Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона

Тяжесть. Это первое, что я почувствовала. Непробиваемая, свинцовая тяжесть во всем теле, будто меня накачали снотворным и бросили на дно колодца. Голова гудела низким, монотонным гулом, мешая собрать мысли в кучу. Я попыталась пошевелиться, но конечности не слушались, отзываясь лишь ватной слабостью.

Я не сразу открыла глаза. Сначала я прислушалась. Тишину нарушало чье-то ровное дыхание и тихий шорох ткани. Пахло сушеными травами – ромашкой, мятой и чем-то еще, горьковатым и незнакомым. Запах был настолько сильным, что вызывал приступ легкой тошноты.

Я медленно разлепила веки.

Потолок был высоким, с грубыми темными балками. Не моя квартира. Определенно не больничная палата. Я лежала в огромной кровати под колючим шерстяным одеялом. Слева от кровати, в кресле, сидел пожилой мужчина с седой бородой и внимательно изучал мое запястье, зажатое между его сухих, теплых пальцев. Его одежда была странной – простая туника из грубого полотна.

Страх подкатил к горлу липким комом. Это сон. Глупый, реалистичный сон. Так бывает.

Я скосила глаза вправо, и сердце пропустило удар.

У окна стоял мужчина. Огромный. Не просто высокий, а какой-то несоразмерно большой и широкий в плечах, глыба, перекрывающая собой тусклый свет.

Он стоял спиной ко мне, заложив руки за спину, и смотрел на унылый серый пейзаж за стеклом. От него исходила аура холодной, подавляющей силы.

Старик, державший мою руку, наконец отпустил ее. Он поднялся и с поклоном обратился к мужчине у окна.

– Пульс выровнялся, милорд. Дыхание стабильное. Худшее позади.

Мужчина медленно обернулся. И если до этого мне было просто страшно, то теперь стало по-настоящему жутко. Красивое, но жестокое лицо с резкими чертами. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. А глаза… Темные, почти черные, они смотрели на меня без капли тепла или сочувствия.

– Она очнулась, – констатировал он низким, с легкой хрипотцой голосом.

– Да, лорд Арден. Сознание возвращается, – подтвердил старик-лекарь. Он снова повернулся ко мне, и его взгляд потеплел. – Как вы себя чувствуете, миледи?

Миледи? Лорд Арден? Я точно сплю. Мозг цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый сип. Я откашлялась, и голос, который прозвучал в тишине комнаты, был не моим. Чужой.

Паника начала затапливать сознание. Я подняла руки, чтобы посмотреть на них. И замерла. Длинные тонкие пальцы, аристократически бледная кожа, ухоженные ногти. Это были не мои руки. Не руки Марии, которая вечно возилась с щелочью и маслами.

Старик, заметив мой испуганный взгляд, ободряюще улыбнулся.

– Не волнуйтесь, леди Кристен. Это последствия жара. Скоро все придет в норму.

Кристен. Он назвал меня Кристен.

Я не понимала, о чем он говорит. Да и сложно вообще было что-то понять.

Лекарь снова повернулся к лорду. Он прокашлялся, набрался смелости и произнес фразу, которая расколола мой мир на до и после.

– Осмотр подтвердил мои догадки, милорд. Никаких сомнений. Поздравляю вас. Ваша жена беременна.

Комната качнулась. Два слова прошили меня насквозь.

Жена. Беременна.

Я? Чья-то жена? Жена этого незнакомого мужчины у окна? И я… беременна? Как? Этого не может быть. Это абсурд. Бред!

Лорд не шелохнулся. Его челюсть напряглась так, что на щеке проступил желвак. Взгляд, которым он впился в меня, не содержал ни капли радости. Только холод и… что-то похожее на брезгливость.

– Вы… Вы кто такие? – надеюсь, мое лицо передает весь мой ужас.

Мужчина перевел взгляд на лекаря и вскинул бровь, а тот хмуро посмотрел на меня, подошел ближе и положил ладонь на мой лоб. Неожиданно прикосновение расслабило, и я прикрыла глаза.

– Кажется, у леди временно потеряна память. Что весьма странно, учитывая, что она просто потеряла сознание из-за духоты.

Я внимательно слушала его и даже не пыталась перебить. Моя память не была потеряна, я все еще прекрасно помнила, кто я такая, но любая информация будет не лишней.

– Что значит потеряна? – холодно спросил мужчина и вперил в меня убийственный взгляд, будто я сама сидела и вычищала все свои воспоминания из головы.

Резко стало холодно, я вцепилась слабыми пальцами в одеяло и натянула его до самого подбородка.

– Леди, что вы помните из последних событий, – мягко поинтересовался второй мужчина, но я качнула головой на его вопрос. – Может быть, из детства?

– Ничего. Я ничего не помню. И не знаю, кто вы такие.

Мужчины переглянулись, и взгляд одного из них был убийственным.

– Сделай с этим, что-нибудь.

2

– Думаю, что нам не о чем волноваться, милорд. Явных повреждений у госпожи нет, а значит потеря памяти вызвана эмоциональным потрясением или… В общем, это пройдет. Я выдам рецепт на настойку, – он потянулся к чемоданчику, выудил оттуда листок и ручку, а затем принялся что-то писать. – Пусть принимает дважды в день. Это важно. Простимулируем память и она восстановится.

Лекарь, довольный собой, собрал свою сумку и поклонившись тихо вышел. Тяжелая дверь закрылась, отрезая меня от единственного доброжелательного человека в этом странном, удушающем пространстве. Я осталась наедине с ним. С мужчиной, которого назвали моим мужем.

Тишина давила на барабанные перепонки. Он не двигался, просто стоял и смотрел. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. В нем не было любопытства или злости. Только холодное, отстраненное презрение, которое ощущалось почти физически, как ледяной сквозняк.

В груди тупо, привычно ныло. Этот фантомный спазм не принадлежал этому телу. Он был мой, родной. Последнее, что я помнила из своей жизни. Казенный голос в телефонной трубке. Слова «авария» и «несовместимые с жизнью травмы». Боль, которая была не просто душевной, а настоящей, разрывающей сердце на куски. Буквально.

Я пыталась зацепиться за реальность этой комнаты – за грубые балки на потолке, за колючее одеяло, за запах трав. Но сознание плыло, и перед глазами вставала другая картина: залитый солнцем двор, смех моего шестилетнего Алешки и фигура бывшего мужа, который уводил его к машине.

Дверь снова тихо скрипнула, и в комнату почти бесшумно вошла девушка. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Она была как луч света в этом сумрачном склепе. Копна блестящих светлых волос, огромные голубые глаза, в которых плескалось искреннее, неподдельное беспокойство.

– Дамиан? Что сказал лекарь? – спросила она, ее мелодичный голос был полон тревоги.

– Сказал она временно потеряла память и беременна, – ровно ответил Дамиан, не сводя с меня своего ледяного взгляда.

Лицо девушки на миг застыло от удивления, а затем озарилось такой чистой, светлой улыбкой, что в комнате будто стало теплее. Она всплеснула руками, ее глаза восторженно заблестели.

– Боги, какое счастье! – выдохнула она и подлетела к моей кровати. Она осторожно присела на край и взяла мою руку в свои. Ее пальцы были теплыми и нежными. – Кристен! Сестренка, ты слышала? Ты станешь мамой!

Мамой.

Это слово ударило под дых, вышибая остатки воздуха. Оно прозвучало как издевательство. Как жестокая насмешка вселенной. Я быламамой. Всего несколько часов, или дней, или вечность назад. У меня был сын. Мой Алешка. Мое солнце. Я судорожно сжала край одеяла, впиваясь в него ногтями, чтобы не закричать.

– Я… я не понимаю, – прохрипела я, и это была святая правда. Мой разум отказывался принимать этот жестокий фарс.

– Конечно, ты слаба, – тут же закивала она, ее лицо выражало глубокое сочувствие. – Столько дней испытывала жар. Не переживай, я о тебе позабочусь.

Она посмотрела на Дамиана, и ее взгляд был полон молчаливой просьбы, призывая его к состраданию. Дамиан наконец сдвинулся с места. Он подошел к кровати и навис надо мной темной скалой.

– Отдыхай, – приказал он. – Тебе понадобятся силы.

– Конечно, понадобятся! – счастливо подхватила сестра, не замечая ледяного тона. – Представляешь, Кристен? Малыш! Мы будем шить ему крохотные одеяльца, я свяжу ему пинетки… Мы будем самым лучшими тетей и мамой на свете!

Пинетки. Перед глазами вспыхнули синие сандалики, которые я купила Алешке. Он так и не успел их сносить. Я помнила его запах, когда утыкалась носом в макушку. Помнила тепло его маленького тельца, когда он засыпал у меня на руках. Это было все, что у меня осталось. И теперь эта девушка, эта сияющая, ничего не понимающая сестра, сыпала соль на мою открытую, кровоточащую рану.

Дамиан даже не посмотрел в ее сторону. Его темные глаза впились в мои, и он произнес слова, которые заставили мое остановившееся сердце умереть еще раз.

– Он не будет здесь, – его голос был ровным и безжалостным, как скальпель хирурга. – Как только он родится, его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся.

Мир вокруг меня померк. Звуки исчезли. Остались только его слова, эхом повторяющиеся в оглушенной черепной коробке.

Его. Увезут.

О нем. Позаботятся.

Это был тот же сценарий. Та же фраза, которую я услышала от пьяного бывшего мужа, когда он забирал моего сына. «Я о нем позабочусь лучше тебя!» И отобрал. Навсегда.

Счастливая улыбка сползла с лица сестры. Она резко обернулась к Дамиану, ее глаза расширились от ужаса и непонимания.

– Что? – прошептала она. – Дамиан, ты не посмеешь! Это же ребенок! Твой ребенок!

Он никак не отреагировал на ее отчаянный возглас. Не удостоил даже взглядом. Словно ее не было в комнате. Он еще раз посмотрел на меня, словно вбивая гвозди в крышку моего гроба, затем молча развернулся и вышел.

Тяжелая дверь за ним закрылась с глухим стуком, который прозвучал как приговор.

Сестра бросилась ко мне, обнимая мои плечи. Она дрожала.

– Не слушай его, Кристен, не слушай! – зашептала она мне в волосы, и я почувствовала на своей щеке ее горячие слезы. – Он не сделает этого. Он не может. Я не позволю, слышишь? Я поговорю с ним, я его убежу…

Она говорила и говорила, но я ее уже не слышала. Я смотрела на закрытую дверь, и в моей голове был только белый шум и одна-единственная, пронзительная мысль.

Это повторится снова.

Я умерла, потому что у меня отняли сына. И очнулась здесь, только для того, чтобы у меня отняли его еще раз. Это был не второй шанс. Это был мой персональный, бесконечный ад.

3

Ее слезы были настоящими. Горячие капли падали на мою щеку, смешиваясь с моими собственными, которые текли беззвучно, без всхлипов. Я чувствовала, как дрожат ее плечи, как она крепко, почти отчаянно, обнимает меня, пытаясь передать свое тепло. Она была единственным живым, теплым пятном в этом ледяном кошмаре.

– Не слушай его… не слушай… – шептала она, и ее голос срывался.

Я слушала. Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания. Они разбивались о стену белого шума, который заполнил мою голову после того, как за Дамианом закрылась дверь. Его приговор все еще висел в воздухе, холодный и окончательный. «Его отправят в Воспитательный дом Драконьего Утеса. Там о нем позаботятся».

Я о нем позабочусь. Я.

Воспоминание о голосе бывшего мужа, пьяном и самодовольном, наложилось на ледяной тон Дамиана, и они слились в один чудовищный аккорд. История повторялась с дьявольской точностью.

Я отстранилась от Леи, вытирая щеки тыльной стороной незнакомой, слишком изящной руки. Мне нужна была информация. Мне нужно было понять хотя бы канву этой пьесы, в которой мне досталась главная и самая незавидная роль.

– Что… что произошло? – мой голос прозвучал как скрип ржавой петли. – Как я здесь оказалась?

Лея посмотрела на меня с безграничным сочувствием. Ее большие голубые глаза все еще блестели от слез.

– Ты совсем ничего не помнишь? – она покачала головой, словно ругая себя. – Конечно, нет, если лекарь подтвердил. Мы гуляли в саду. День был такой теплый, ты радовалась солнцу… А потом тебе вдруг стало плохо. Ты побледнела, сказала, что кружится голова, и просто… потеряла сознание. Я так испугалась, Кристен! Едва докричалась до стражи. Тебя сразу отнесли сюда. Ты горела несколько дней.

Сад. Теплый день. Радовалась солнцу.

Это было как смотреть фильм о чужой жизни. Жизни какой-то Кристен, которая гуляла в саду. Я же в это время, наверное, умирала на полу своей пустой квартиры, прижимая к груди телефон, из которого мне сообщили, что моего Алешки больше нет.

Я снова посмотрела на свои руки. На тонкое запястье. Потрогала волосы – мягкие и шелковистые, не мои, вечно пересушенные дешевым шампунем. Я осторожно провела ладонью по своему животу. Плоскому. Я еще ничего не чувствовала, кроме легкой тошноты, но я знала. Знала, что там, внутри, уже зародилась жизнь.

И это знание не приносило радости. Оно приносило только первобытный, животный ужас.

– Не думай сейчас об этом, – мягко сказала Лея, неверно истолковав мой жест. – Не думай о его словах. Дамиан сказал это в гневе. Он не такой. То есть… он сложный, но он не чудовище. Он не отберет у тебя ребенка, я тебе обещаю.

Она верила в то, что говорила. Ее искренность была почти осязаемой. Она видела перед собой свою сестру, напуганную жестокостью мужа. Она не знала, что передо мной стоит не просто угроза. Передо мной стоял призрак моего прошлого. И я знала, на что способны такие мужчины, как Дамиан. Я знала, что их решения нерушимы, а обещания ничего не стоят.

Я не его жена. Я не Кристен. Я – женщина, у которой уже один раз отняли все. И я каким-то непостижимым образом оказалась заперта в чужом беременном теле, чтобы пережить этот ад снова.

Нет.

Мысль была тихой, но твердой, как сталь. Нет. Не в этот раз.

Друзья, в рамках литмоба хочу познакомить вам с другой историей о попаданке в беременную https://litnet.com/shrt/9e7t

Я умерла в своём мире одинокой женщиной за шестьдесят, так и не познав материнства. А очнулась в теле юной леди Оливии Райвен— и тут же услышала приговор: «Пустоцвет. Развод. Ссылка».

Муж-дракон изгнал меня в заброшенное поместье на краю света, считая бесплодной. Он не знал, что я уже ношу под сердцем его наследника.

4

Лея оставалась со мной до самого вечера. Она принесла легкий бульон, который я с трудом заставила себя проглотить, рассказывала какие-то светские сплетни, пытаясь меня отвлечь, и без умолку строила планы о том, как мы будем воспитывать малыша. Каждое ее слово о крошечных чепчиках и колыбельных было для меня пыткой, но я молча кивала, поддерживая маску слабой и напуганной женщины. Я не могла позволить ей увидеть ту ледяную пустыню, которая образовалась у меня внутри.

Когда в комнате сгустились сумерки, и служанка зажгла свечи, Лея наконец ушла, пообещав зайти утром. Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной. Я осталась одна. Наедине со своими мыслями, своим страхом и своим чужим телом.

Я медленно села в кровати. Слабость все еще окутывала меня, но разум, обожженный ужасом, работал на пределе. Я смотрела в темноту за окном, где смутно угадывались очертания деревьев, и снова и снова прокручивала в голове слова Дамиана.

«Его отправят… Там о нем позаботятся».

Каждый раз эта фраза отдавалась в груди тупой, разрывающей болью. Я вспоминала, как кричала на бывшего мужа, умоляя его не садиться за руль пьяным. Как он оттолкнул меня, усмехнулся и сказал ту же самую фразу: «Я о нем позабочусь, не лезь». Он тоже был уверен в своей правоте. В своем праве решать. И его решение стоило мне сына.

Дамиан был таким же. Таким же самоуверенным, таким же жестоким в своей правоте. Он уже все решил. И наивная вера Леи в то, что его можно переубедить, была просто смешной. Я знала этот тип мужчин. С ними нельзя договориться. От них можно только бежать.

Я опустила ладонь на живот. Такой плоский, что беременность казалась бредом. Но она была. Я чувствовала ее на каком-то подсознательном уровне. Чувствовала эту крошечную искорку жизни, которая оказалась в такой же смертельной ловушке, как и я.

В прошлой жизни я проиграла. Я была слабой. Я позволила отобрать у меня ребенка, и это меня убило. Вселенная, или кто там дергает за ниточки, дала мне второй шанс. Не на счастье. Нет, я не питала иллюзий. Она дала мне второй шанс на борьбу.

Слезы высохли. Шок прошел, уступив место чему-то другому. Холодной, как сталь, звенящей ярости. Ярости матери, у которой хотят отнять ее дитя.

Я не знала этого мира. Не знала его законов, его опасностей. Я не знала, кто такая Кристен и каких врагов она успела нажить. Я была одна, в чужом теле, запертая в доме мужчины, который меня ненавидел. Мои шансы были ничтожны.

Но я знала одно.

Я не отдам этого ребенка.

Я выживу. Я найду способ сбежать отсюда. Я рожу его вдали от этого монстра и его Драконьего Утеса. Я спрячу его, защищу, выращу. Я не позволю истории повториться. Я не допущу, чтобы еще один мой сын погиб из-за самодурства жестокого мужчины.

В груди, там, где раньше была только всепоглощающая боль утраты, зародилось новое чувство. Твердое, как камень.

Полная решимости, я откинула одеяло, чтобы впервые встать на ноги. Тело протестовало, мышцы дрожали от слабости, но я заставила себя подняться. Мне нужно было дойти до окна, осмотреться, оценить высоту. Сделать первый шаг к своему плану побега.

Я сделала несколько шатких шагов по холодному каменному полу, держась за резную спинку кровати. И тут мой взгляд упал на туалетный столик в углу комнаты, на котором стояло большое овальное зеркало.

Сердце пропустило удар. Я до сих пор не видела своего нового лица.

Медленно, как во сне, я подошла к зеркалу, цепляясь за мебель. Мои пальцы коснулись полированного дерева. Я подняла голову и заглянула в свое отражение.

И замерла, вцепившись в столик так, что побелели костяшки.

Из полумрака на меня смотрела… Лея.

5

Я стояла, вцепившись в туалетный столик, и смотрела на лицо Леи в зеркале. На своелицо. Мозг отказывался это принять. Мы были двойняшками. Идеальными копиями. Единственная опора в моем рушащемся мире, светлый образ заботливой сестры, покрылся сетью зловещих трещин.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Я резко обернулась, внутренне подобралась, готовая к защите. В проеме стояла невысокая, плотная женщина в простом сером платье служанки. Ее лицо, испещренное сеткой морщин, было хмурым и недовольным.

– Миледи, что же вы творите? Вам же велено лежать!

Она решительно вошла в комнату, и я сделала шаг назад, к стене. Я не знала, кто она, и что ей нужно. Ее властный тон не был похож на поведение обычной прислуги.

– Я просто хотела… воды, – солгала я, мой голос прозвучал ровно, без дрожи.

Женщина остановилась, окинула меня оценивающим взглядом, и ее лицо смягчилось на долю секунды.

– Я принесу. А теперь вернитесь в постель. Прошу вас. Не хватало, чтобы вы еще головой ударились, тогда память никогда не вернется.

Это была уже не команда, а просьба. Я медленно кивнула и, держась за мебель, вернулась в кровать, укрывшись одеялом как щитом. Мне хотелось сказать, что моей памяти вряд ли хоть что-то поможет, но это было бы странно.

Она принесла стакан воды, помогла мне приподняться и дождалась, пока я сделаю несколько глотков.

– Лея сказала, мне стало плохо в саду, – произнесла я, глядя ей прямо в глаза. Это был не вопрос. Это был вброс информации, проверка реакции.

Женщина поджала губы.

– Леди Лея много чего говорит, – ровным тоном ответила она, забирая у меня стакан.

От этого ответа стало не по себе.

– Почему вы мне это говорите? – спросила я прямо.

Женщина посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Потому что я ваша кормилица, леди Кристен. Я Герта. И я знаю вас обеих с рождения. А еще потому, что я устала смотреть, как она вас губит.

Кормилица. Это объясняло ее тон. И ставило ее в уникальное положение – она не просто слуга, она почти член семьи. И у нее есть право на свою правду.

Две версии. Первая, от Леи: несчастный случай, обморок от жары. Простая и логичная. Вторая, от Герты: злой умысел. Мрачная, конспирологическая, но… она объясняла бы животный ужас, который я испытывала, находясь рядом с мужем, и его ледяную ярость.

– У вас есть доказательства? – мой голос был тихим, но твердым. Я не собиралась верить на слово ни одной из них.

Герта горько усмехнулась.

– Доказательства? Какие могут быть доказательства, когда она все делает с ангельской улыбкой? Есть только мои глаза. И ваша память, если она к вам вернется.

Она наклонилась ниже, и ее шепот был похож на шелест сухих листьев.

– В тот день она принесла вам чай. В вашей любимой чашке, с васильками по ободку.

Герта замолчала, давая мне время. Я копалась в пустоте своей новой памяти, но там ничего не было. Только мои собственные, кровавые воспоминания об Алешке.

– Вы выпили его, – продолжила она, видя, что я ничего не могу вспомнить. – До дна. Потому что вы ей верили. Всегда верили. А через пять минут вас уже несли в дом без сознания.

6

Герта ушла так же тихо, как и появилась, оставив меня наедине с ее зловещими словами. Комната погрузилась в тишину, но в моей голове бушевала буря.

Чай. Отравленный чай.

Это было похоже на сюжет дешевого романа. Слишком просто, слишком театрально. Лея, с ее искренними слезами и теплыми руками, казалась полной противоположностью образу хладнокровной отравительницы. Герта могла ошибаться. Могла быть просто старой, ревнивой служанкой, которая недолюбливала более яркую и удачливую из сестер.

А могла и не ошибаться.

Ее версия, какой бы дикой она ни казалась, складывалась в пугающе логичную картину. Необъяснимая болезнь. Ярость Дамиана, которая была бы чрезмерной для простого обморока. И мое попадание сюда – возможно, душа Кристен действительно покинула тело после яда, освободив место для моей.

Кому верить? Ангелу с сияющей улыбкой или хмурой служанке с горькой правдой в глазах?

Ответ был прост. Никому.

Я больше не была наивной Машей, которая верила в лучшее. Та Маша умерла вместе со своим сыном. Я была выжившей. А выжившие не доверяют никому. Они наблюдают. Анализируют. И ждут удачного момента, чтобы нанести удар. Я закрыла глаза, и передо мной снова встало лицо Алешки – его улыбка, ямочки на щеках. Я не проиграю снова, малыш. Обещаю.Эта мысль придала мне сил, и, обессиленная борьбой чужих истин, я провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Разбудил меня солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых шторах, и звонкий смех.

– Кристен! Сестренка, просыпайся! Посмотри, какой чудесный день!

Лея влетела в комнату, словно порыв свежего ветра. Она была одета в легкое платье цвета утреннего неба, ее платиновые волосы сияли в солнечном свете. Она распахнула шторы, и комната наполнилась светом.

– Я распорядилась, чтобы нам накрыли на террасе. Представляешь? Теплые булочки с джемом и твой любимый жасминовый чай!

Чай. Это слово ударило меня, как пощечина. Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри все сжалось в ледяной комок.

– Звучит… чудесно, – медленно произнесла я.

– Тогда чего мы ждем? Давай я помогу тебе одеться!

Она вытащила из огромного шкафа сложное на вид платье из тонкой шерсти. Я смотрела на все эти шнуровки, крючки и нижние юбки с тихим ужасом. В моем мире были джинсы и футболки. Здесь, чтобы просто одеться, требовалась посторонняя помощь. Лея, весело щебеча, помогла мне справиться с этим квестом. А потом усадила меня перед зеркалом и взяла в руки щетку.

– У тебя такие прекрасные волосы, – промурлыкала она, проводя щеткой по прядям. – Дамиан всегда говорил, что они похожи на лунный свет.

Ее прикосновения были нежными. Ее голос был ласковым. Но я сидела, напряженная как струна, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Каждое ее слово, каждый жест я теперь пропускала через фильтр подозрений. Это было невыносимо.

Когда мы наконец спустились вниз и вышли на залитую солнцем террасу, я увидела, что стол действительно накрыт. Белоснежная скатерть, фарфоровые чашки, серебряный чайник, от которого поднимался тонкий ароматный парок. Все было идеально.

Кроме одной детали.

За столом, в плетеном кресле, спиной к нам, сидел Дамиан. Он медленно пил кофе из темной чашки, глядя на утренний сад. Его присутствие мгновенно разрушило всю пасторальную картину, наполнив воздух звенящим напряжением.

Лея тоже замерла на пороге.

– Доброе утро, – пролепетала она, явно не ожидав его здесь увидеть.

Он не обернулся. Он просто поставил чашку на блюдце, и звук фарфора о фарфор прозвучал в утренней тишине оглушительно громко. А потом он сказал, его голос был холодным и ровным, как поверхность замерзшего озера.