эту проклятую штуку сейчас ищут очень злые люди, госпожа, и ищут они её слишком хорошо. У меня в трущобах её найдут — это лишь вопрос времени. А вот у тебя в особняке её искать точно не догадаются: ну кто в здравом уме заподозрит благородную графскую дочку? Так что забирай товар и прячь его как можно надежнее. А деньги... — он хитро прищурился, — обещанные деньги я подожду. Я тебе верю. Сам, Бездна побери, не пойму почему, но верю. Может, всё дело в том, что Ори при тебе вдруг заговорила — а она ведь два месяца рта не открывала, я уж грешным делом думал, что девчонка немая стала. Дети в хороших людях не ошибаются. Я могу ошибаться, а они — никогда.

Я дрожащими руками приняла свёрток. Он лёг в мою ладонь тяжело, неприятно, словно этот мертвый металл тянул вниз не руку, а тяжелым грузом ложился на сердце.

— Спасибо тебе, Том. От всего сердца.

— Не стоит меня благодарить. Просто заплати вовремя. — Он снова устало откинулся в спасительную тень. — Крис будет дежурить у ворот каждый день ровно к полудню. Как только соберёшь сумму — сразу найдёшь меня. И вот ещё что, Лис. — Впервые за всё время он назвал меня просто по имени, без почтительного «госпожа». — Что бы ты там ни задумала сделать с этой штукой — сделай это очень быстро. Такие могущественные вещи категорически не любят долго лежать в пыльных тайниках. Они любят, когда их используют по прямому назначению. Я подобное магическое железо нутром чую.

Я остановилась у самой двери.

— Том.

— Чего тебе ещё?

— Малышка Ори... Пожалуйста, береги её.

— А я, по-твоему, чем здесь круглыми сутками занят? — недовольно буркнул он. — Иди уже. На улице темнеет.

Кучер Дорд преданно ждал меня в условленном месте, у кромки канала, и на моё тихое распоряжение «к старому Липовому мосту» лишь покорно тронул вожжи. Именно за это золотое качество я его так ценила: он никогда не задавал лишних вопросов.

Наша повозка мерно катилась по вечерним, пустеющим улицам. Усталые фонарщики уже шли вдоль набережной со своими длинными лесенками, и за нами по темной воде канала плавно загоралась цепочка жёлтых, дрожащих огней. Свёрток с артефактом тяжело лежал у меня на коленях. Я напряженно держала на нём обе ладони — и вовсе не потому, что боялась его уронить. Просто мне всё время казалось: стоит мне только убрать руки, и этот мертвый металл под тканью зашевелится.

Сделай это очень быстро, — так сказал Том. Я именно так и собиралась поступить. Пока разъяренные заговорщики в панике обыскивают нижний город, пока никому в здравом уме не пришло в голову посмотреть в сторону безупречного дома Ваэль, пока эта проклятая вещь не начала притягивать к себе настоящую беду, как притягивает её абсолютно всё, к чему хоть раз прикоснулась Бездна.

Повозка с мягким скрипом остановилась у въезда на мост. Я велела Дорду ждать меня здесь и решительно вышла в сырой полумрак.

Вечер выдался холодным и ясным. Резкий ветер с реки дохнул в лицо едким запахом стылой воды и тины. На западе ещё догорала узкая полоса заката густым золотом, плавно переходящим в чернильную ночную синеву.

Старинный мост был совершенно пуст: уличные фонари на нём всегда зажигали в самую последнюю очередь, и сейчас он лежал передо мной серой, безжизненной каменной дугой, ничьей землёй между двумя оживленными берегами.

Я медленно дошла ровно до середины. До любимого места, где в глубоком детстве капризно заставляла отца останавливать нашу повозку.

Вода внизу опасно ревела и завораживала, но я не подходила близко к краю.

Задубевшими от холода пальцами я размотала промасленную ткань. Ключ тяжело лёг в мою ладонь, зловеще блеснув догорающим золотом заката в сумерках.

Я с силой замахнулась. Далеко от плеча, с разворотом, всем корпусом, вкладывая в этот финальный бросок и напряженную спину, и бедро, и накопившуюся злость, и животный страх, и обе свои жизни разом.

Артефакт сорвался с ладони и ушёл в темнеющее небо — стремительно крутящийся тёмный стержень на фоне последнего золота заката, затем ниже, дальше, к самой смертоносной стремнине...

Он должен был просто упасть в бурлящие воды.

Но на середине пути, когда он описал дугу, примерно на уровне моей груди, ключ внезапно застыл. Блеснуло фиолетовое пламя, и три зубца прошлись по кругу, будто кто-то провернул ключ в замочной скважине.

Щелк!

Над рекой раздался оглушительный хруст, будто с треском лопнуло само мировое пространство. Будто кто-то всемогущий взялся за края нашей реальности и с силой развёл их в стороны.

— Нет, — в ужасе прошептала я, отступая на шаг и глядя во все глаза в пустоту перед собой. — Нет-нет-нет...

Из точки магического поворота во все стороны брызнули магические всполохи — тёмно-фиолетовые, густые и плотные, как вылитые в воду чернила. Они стремительно побежали по воздуху зияющими трещинами, расчертили осеннее небо над рекой ломаной, пульсирующей паутиной, и каждая такая трещина зловеще светилась изнутри тем парадоксальным светом, у которого по законам природы не должно быть названия: абсолютно чёрным светом, ослепительно светящейся тьмой.

Воздух над мостом угрожающе загудел. Быстрая река далеко внизу вдруг пошла неестественной рябью против своего течения. Где-то на дальнем берегу истошно, в панике залаяла и тут же жалобно заскулила собака.

Светящиеся трещины с хрустом сошлись в одну — невероятно широкую, пульсирующую вертикальную рану, пробившую реальность от самого неба до поверхности воды. И с оглушительным треском раскрылись.

За ними не было ни спящего города, ни неба, ни мерцающих звёзд. За ними была лишь абсолютная тьма. Тьма, у которой имелось свое бесконечное дно — очень, очень далеко, — и из этого дна что-то медленно поднималось. Что-то неотвратимо шло прямо ко мне. Я этого не видела — я это чувствовала: заледеневшим позвоночником, каждой клеткой кожи, корнями вставших дыбом волос.

А потом из распахнутых настежь врат бесшумно ступила нога. Человеческая нога в сапоге. За ней немедленно последовала вторая.

И в этом сияющем проёме между двумя мирами, стоя на невидимой тверди, всего в двадцати шагах от меня и в десяти саженях над бурлящей рекой, выпрямился во весь свой пугающий рост мужчина.

— Истока свет благословенный! — выдохнула я в ужасе.

Он был невероятно высоким. Густые, спутанные тёмные волосы тяжелыми прядями упали ему на лицо. Его кожа была бледной до мраморной синевы, будто… Какое “будто”! Он четыреста лет света не видел!

От этой мысли мое сердце задохнулось.

Его одежда была странной. Я никогда не видела такого кроя. Черная, с серебряной вышивкой по краю, она отличалась простотой от той, что носили столичные модники. Он непоколебимо стоял в воздухе так же спокойно и уверенно, как я стояла на каменных плитах моста, а первобытная тьма за его спиной уже медленно, нехотя сворачивалась, втягивалась обратно в трещину и беззвучно гасла.

Он медленно поднял руку и одним неспешным, хищным движением убрал спутанные волосы со своего лица. И я наконец-то воочию увидела его.

Он был невозможно, неправильно, нечеловечески красив, именно так, как бывают притягательны те смертоносные вещи, которым по всем законам природы просто не положено существовать. Резкие, аристократические скулы, благородный прямой нос, невероятно твёрдая, волевая линия челюсти. И его глаза — без единого намека на белки, без зрачков, просто два сплошных черных провала, два бездонных колодца в ту Бездну, из которой он только что шагнул в мой мир.

И ровно в эту же секунду метку на руке стегнуло болью, будто кто-то невидимый с размаху вдавил в мою кожу клеймо из раскалённого добела железа.

Я от боли задохнулась и судорожно схватилась за руку. Сквозь плотную ткань рукава, сквозь тонкую кожу перчатки этот маленький чёрный полумесяц сейчас полыхал, неистово пульсировал и яростно рвался наружу — прямо навстречу тому, кто неподвижно стоял в воздухе воздухе над Тихими Водами и, не отрываясь смотрел на меня.

Легендарный повелитель Бездны официально вернулся в этот мир.

И самой первой, кого он в этом мире встретил, оказалась я. Девушка, которая только что пыталась выбросить в бурлящую реку единственный ключ к его свободе.