- -
- 100%
- +
— Выдыхай, Том. Во-первых, я понятия не имею, как именно открываются эти проклятые Врата. А во-вторых, я совершенно точно не настолько глупа, чтобы пытаться это выяснить. Жить мне хочется ничуть не меньше твоего.
Том едва заметно, оценивающе прищурился.
— Тогда зачем он тебе сдался?
— Потому что в этом городе есть очень опасные люди, которые как раз отлично знают, как им пользоваться. И очень хотят это сделать. А если у них всё-таки получится, мы все окажемся в такой ситуации... что потерянный ключ, окажется сущим пустяком.
Том медленно потёр свой жесткий подбородок. Его длинные грязные ногти с громким скрежетом прошлись по многодневной щетине.
— Ты из знатных кровей, — это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримая констатация факта.
— Да.
— Из каких именно?
— Из таких, что за мою сохранную голову тебе отсыплют золота гораздо больше, чем ты когда-либо сможешь выручить за этот проклятый ключ. Тебе такой гарантии хватит?
Он усмехнулся.
— Деньги вперёд, — безапелляционно заявил он.
— Деньги — только после результата.
Том отрицательно покачал головой.
— Я так никогда не работаю, леди. Слишком большие риски.
— А я так никогда не плачу.
Мы снова погрузились в тяжелое, давящее молчание. Том задумчиво побарабанил своими узловатыми пальцами по неструганой доске стола. Я сидела идеально прямо, чинно сложив руки на коленях, и упрямо не отводила от него взгляда. Я прекрасно осознавала, что именно в эти самые секунды решается моя судьба: примет ли этот криминальный авторитет меня всерьёз или просто со смехом выставит за дверь.
— Поступим вот как, — прервала я затянувшуюся тишину. — Основные деньги ты получишь строго после работы. Но щедрый задаток я дам прямо сейчас.
Уверенным жестом я достала из-под полы своего плаща увесистый бархатный кошелёк, который дал мне отец. Положила его на стол и плавно развязала шелковый шнурок. Тяжелые монеты внутри тихо, но красноречиво звякнули. Том даже не прикоснулся к мешочку. Только внимательно посмотрел на блестящее содержимое. А потом снова перевел пронзительный взгляд на моё лицо.
— Здесь чистое золото, — констатировал он.
— Здесь чистое золото, — подтвердила я. — И это только задаток. Вся остальная сумма будет твоей, когда искомый ключ окажется у меня в руках.
— А сколько именно составит это твоё «остальное»?
— Ровно столько, чтобы ты, Крис, его младший брат, малышка Ори и абсолютно все дети, кто с тобой сейчас работает, могли позволить себе сыто спать и не воровать хотя бы до самой весны.
Он замолчал, глядя на меня очень долгим, пронизывающим взглядом. А затем спокойным, будничным жестом взял кошелёк и деловито убрал его со стола во внутренний карман своей потрепанной куртки.
— Ладно, убедила, — ровно сказал он. — Я хорошенько поищу. Если найду концы, то пришлю к тебе Криса. Он будет околачиваться у северных ворот каждый божий день ровно к полудню. Если же не найду никаких следов, то твой кошелёк верну в целости.
— Меня это полностью устраивает.
— И ещё одно условие. — Он чуть наклонил голову вперед, и в его глазах блеснул холодный металл. — Если ты меня по глупости обманула, и прямо сейчас за тобой по пятам идёт городская стража, то я мгновенно исчезну. И ты меня больше в этом городе не найдёшь. Нигде и никогда.
— Это абсолютно справедливо.
Он коротко кивнул и плавно встал из-за стола. Наша странная аудиенция была официально окончена. Я с облегчением поднялась с жесткого табурета и направилась к спасительной двери.
Мальчишка Крис привычно довёл меня обратно до шумной ярмарки тем же самым кривым, запутанным путём. Вынырнув из переулка, он тут же подхватил оставленную у стены полную корзину с выпечкой, коротко кивнул на прощание и стремительно умчался обратно в спасительную темноту трущоб.
У лавки с мочёными яблоками меня преданно ждала Деб. Едва она увидела мою приближающуюся фигуру в плаще, сразу выдохнула с таким невероятным облегчением, словно весь этот прошедший час дышала через раз.
— Госпожа Лиссандра! Хвала Истоку, я уже думала…
— Всё в полном порядке. Идём скорее.
Мы для отвода глаз ещё немного побродили по торговым рядам исключительно для вида, чтобы оправдать своё долгое отсутствие. На свои карманные деньги я купила отцу дорогой ароматный табак, хотя лекарь категорически запретил ему курить. Купила для Деб красивый шерстяной платок благородного серого цвета, невероятно тёплый и мягкий. Она в панике попыталась отказаться от такого дорогого подарка, но я силой сунула ей его прямо в руки и строго сказала: «Бери и не спорь, тебе нужнее». Для Кардины я взяла несколько атласных лент глубокого благородного цвета. Вскоре мы благополучно сели в повозку и покатили обратно домой.
Я напряженно молчала всю обратную дорогу. Деб тоже не проронила ни слова. Лишь когда наша повозка с грохотом въехала в родные кованые ворота, служанка предельно тихо, почти одними губами спросила:
— Госпожа… вы ведь точно знаете, что именно вы делаете?
Я устало посмотрела в её испуганные преданные глаза.
— Я искренне на это надеюсь, Деб. Очень на это надеюсь.
На следующее утро, сидя за семейным завтраком, я самым будничным тоном объявила:
— Папа, я хочу сегодня съездить по столичным храмам.
Отец мгновенно поднял голову от утренней газеты. Его глаза потеплели, словно кто-то невидимый только что зажёг внутри него яркую свечку.
— По святым храмам? — он с явным удовольствием отложил шуршащую газету в сторону. — Вот это действительно праведное дело. Давно пора было об этом подумать, лисёнок. Давно пора.
— Да, — я скромно опустила длинные ресницы, мастерски изображая благочестивую печаль. — Хочу сначала посетить главный храм трёх лучей, а потом, может быть, заехать в маленькую часовню святой Авриэль на набережной. Хочу помолиться за упокой мамы. Поставить за неё свечу.
Отец буквально расцвёл на глазах. Он вообще всегда трогательно расцветал каждый раз, когда я упоминала свою покойную мать. Это было его самым больным, самым уязвимым местом. И мне было до тошноты стыдно так цинично им пользоваться в своих целях. Но, к сожалению, не настолько стыдно, чтобы отказаться от этого плана прямо сейчас.
— Конечно поезжай, милая. Обязательно поезжай.
— Какая же ты у нас умница, — Кардина умиленно улыбнулась мне из-за своей изящной чашки. — Очень правильное, взрослое решение. Твоя бедная матушка Вивер была бы несказанно рада такому порыву.
Каждый божий раз, когда лицемерная Кардина своими губами произносила святое имя моей матери, у меня внутри что-то коротко, до боли болезненно сжималось в ком. Родное имя матери в её лживых устах звучало омерзительно, и я не знала почему меня так это раздражало.
— Благодарю вас за поддержку, матушка, — я максимально мягко и покорно улыбнулась ей в ответ. — Вы всегда так безгранично добры ко мне.
— Возьмёшь с собой Деб в качестве компаньонки?
— Конечно, матушка.
— Ну вот и хорошо, милая. Вот и славно.
Она грациозно отпила свой чай и с аппетитом вернулась к пышному бисквиту.
Ближе к полудню расторопная Деб помогала мне одеться для выезда.
— Нет, только не это, — я мягко отстранила дорогое платье, которое служанка привычно вытащила из недр шкафа. Оно было бледно-голубым, богато украшенным тонкими кружевами, идеально подходящим для светских визитов. — Я ведь еду молиться, а не на бал. Достань что-нибудь предельно простое и не слишком броское. Закрытое, тёмных тонов.
Деб понимающе кивнула.
— Тогда, может быть, то тёмно-коричневое, из плотной шерсти? У него совсем нет украшений, только строгая серая оторочка.
— Да, это подойдёт просто идеально. Неси его.
Спустя полчаса закрытая повозка выехала из кованых ворот нашего особняка и плавно покатилась по широкой столичной аллее. Кучер Дорд правил лошадьми в абсолютном молчании. Я ещё накануне строго велела ему ехать прямиком к набережной, остановиться у часовни святой Авриэль и больше ни о чем меня не спрашивать. Когда мы свернули за крутой угол и высокая каменная ограда дома Ваэлей окончательно скрылась за густыми деревьями, я решительно задёрнула плотные занавески на обоих окнах экипажа. В салоне повозки мгновенно стало полутемно и тесно.
— Деб.
— Да?
— Раздевайся. Немедленно.
В полутьме повисла недоуменная пауза.
— Простите... Что вы сказали?
— Мы прямо сейчас меняемся с тобой платьями. Давай скорее. У нас в запасе есть от силы минут десять, пока Дорд не довезет нас до набережной.
— Госпожа, я не могу... это же немыслимо…
— Деб. Пожалуйста.
Она потрясенно смотрела на меня в полутьме раскачивающейся повозки. Я отчетливо видела, как нервно ходят её напряженные скулы.
— Вы… вы правда хотите, чтобы я… надела ваше платье?
— Я хочу, чтобы ты надела моё платье, плотно накинула на плечи мой дорогой плащ, максимально низко опустила капюшон на глаза и сходила в храм. У меня уйдет примерно час. Может быть, полтора. Ты дождешься меня в храме и мы вместе вернемся в повозку.
— А что в это время будете делать вы?
— А я пойду по своим делам. Но пойду в твоём скромном платье служанки. Тихо, быстро, сделаю всё необходимое и сразу вернусь обратно.
— По своим делам, — эхом повторила она. Голос у неё снова предательски дрогнул от нарастающей паники. — Госпожа Лиссандра, умоляю, скажите мне честно, куда именно вы идёте в таком виде. Пожалуйста. Мне за вас очень страшно.
Я тяжело помедлила, взвешивая, стоит ли говорить ей правду. Потом всё же решилась:
— В очистительные купальни.
В салоне повисла мертвая тишина. Было слышно только скрип деревянных рессор. А потом Деб с силой выдохнула, выпустив воздух через нос, словно ктото невидимый с размаху ударил её кулаком прямо под дых.
— В элитные купальни?! — она от шока совершенно забыла, что нужно шептать. — Да там же… там же содержат рабов для утех! Там же сплошной разврат! Госпожа, вы в своем уме?! Какие у знатной незамужней леди вообще могут быть тайные дела в купальнях?!
— Исключительно мои личные, важные дела, Деб. И я совершенно не собираюсь делать ничего непотребного с рабами, если ты вдруг подумала об этом.
— А о чём мне ещё прикажете думать?! Молодая, невинная женщина, тайно переодевается в лохмотья служанки и среди бела дня лезет в самый известный бордель столицы… — Она в ужасе осеклась, прикрыв рот ладонью. — Ох, простите меня, госпожа. Простите за дерзость. Но я просто отказываюсь это понимать. Вы ведёте себя… вы ведёте себя невероятно странно и пугающе все эти последние дни. Я совершенно ничего не понимаю из того, что происходит!
— Ты и не должна пока ничего этого понимать. Ты должна мне просто безоговорочно доверять. Она замолчала.
Повозка мерно покачивалась на неровной каменной мостовой. Где-то снаружи громко крикнул проезжающий извозчик, ему в ответ раздалась забористая портовая ругань.
— Деб, — сказала я предельно мягко и убедительно. — Поверь, всё будет хорошо. Я точно знаю, что именно я сейчас делаю. Мне для этого нужен всего один час времени. Ты просто сходишь в храм и подождешь меня. Ничего плохого ни с тобой, ни со мной не случится.
Она колебалась ещё несколько мучительных секунд. А затем, опустив глаза, обреченно начала расстёгивать верхние мелкие пуговицы своего форменного серого платья.
— Один час, — сказала она глухим, сорванным голосом. — Запомните, госпожа: если вас не будет здесь через полтора часа — я плюну на все приказы и сама пойду в этот вертеп за вами.
— Договорились.
Мы торопливо переоделись в жуткой тесноте качающейся повозки, неловко путаясь в юбках и постоянно задевая друг друга локтями. Моё скромное тёмно-коричневое платье село на фигуру Деб на удивление неплохо. Мы были с ней примерно одного роста и телосложения, хотя служанка оказалась чуть уже меня в плечах. Её простое серое платье с крахмальным белым передником уютно пахло хозяйственным мылом. Я туго затянула тесёмки передника и тщательно собрала свои роскошные волосы в строгий пучок.
— Ну, как я тебе? — я с улыбкой повернулась к ней. Деб критически оглядела меня с ног до головы в царящем полумраке салона. — С первого взгляда вас точно не узнают, — вынесла она вердикт, чуть помедлив.
— С такой прической и без косметики у вас становится совершенно другое, простое лицо.
И хоть это не звучало, как комплимент, но мне все равно понравилось.
— Вот и славно. Именно это мне и нужно.
Повозка мягко затормозила. Мы приехали. Снаружи шумела набережная.
— Засекай время, Деб.
— Хорошо, госпожа. Удачи вам.
Я юркой тенью выскользнула из повозки на улицу, придержала дверь для Деб, а когда она пошла к храму поспешила за ней.
Небольшая часовня святой Авриэль скромно стояла на самом углу шумной набережной. Она выделялась своими чистыми белыми стенами, сверкающей на солнце медной крышей и узкими, невероятно красивыми витражными окнами. К её главному входу вела широкая, ухоженная аллея, по которой каждое утро и вечер неспешно прогуливались самые добропорядочные, богатые прихожане города.
Я огляделась, не смотрят ли на нас с Деб, а затем деловито свернула за угол часовни, юркнула в неприметную боковую улочку и прошла мимо храмовых ворот, ни на секунду не замедляя шаг.
Ровно в трёх кварталах от святого места, в глухом тупике между вечно парящей прачечной и старой, заброшенной лудильной мастерской, стояло ничем не примечательное здание из тёмного, закопченного кирпича. Приземистое, угрюмое, с плотно зашторенными от посторонних глаз окнами и единственной массивной дубовой дверью без какой-либо рекламной вывески. Над входом тускло горел дежурный фонарь с мутноватым, нечищеным стеклом. И пахло от этой закрытой двери отнюдь не мыльным раствором прачечной. Оттуда густо и призывно тянуло чем-то дурманящим, пряным, обволакивающе тёплым. Экзотическими аромамаслами, сладкими благовониями и влажным нагретым камнем.
Это и были очистительные купальни. Я без колебаний толкнула тяжелую дубовую дверь.
Сразу за порогом меня встретила банная теплынь, интимная полутьма и убаюкивающая тишина. Передо мной раскинулся длинный коридор с давяще низким потолком, полностью выложенный дорогой тёмной плиткой. Каменный пол под моими ногами был чуть влажным и скользким. В арочных нишах по стенам уютно горели свечи, но не обычные восковые, а дорогие масляные светильники с густым желтоватым пламенем. Пряный запах здесь стал многократно сильнее.
У главного входа никто не дежурил. Не было ни грозного привратника, ни охраны с лишними вопросами. Я смело шагнула глубже внутрь, и тяжелая дверь за моей спиной плавно, с мягким щелчком закрылась сама собой, мгновенно и наглухо отсекая весь шумный уличный мир.
А затем я услышала шаги. Удивительно мягкие, босые, почти беззвучно ступающие по мокрой керамической плитке. Из-за поворота освещенного коридора неспешно вышел мужчина.
Он оказался очень высоким. Я едва доставала ему макушкой до подбородка. Широкоплечий, с длинными сильными руками и густыми тёмными волосами, небрежно перехваченными простым кожаным шнурком на затылке. Его лицо было потрясающе красивым. Пожалуй, даже слишком благородно красивым для простой обслуги обители разврата. У него были высокие аристократические скулы, идеально прямой нос, умные тёмные глаза, спрятанные под тяжёлыми, волевыми бровями. На классического грубого воина-охранника он совершенно не походил. Скорее, он напоминал утонченного книжного учёного, которого по какой-то злой насмешке раздели до пояса, повязали на крепких бёдрах белоснежное льняное полотно и насильно поставили встречать похотливых гостей в элитном борделе.
На его левом обнаженном предплечье тускло поблескивал массивный бронзовый браслет. Рабский ошейник. С выгравированным фирменным знаком этих купален.
Мужчина остановился в двух шагах передо мной и чуть почтительно склонил голову, приветствуя гостью.
— Добро пожаловать в столичные очистительные купальни. Меня зовут Сайс. Я буду вашим личным проводником на сегодня.
Его голос оказался на удивление спокойным и глубоким. Он говорил ровно, с очень лёгким, интригующим незнакомым акцентом — невероятно певучим, как будто каждое произносимое слово он сначала смаковал и перекатывал во рту, прежде чем выпустить наружу.
— Здравствуйте, — коротко отозвалась я.
— Вы посещаете нас впервые? — Он окинул мою скромную одежду служанки коротким, профессиональным и абсолютно равнодушным взглядом. — Прошу простить меня, если я ошибаюсь в своих выводах.
— Вы правы. Я здесь впервые.
— В таком случае, позвольте мне проводить вас к гостевой раздевальне. При самом первом посещении нашего заведения каждому гостю бесплатно предоставляется опытный сопровождающий. Вы можете выбрать его сами, на свой изысканный вкус, и делать с ним абсолютно всё, что только пожелаете.
Я растерянно моргнула, сбитая с толку такой прямолинейностью.
— Совершенно всё?
— Абсолютно всё, госпожа, — он сказал это ровным тоном, без малейшей тени смущения, без многозначительной паузы или сальной усмешки. — Вплоть до воплощения ваших самых тайных и тёмных желаний. Это наш главный негласный принцип. В этих стенах нет ничего запретного.
Горячая, пульсирующая кровь мгновенно ударила мне в лицо, и я почувствовала, как мои щёки запылали пунцовым маковым цветом. Но я краснела вовсе не от девичьего стыда или смущения. Я краснела от закипающей, бессильной злости.
Я стояла и в упор смотрела на этого человека, объективно красивого, явно образованного и неглупого мужчину, и с горечью думала о том позорном бронзовом браслете, что сковывал его руку. О том несправедливом факте, что его наверняка привезли в это мерзкое место силой, совершенно не по его доброй воле. О том, что брошенные им слова «делать с ним абсолютно всё, что пожелаете» были вовсе не красивой рекламной метафорой для привлечения клиенток, а суровой, уродливой реальностью.
В этом заведении он был просто живой вещью. Красивой, послушной вещью для пресыщенных, скучающих богатых аристократок, которые тайком приезжали сюда предаваться разврату, и уезжали домой с извращенным чувством полнейшего «духовного очищения». Очистительные купальни. Какое же лицемерное, безупречно лживое название.
Я с трудом сглотнула подступившую к горлу злость и коротко кивнула.
— Показывайте дорогу.
Отведенная мне раздевальня оказалась совсем маленькой, но безупречно чистой и уютно тёплой. Стены были выложены приятным светлым камнем, а кафельный пол был комфортно подогрет изнутри. На простой деревянной полке меня дожидалась аккуратно сложенная белоснежная сорочка, сшитая из тончайшего, невесомого льна, длиной примерно до колен.
Сайс оставил меня в комнате одну. Я переоделась невероятно быстро, с тревогой сняв с себя платье служанки и одним движением натянув прохладную сорочку через голову. Тонкий лён сначала лёг на разгоряченное тело приятной прохладой, но затем быстро согрелся от моего тепла. Я критично посмотрела на свое отражение в настенном зеркале. Босые беззащитные ноги на тёплом камне, полупрозрачная белая ткань, под которой не было абсолютно ничего, кроме обнаженной кожи.
Мне было дико неуютно. Я чувствовала себя максимально уязвимой и беззащитной. Ощущения были примерно такие же, как тогда, когда стоишь на эшафоте, когда палач уже успел накинуть на беззащитную шею колючую пеньковую верёвку.
Я со скрипом стиснула зубы, собирая волю в кулак. И смело вышла в коридор.
Сайс терпеливо ждал меня у дверей. Он даже не попытался посмотреть на мои босые ноги, хотя в такой ситуации жадно посмотрел бы любой другой мужчина. Он просто дежурно кивнул и послушно пошёл впереди, уверенно указывая сложную дорогу.
Мы вскоре вышли в потрясающе просторный зал. Низкий сводчатый потолок, уютно коптящие масляные лампы по всему периметру стен, а у самой дальней стены выстроились в ряд широкие, удобные каменные скамьи, заботливо застеленные чистым белым полотном. И на этих скамьях сидели мужчины.
Их было человек пятнадцать. Может быть, даже около двадцати. Все они были облачены в точно такие же минималистичные белые полотна на бедрах, и все с одинаковыми позорными бронзовыми браслетами на левой руке. И абсолютно все они были невероятно красивы. Каждый по-своему: один был жгучим брюнетом с опасной, грациозной кошачьей мягкостью в широких плечах; другой — ослепительно светлым, почти пепельно-белым, очень жилистым парнем с суровым шрамом, рассекающим бровь; третий — ярким, огненно-рыжим, невероятно широкогрудым здоровяком с милыми юношескими веснушками даже на могучих ключицах. Четвёртый — совсем еще тонким, хрупким, почти мальчишеского телосложения юношей с огромными, испуганными зелёными глазами.
Они лениво посмотрели на вошедшую меня без малейшего интереса. Так совершенно не смотрят голодные мужчины на красивую полуобнаженную женщину. Так усталые, вымотанные рутиной работники смотрят на очередного, ничем не примечательного нового клиента — привычно, равнодушно и с легкой долей профессиональной скуки.
— Вы можете выбрать любого из присутствующих, — мягко подсказал Сайс, стоя у меня за спиной.
Я внимательно, оценивающе обвела весь зал долгим взглядом. А потом резко повернулась лицом к своему проводнику. Он стоял чуть позади меня, почтительно сложив сильные руки за спиной, его лицо выражало спокойствие. Он не пытался рекламировать свои услуги. Не навязывал свою кандидатуру. Он просто покорно ждал моего вердикта.
— Я выбираю вас, — твердо сказала я. — Разумеется, если вы сами не против моей компании.
Он чуть заметно, иронично приподнял густые брови, и это легкое движение стало единственным признаком, выдавшим его искреннее удивление моей вежливостью. Затем он так же равнодушно и покорно кивнул.
— Как пожелаете, госпожа. С чего именно вы предпочитаете начать сеанс? Расслабляющий массаж, горячая парная, теплые термы? Или же… — он сделал короткую, многозначительную паузу, — …вы сразу предпочитаете полное уединение в приватной комнате?
— Для начала — парная, — поспешно ответила я, обрывая его намеки.
— Тогда следуйте за мной.
Горячая парная оказалась небольшой, уютной комнатой, заботливо выложенной гладкими каменными блоками и обставленной широкими деревянными лавками. В самом темном углу на массивной железной решётке раскалились до пугающего багрового цвета круглые гранитные камни. Воздух здесь был обжигающе горячим и густым. Но мне было невероятно хорошо.
Сайс галантно усадил меня на самую верхнюю, самую жаркую лавку, а сам скромно присел на корточки у небольшого железного таза с чистой водой. В эту воду он начал методично капать какую-то жидкость из пузатого глиняного флакона — густую, тёмную эссенцию, потрясающе пахнущую свежей лесной хвоей и чем-то терпким, горьковатым.
— Сайс, — позвала я.
— Да, госпожа?
— Мы можем с вами просто откровенно поговорить? Без формальностей.
Он продолжил плавно размешивать воду в железном тазу деревянным черпаком, даже не потрудившись поднять голову.
— Вы вправе спрашивать меня в этих стенах о чём угодно. Любой ваш каприз.
— Как именно вы оказались в этом заведении?
Его сильная рука с черпаком внезапно замерла. Деревянный ковш так и застыл на полпути к раскаленным камням. Прошла одна долгая секунда. Затем вторая.
А потом он с силой, размашисто плеснул пахучую воду прямо на багровые камни. Печь угрожающе, по-змеиному зашипела. Густой, обжигающе-горячий пар с силой ударил вверх и мгновенно заволок небольшую комнату непроницаемой молочной дымкой. Сквозь эту плотную пелену пара я видела только его размытый тёмный силуэт.
— Меня взяли в плен в бою, — ответил он наконец. — Ровно пять лет назад. В кровавой битве при Карнэ. Мне тогда неудачно перебило ключицу тяжелым арбалетным болтом, я потерял сознание и упал, а после сражения меня просто подобрали мародеры. Ну а всё остальное произошло в строгом соответствии с вашими имперскими законами: пленный маг пустоты, захваченный с оружием в руках на поле боя. Официальный статус — пожизненный раб. До выкупа или до самой смерти.
Он излагал эти жуткие факты невероятно ровно, избегая кровавых подробностей, без малейшей тени жалости к себе или тоски.
— Битва при Карнэ, — задумчиво повторила я.
Я отлично знала это историческое название. Это было последнее, самое масштабное и кровопролитное сражение жестокой войны. Позорной военной кампании, которую в наших книгах пафосно и лицемерно именовали «Великим карательным походом против магов пустоты». Ровно шесть лет назад, после нападения на империю, регулярные войска нашей империи вторглись на территорию Двуречья — крошечного, мирного государства, населённого магами пустоты. И за два года беспощадной резни они стерли его с лица земли почти полностью. Древние города сожгли дотла. Мирное население рассеяли по миру. А тех несчастных, кто чудом не погиб в огне и не успел бежать — заковали в кандалы и обратили в вечное рабство.