Литература и кино – миф или реальность?

Символический прообраз эстетического

– символическая роль языка —

– культурная и социальная роль языка —

– язык как символическое знание —

Человеку, как только он становится человеком, нужна оформленность своего Я или МЫ. Эта оформленность необходима прежде всего в общении, в процессе коммуникации как в родо-племенном обществе, так и в цивилизованном. Главным средством коммуникации становится язык. Кроме языка есть другие аудио- и видеосредства, да и сам язык усложняется, изменяется, приобретает новые формы, новое качество.

В многовековой отшлифовке этих инструментов формировались эстетическое чувство, вкус, развивалась фантазия.

Мы будем рассматривать язык как инструмент выражения эстетического отношения.

О складывании языка общения, закономерностях этого процесса пишет Ортега-и-Гассет. Очевидно, что в человеке, с того момента как он начал «очеловечиваться», должна была существовать потребность в общении, несопоставимая с прочими животными, и что эта столь жгучая потребность могла зародиться лишь потому, что ему много, аномально много надо было сказать. В нём было нечто, чего не было ни в одном другом животном, а именно – переполняющий его внутренний мир, жаждавший быть выраженным, изречённым.

В нём должна была пышно расцвести, получить аномальное развитие одна из первичных функций – фантазия. Сегодня эту фантазию, упорядоченную временем (историческим, генетическим…), именуют разумом. Аномальность человека, в отличие от животного, как раз и состоит в буйстве образов, подсказанных воображением, которое вдруг пробудилось в нём и создало его внутренний мир, который буквально распирал его, беспокоил и пугал, требуя выхода вовне, соучастия, собеседника; иными словами, человек жаждал быть понятым. Он испытывал неукротимую потребность сделать явным для другого мир чувств, скрыто кипевших в нём, – потребность лирическую, исповедальную.

Следствием этой жгучей потребности становится конфликт с несовершенными средствами общения, в результате которого «изобретается» язык, и не только он, но и множество других творческих форм. Этот непрестанный конфликт перерастает в плодотворный творческий процесс создания разговорных языков.

Лингвисты отмечают, что изначально все слова и обороты были выдумками отдельных людей. Затем они превратились в застывшие словоупотребления, штампы, и лишь тогда стали составной частью языка.

Борьба между индивидуальной манерой речи и народными речениями – нормальное состояние языка. Пленник общества, индивидуум, то и дело предпринимает попытки освободиться от его влияния, жить, творя жизнь по себе. (Для художника это свойственно в большей мере.) Иногда общество, изменив что-то в системе сложившихся обычаев, усваивает новые формы.

Артикулирование звуков – лишь одна сторона речевого процесса. Вторая его сторона – это жестикуляция, выразительные возможности всего человеческого тела. Жестикуляция в данном случае включает, конечно, не только движения рук, но также и мимику. А поскольку речевая жестикуляция сопровождается жестикуляцией телесной, то система языкового общения перерастает рамки языка и предстаёт перед нами как проекция народной души. Все пластические и языковые виды искусств пользуются описанным инструментом в целях эстетического воздействия.

И ещё одну особенность языка отмечает Ортега: разговорный язык состоит и из умолчаний. Здесь уместно вспомнить знаменитые сценические паузы, которые умели держать великие актёры, сохраняя максимальное напряжение в зрительном зале. Более того, если бы человек не был способен умалчивать о многом, то он оказался бы неспособен говорить. Соотношение между высказываниями и умолчаниями в каждом языке – своё.

Испанец говорит открыто то, о чём у англичанина принято умалчивать. Из-за этого возникают и трудности перевода художественного текста с одного языка на другой: переводчик пытается высказать на каком-то языке то, о чём данный язык стремится умолчать.

Один язык не может выразить всё многообразие впечатлений, чувственных ощущений, поэтому возникают и другие языки – языки искусства.

Таким образом, эмоциональное мироощущение индивида как существа, живущего в символическом мире и творящего этот мир, складывается на основе языка или языков общения.

Вместе с тем говорить об эстетике как особенности мировосприятия у символического человека ещё рано. Это скорее предэстетика или протофеномен эстетики. Ибо здесь человек ещё в плену «коллективного бессознательного» (термин, введённый К.Юнгом). Он зависим от обычаев, сложившихся в обществе, он в плену у языка. Такое состояние свойственно ребёнку, ученику, который ещё только вступает на путь социализации – знакомства с нормами общества, интериоризации их. О самостоятельном эстетическом вкусе, выборе эстетического объекта ещё говорить не приходится.

Предэстетика – это только зачатки, потенция будущего эстетического чувства как индивидуальной черты, признака «культурного человека».

Здесь уместно вспомнить, что Е.Кассирер, изучая символическую функцию языка, сделал очень важный вывод о так называемом предпонимании, или квазикатегориальном предустроении в познающем субъекте.

М. Хайдеггер (1889–1976) считал самым подлинным языком язык поэзии: язык – дом бытия, стражи этого дома – поэты и мыслители. В отличие от языка поэзии, повседневное общение – язык неподлинный.

И действительно, ещё с детства, навязывая нам общеупотребимый язык, наше социальное окружение попутно навязывает нам и образ мыслей, выразителем которого этот язык служит. Подавляющее большинство наших представлений (обычаи, язык или форма приветствия) механистичны, непонятны, навязаны извне. Поэтому в интеллектуальном отношении человек, как правило, живёт за счёт общества, безраздельно и бездумно ему доверяя, то есть он функционирует в обществе как автомат.

И только творческий человек, художник, актёр «взрывает» ситуацию, заставляя меняться её, себя и других.

Из Ф.Ницше (1844–1900) о воле и воле к власти

(что искажённо понимается многими читателями)

Мир явлений есть объективировавшаяся воля, метафизическая воля, которая и создаёт мир в целях своего эстетического и этического самопознания и самоискупления.

Ницше, отталкиваясь от этого постулата Шопенгауэра, сформулировал своё «жизнеоправдание»: «жизнь есть эстетический феномен» («Рождение трагедии из духа музыки», 1872).

Жизнь же – вид становления – никак не может обойтись без создания фикции сущего.

Поэтому, мысля сущее, мы всегда мыслим нами же созданные фикции. И, если мы говорим об истине, то эта истина всегда будет истиной сущего, следовательно, будет относиться к фикции.

«Мы изначально нелогичны, и поэтому мы несправедливые существа, и это есть одна из самых неразрешимых дисгармоний бытия» («Человеческое, слишком человеческое», Ницше Ф. Сочинения в 2 тт., т. 1, стр. 260).

Вся человеческая жизнь, пишет Ницше, глубоко погружена в неправду, неистинное формирует её.

Проблема истины как необходимого для жизни заблуждения неизбежно выдвигает другую проблему: существует ли истина сама по себе в качестве возможности прикоснуться к самому бытию.

Полное познание истины в конечном счёте ведёт к уничтожению иллюзий, фикций, заблуждений, которые являются составной частью жизни, ибо самой жизни хочется видимости. Поэтому моральное требование во всём искать истину как безусловный долг познающего враждебно жизни и убивает мир. «Истина убивает, как только она познаёт, что её фундамент – заблуждение».

Таким образом, познание всегда находится между жизнью и смертью. Ницше приводит пример: страдания и гибель царя Эдипа неразрывно связаны с его мудростью и исканием истины.

Идеи и ценности рассматриваются им через призму (оптику) возвышающейся и угасающей жизни, и эта дихотомия возвышения и угасания делает уже саму жизнь проблемой. Он пишет: «Нет, жизнь меня не разочаровала! С каждым днём она кажется мне всё более богатой, желанной, таинственной с того самого дня, когда меня осенила великая освободительница: мысль о том, что жизнь может быть экспериментом познающего, а не долгом, проклятием, обманом!» («Весёлая наука», Ницше в 2 тт., т. 2).

Генетически сознание, считает Ницше, было связано с потребностью общения с себе подобными в поисках помощи и защиты. Сознание – всего лишь поверхностная часть всего жизненного процесса. Это поверхностный слой мышления, рождённый бессилием самостоятельно утвердиться в мире.

Идея Бога есть условие существования мира ценностей, когда Ему придаётся трансцендентный характер. Она делает ценности вечными, непреходящими, превращает их в действенную силу сверхчувственного мира, защищает их от натиска жизни.

Свобода созидания несовместима с самоограничением и самосохранением, ибо они свидетельствуют об ослаблении инстинкта жизни, который в борьбе за безраздельную власть нередко отодвигает инстинкт самосохранения на второй план, иногда даже приносит его в жертву.

Жизнь не самоограничение, а наоборот, расточительность, переливающее через край движение, здесь царствует изобилие, доходящее порой до безумия. Постоянно возрастающая жизнь показывает характер всего сущего. А всё сущее есть воля к власти, которая и есть, по существу, воля к жизни.

Искусство как ОБРАЗ воли к власти отражает сокровенную игру мира как воли к власти. Мир – рождающее само себя творение искусства.

(Христианство начало процесс обесценивания высших ценностей жизни, оно вырастило из человечества противоположность самому себе.)

И всё же история, по Ницше, – не только затухание жизни, но и вспышки сильной воли, озарение мира светом пришедшего гения.

Появление гения обусловлено действием в истории закона вечного возвращения того же самого. Гений врывается в историю в критические моменты, он «взрывчатое вещество», в котором накоплен огромный запас силы. Гений меньше всего сын своего времени, между ним и эпохой всегда существует дистанция.

Вечное возвращение означает, что нет чёткого различия прошлого и будущего, происходит снятие, уничтожение их различимости. И бесконечность времени, вечность приобретают новый смысл. Гений – это возвратившееся в настоящее ушедшее в прошлое время, эпоха более древняя и сильная, воплощённая в поступке вечность.

Культурная и социальная роль языка

Наряду с символической функцией у языка есть ещё социальная и культурная. Иными словами, в языке символического субъекта уже заложена праформа эстетических ценностей и праформа эстетических норм. Они ещё не развиты. В дальнейшем эти праформы развёртываются в процессе движения человека к культурному и затем социальному уровням (или к культурной и социальной сущностям).

В этих иных сущностях символическое начало не исчезает. Оно сохраняется, но уже в свёрнутом виде. В этом смысле язык становится средством культурной и социальной самопрезентации различных групп людей с их особыми интересами.

Например, ещё три тысячи лет до нашей эры в шумеро-аккадских городах бытовали два языка: язык мужчин и язык женщин, называвшийся также «языком осмотрительных». В рамках европейской культуры так называемые простые люди, средние сословия и высшие классы разговаривали на принципиально разных языках. Особенно ощутима разница в языке двух полярных групп: народа и так называемой образованной верхушки. Здесь проявляется мера соотнесения своего языка и поведения в целом с принятыми в той или иной среде нормами.

Например, интересные явления наблюдались во французском языке в XVI–XVII веках. Давление нормы, диктуемой высшим сословием, было всё ощутимее. Причём носителем нормы становится не ученый, не эрудит, чья речь монологична, а придворный, ориентирующийся прежде всего на своего собеседника, поскольку речь его – это не речь замкнувшегося в своём уединении писателя, а разговор, беседа. Устанавливается норма, связанная с существеннейшим свойством языка – его способностью быть средством общения. Законодателем в языке становится человек общительный. Но даже в рамках этого подхода предпочтение отдаётся человеку, для которого общение, беседа, разговор являются официально признанным занятием, самоцелью, – то есть «светскому человеку». В речи же письменной, где главное не как, а что, решать должен писатель. Но в то же время – быть хорошим писателем (писателем-художником), хорошим стилистом означает целенаправленно расшатывать грамматические и лексические устои. Это уже будет не столько социальное, сколько культурное и художественное творение языка.

Язык как символическое знание

Языческие верования связаны с множеством обычаев и табу. У разных народов это получило воплощение в так называемом народном творчестве, в поведенческом церемониале (свадьбы, праздники урожая, весны, обычаи почитания мёртвых и другие).

Смысл многих обрядов воспринят от предшествующих поколений, и люди порой не способны выйти из роли и оценить себя со стороны. Не всегда ритуалы связаны с художественным творчеством. Но в так называемом примитивном искусстве, несмотря на предустановленные правила, ву художника всегда была возможность проявить свою индивидуальность. Как пишет Э.Гомбрих, отличие от нашей культуры здесь не в уровне мастерства, а в характере идейных установок. Важно понять эту исходную позицию: вся история искусства представляет собой не историю прогрессивного накопления технических навыков, а историю меняющихся идей и критериев. Он поясняет: среди древних свидетельств есть бронзовые головы безукоризненного правдоподобия, а есть и просто маски, в которых достаточно нескольких скупых штрихов, символизирующих магическую силу и предназначенных для ритуала.

Обращаясь к искусству Древнего Египта, цивилизаций Востока, приходишь к выводу, что в искусстве, в художественном творчестве – нет истории.

Есть история техники, технологий (включая социальные технологии). Есть современный миф о том, что техника меняет человека. Но! Парадокс состоит в том, что чем больше техники в распоряжении человека, тем сильнее его притягивает внетехническая реальность: традиционная деятельность тела (сексуальная жизнь, спорт, эксперименты неконвенциональной медицины), духовно-философские и религиозные поиски.

Идея прогресса в человеческой истории – порождение века науки, рационалистического мышления. Восточные религиозно-философские системы относятся к науке более спокойно, иногда равнодушно. Они во многом строятся на признании неизменности духовного мира. Иудеи почитают праотцев так, как будто они только вчера покинули этот мир. Верующий еврей ежедневно и ежечасно обращается к Священному Писанию, анализируя день сегодняшний и обнаруживая в нём прямые параллели с сюжетами Торы.

Молитва для мусульманина важна сегодня так же, как и пятьсот лет назад.

Но «отсутствие» социальной истории не означает отсутствия процесса эволюции, изменений в онто- и филогенезе человека. Это тот процесс, который проходят в жизни каждый отдельный человек, каждое поколение независимо от эпохи, в которую они живут. Является ли этот процесс историческим? Разве что в масштабах отдельной человеческой жизни. Это будет антропоистория.

Символизм – изначальная, глубинная составляющая художественного творчества, которая прослеживается от первобытного искусства до современной поэзии, изобразительных и сценических искусств. Более того, символизм, став методом, перекочевал в дизайн, оформление предметной среды, расширив тем самым сферу эстетического, оказывая влияние на поведение, на характер коммуникации.

Нужно отметить, что в языке символов действуют две противоположные тенденции: с одной стороны – упрощение формы, стилизация (промышленная художественная графика, язык рекламы), с другой – усложнение, предлагаемое театром, литературой. Но и в том, и в другом случае умение читать этот язык не даётся современному человеку естественно, этому надо специально обучать. Таково существенное отличие символического языка современной цивилизации от символического языка «первобытного» творчества. Кавычки здесь указывают на то обстоятельство, что первобытные формы организации жизни имеются на планете Земля и сегодня.

Через символы реализуется информационная функция эстетического. Один из известных специалистов по семиотике, Ю. Лотман, исследовал нормы поведения при французском и российском императорских дворах. Рассматривая их с точки зрения изобразительной коммуникации, он отличал этап первичного кодирования (или символики, в нашем контексте), например этикет, ритуал, от последующих этапов, пример – театр. Так, придворный церемониал Наполеона ориентировался не на предыдущий королевский придворный этикет, а на нормы изображения французским театром двора римских императоров.

Другой пример. В России после Петра русское дворянство должно было обучаться искусственными методами тому, что люди на Западе получали в раннем детстве. Образ европейской жизни удваивался в ритуализированной игре в европейскую жизнь. Бытовая жизнь приобретала черты театра.

Итальянский семиотик Умберто Эко подчёркивает, что в символическом языке вырабатывается своеобразный репертуар графических конвенций, в соответствии с которым человек воспринимает архитектуру не так, как он воспринимает фильм, комикс или детектив. То есть у каждого жанра существует свой язык знаков (закон жанра). Специфичен, к примеру, язык коммуникации в рамках массовой культуры: её тексты пишутся одновременно как автором, так и читателем (или телезрителем).

С позиций антропологии символический субъект – это человек, который свободно владеет языком символов. Символы и знаки для него насыщены понятным содержанием. Они универсальны, едины для всех, поэтому практичны и читаемы. Символический язык отвечает как массовому обществу, так и общинному образу жизни, психологии «МЫ».

Неслучайно он оказался так успешен и продуктивен в Советской России в 40-50-е годы XX века. В период массовой идеологической обработки здесь были созданы своеобразные шедевры песенного и киноискусства. Символика строительства «нового мира» была реализована в так называемой сталинской архитектуре городских ансамблей (комплекс Московского университета на Воробьёвых горах, Московский метрополитен и другие).

Однако со временем эти символы вошли в противоречие с меняющимися политическими реалиями, они омертвели, превратились в памятники своего времени. Образцы изобразительного искусства той поры пополнили хранилища музеев и галерей.

Политико-идеологическая символика менее устойчива, по сравнению с религиозной. Даже насильственное разрушение религиозной символики в России, связанное с «социалистической» революцией, не смогло уничтожить её в сознании людей, и она довольно быстро возродилась в новых условиях.

Символические пласты в сознании человека современного плюрального мира являются тем фундаментом, благодаря которому не только люди одной культуры понимают друг друга, но и представители разных культур способны вступать в диалог. Это механизм родовой общности людей, позволяющий испытывать интерес к иным культурам, их эстетическое влияние.

Символическое творчество в нашей антологии не является искусством в полном смысле этого слова. Это праформа искусства, а символическое мышление – это пока скрытый «замысел» будущего эстетического мышления. Соответственно, основные категории подобного мышления: «образ» (магического превращения, например), страх, трепет, смятение.

Мартин Хайдеггер (1889–1976)

«Время и бытие». Статьи и выступления. М., Республика, 1993

«Пока мы не вникнем мыслью в то, что есть, мы никогда не сможем принадлежать тому, что будет».

Говоря о взаимной обусловленности между субъективизмом и объективизмом, он пишет: «Человек освобождает себя от прежних связей, это меняет его существо – он становится субъектом.

О европейском нигилизме пять рубрик:

– нигилизм,

– переоценка всех прежних ценностей,

– воля к власти,

– вечное возвращение того же,

– сверхчеловек.

Ни Гегель с Кантом, ни Аристотель с Платоном, ни Лейбниц с Декартом, ни средневековое и эллинистическое мышления не знают о воле к власти (Ницше) как основной черте сущего.

Ницше требует, чтобы История служила жизни. Для этого надо заранее отрешиться от кажимости мнимой исторической объективности.

Мораль (по Ницше) – сверхчувственный мир как полагающий и желанный.

«Раб будущего» не может ставить цели; вера тоже есть некоторое лишение самости, собственной активности человека.

Ницшевское учение делает всё, что есть и как оно есть, «собственностью и произведением человека». Это и предельная развёртка декартовского учения.

Ещё Протагор утверждал: «Человек – мера всех вещей».

Человек присутствует в круге доступного, непотаённого. Я для Протагора определяется принадлежностью к непотаённости сущего.

О свободе: голая раскованность и произвол – ночная сторона свободы, а дневная – притязание на необходимое, обязывающее, опорное (Кант).

ВЛАСТИ, начиная с Макиавелли, придавали одностороннее и преувеличенное значение.

Декарт: мыслю, следовательно, существую. Как уравнение: ego cogito = я есмь, я представляю.

Я есть сущее, чей способ бытия состоит в представлении. По Ницше, «механистической экономике» («линии техники» – В.Букреев) соразмерен сверхчеловек, он нуждается в машине для безусловного господства над Землёй.

• Существо деятельности – в осуществлении, в результате.

• Мысль даёт бытию слово. Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Язык служит нашим орудием господства над сущим.

• О национализме: он не преодолевается интернационализмом, не сочетается и с гуманизмом.

• О брошенности бытия; человек – пастух бытия, сосед. (О заброшенности человека писали позднее Сартр и другие).

Бытие как присутствие определяется временем. Оно – во времени, как всякое сущее.

Присутствие означает: постоянное, задевающее человека, ему врученное пребывание, разыгрывающееся ПРОТЯЖЕНИЕМ (близь); время имеет место. Времени нет без человека.

Время и бытие сбываются в событии, СО-БЫТИИ.

В. Набоков

(См. о Набокове: Голос скрипки в пустоте. М., Панорама, 1997. Из романа Набокова «Приглашение на казнь»).

То, что НЕ названо, не существует. Отсюда потребность писать, снимать кино, играть в театре.

Стр.44

Набоков:

Я узнаю походку бодрую твою,

Не изменился ты с тех пор, как умер (1932 г.)

Стр. 47

Пора, мы уходим – ещё молодые

Со списком ещё не явившихся тем,

С последним, чуть зримым, сиянием милых

На фосфорных кадрах струящихся лент…

Р. Виктюк – режиссёр театра

Антитеза любви – смерть.

Жизнь – театр. Всего лишь.

Проживая её, каждый только выполняет свою роль: доброго, мстителя, любовника, мужа, отца, главы семьи, если мало семьи – общины, даже государства, изображая в меру своих представлений.

Другие игроки играют публику… И тому подобное.

Но ведь всё кончится. Иногда самым неожиданным образом. Как? При столкновении ролей, разных: жены – мужа, лекаря – больного, художника и его спонсора, хозяина – работника, автора – критика, молодого – старого и прочее.

Почему важны взгляды, принципы, ценности: из-за них люди готовы убивать друг друга…

Иногда взгляды формируют психику, и тогда человек исполняет роль МОНСТРА-убийцы…