- -
- 100%
- +
Глава 1. Первый вдох.
Окно возрождения появилось в третий раз за вечер.
Я дождался, пока таймер досчитает до нуля, и не нажал ничего.
— Да уж.
Наушники легли на стол, и в комнате сразу стало слышно системный блок. Он гудел всё это время — просто под звуком его не было.
За окном светлело.
Опять.
Я выключил монитор и какое-то время сидел в темноте, пока глаза не привыкли.
Кровать стояла в двух шагах. Одеяло на ней лежало скомканным с прошлой недели, и я помнил, с какого именно дня, потому что тогда же кончился порошок, а новый я так и не купил.
Надо бы постирать.
Мысль появилась и ушла, как уходили десятки таких же до неё. Завтра примерно в это же время она вернётся и точно так же ничем не кончится.
Я лёг не раздеваясь.
Перед сном в голове всегда всплывало одно и то же, не по порядку и без всякого повода.
Класс. Последняя парта.
Пустая аудитория, куда я пришёл на полчаса раньше и просидел один.
Чей-то голос: «Ну... ладно».
Пауза, в которой полагалось что-то сказать.
Наверное, не моё.
Мысли становились тише.
Потом их не стало.
* * *
Холод.
Свет.
Слишком яркий и слишком близко — я зажмурился раньше, чем понял, что у меня есть глаза.
Холодно.
Очень холодно.
Вдохнуть.
Не выходит.
В груди пусто и тесно одновременно. Что-то должно работать, и оно не работает.
Вдохнуть.
Ещё.
Лёгкие не слушаются. Их будто не включили.
Я напрягся весь, всем, что у меня было.
И —
Воздух.
Он вошёл до самого низа, и вместе с ним наружу пошёл крик.
Я не решал кричать.
Крик шёл сам, долго, и я слышал его со стороны и не мог остановить.
Потом меня накрыло тёплым.
Холод уходил слоями — сначала с груди, потом с рук, и последними отпустило ступни.
Крик стих сам.
Вокруг говорили. Громко, много, совсем рядом, и ни одного знакомого звука.
Я открыл глаза.
Мир оказался размытым пятном света и теней, и в этом пятне надо мной висело лицо.
Женщина. Она говорила без перерыва и улыбалась, и по щекам у неё текло.
Я попробовал повернуть голову.
Голова не повернулась.
Попробовал руку. Рука шевельнулась на палец и остановилась.
Рядом появилось второе лицо. Мужчина, чёрные волосы. Он положил ладонь мне на голову — осторожно, будто сначала проверял, можно ли, — и что-то сказал женщине.
Та засмеялась сквозь то, что текло по щекам.
Я не понял ни слова.
Дальше время сломалось.
Я просыпался и засыпал, и между этим не оставалось ничего, за что можно было зацепиться. Сон приходил посреди мысли и уходил так же.
Иногда было тепло.
Иногда холодно.
Иногда просыпался голод — такой, что в голове не оставалось места ни для чего другого. Тогда я кричал, и через какое-то время меня кормили, и это была вся моя жизнь на несколько недель вперёд.
Потом что-то изменилось, и я не сразу понял что.
Понял, когда впервые пролежал несколько минут спокойно: ничего не хотел, никуда не проваливался и просто лежал.
Запахи.
Дерево — от стен и от потолка. Дым, сильнее к вечеру. Трава. Тёплая ткань. Что-то кислое, чего я не узнавал.
Их было слишком много.
Я разбирал их по одному и в какой-то момент отметил, что в той комнате не пахло вообще ничем. Ни разу за несколько лет. Раньше я думал, что так и устроен воздух.
Ночью в доме потрескивало.
Мужчина уходил затемно. Я слышал, как он собирается, стараясь не шуметь, потом дверь, потом петли, потом опять тихо. Возвращался по-разному: иногда засветло, иногда сильно позже.
Женщина каждый раз встречала его у двери.
Они долго разговаривали. Иногда смеялись. Иногда говорили не так, и тогда между словами становилось больше пустого места.
Я слушал.
Не потому, что хотел разобраться, — просто больше было нечем заняться. Звуки повторялись. Одни и те же сочетания вставали в одних и тех же местах, и я начал их складывать, потому что складывать оказалось единственным доступным занятием.
К тому времени, как я впервые сам перевернулся на живот, сомнений у меня уже не было.
Это не сон.
Сон не держит запахи неделями. Во сне не ждут еду. Во сне не бывает так подробно и так долго подряд.
Получается, я родился заново.
Я подождал, что будет дальше.
Ничего не было. Ни страха, ни паники, ни того, что полагается чувствовать человеку, с которым такое случилось.
Скорее наоборот. Стало ровнее.
Я попробовал понять почему и перебрал по порядку, как перебирал всегда: работу, которой не было; учёбу, которую бросил; людей, которым следовало бы сообщить.
Список кончился быстро.
Я подумал, что это, наверное, должно быть грустно, и не нашёл в себе ничего похожего.
Если это правда новая жизнь — стоит попробовать прожить её иначе.
Что означает «иначе», я не знал.
Это можно было решить потом. Времени, судя по всему, было много.
Глава 2. Маленький мир.
Мир начинался в трёх шагах над головой и там же заканчивался.
Потолок был собран из широких досок, и между досками кто-то плотно забил светлые полосы. В двух местах полоса выкрошилась, и оттуда тянуло холодным.
Похоже, от этого их и забивают.
Я нашёл эти два места на четвёртый или пятый день и потом каждое утро проверял, не появилось ли третье.
Больше проверять было нечего.
Стены оказались такими же — доски и полосы, только доски более узкие. Пахло в доме всегда одинаково: деревом, дымом и тем, что готовила женщина. Запахи менялись по времени суток, и по ним можно было понять, ближе к утру или к вечеру, даже не поворачивая головы к окну.
Голову я к тому времени уже поворачивал.
Здесь меня звали здесь Алекс.
Я вычислил это не сразу: короткое слово, которое женщина говорила чаще других, всегда при этом глядя на меня, — значит, моё. Потом заметил, что мужчина обращается к ней одним и тем же сочетанием. Женщину звали Нири.
Ещё через несколько дней она назвала его Артуром.
Алекс. Нири. Артур.
Три слова, на которые ушло что-то около месяца.
Я подумал, что в той жизни за месяц выучивал по сорок иностранных слов в день, если было нужно, и что здесь у меня нет ни словаря, ни переводов, ни даже возможности спросить.
Только повторения.
Придётся считать их.
Привычки Артура я разобрал раньше, чем язык.
Он вставал раньше всех. Собирался тихо, дверь открывал придерживая, чтобы петли не пошли в полный голос, — и всё равно они каждый раз скрипели на одной и той же ноте.
Возвращался по-разному. Иногда до заката. Иногда сильно позже.
Нири встречала его у двери всегда. Не «почти всегда» — я следил.
Дальше они разговаривали, и разговоры делились на два вида. В первом было много смеха, во втором смеха не было совсем, зато были паузы. Второй вид случался реже и почти всегда после того, как Артур возвращался поздно.
Я запоминал, какие звуки идут в каком из двух.
Это оказалось полезнее, чем запоминать слова.
Тело догоняло медленно и в понятном порядке.
Сначала научился сидеть. Потом ползать — быстро, потому что ползать оказалось почти тем же самым, что и лежать, только с пользой.
Вставать было хуже.
Я держался за край лавки, поднимался, стоял пять или шесть вдохов и садился обратно. На следующий день — семь. Ещё через день — снова пять, и это раздражало сильнее всего: тело не складывалось в ровный ряд, оно шло вверх зигзагом.
Первые шаги я пересчитывать перестал, потому что падал слишком часто.
Нири каждый раз подбегала.
Я довольно быстро понял, что если сесть и не издавать звуков, она останавливается на полдороге и просто смотрит. Так было удобнее: я успевал сообразить, куда именно поставил ногу неправильно.
Через несколько недель падений стало заметно меньше.
Ещё через какое-то время я ходил по дому свободно, и мир перестал быть комнатой.
Теперь можно было выбирать, куда идти.
Двор оказался небольшим.
Дом, сарай в двадцати шагах, большое дерево ближе к забору. Забор высокий и глухой, и от калитки до крыльца — примерно двадцать пять моих детских шагов, о чём я узнал, потому что считать шаги было первым занятием, которое я себе нашёл.
За забором начинался лес.
Днём оттуда шло птичье, вечером — совсем другое: то протяжное, то короткое и резкое. Пару раз над деревьями пролетели птицы такого размера, что я сначала принял их за что-то другое.
Я показал пальцем.
Нири назвала слово.
Я показал ещё раз, через несколько дней, когда пролетели следующий раз.
Слово было то же самое.
В доме всё лежало на своих местах, и мест было немного.
Деревянная посуда. Глиняные кувшины. Полки. Верёвки. Инструменты, назначения которых я не понимал, — таких было больше половины.
Ни одна вещь в доме не выглядела одинаковой с другой такой же. Две миски отличались формой края, у трёх ложек ручки были разной длины.
Всё сделано руками. Каждая вещь по отдельности.
Я разглядывал их подолгу, пока родители были заняты. Артур несколько раз это замечал и только улыбался.
Ребёнок, который таращится на ложку, — вещь понятная. За неё не спрашивают.
Меч висел у выхода.
Первое, что я про него отметил: Артур брал его всегда. Не «обычно» — я проверял полгода, и он не вышел за дверь без меча ни разу, даже когда уходил к соседям на четверть часа.
Второе: он с ним возился.
Каждый раз, вернувшись, осматривал клинок — медленно, поворачивая к свету. Точил через вечер. Кожаную обмотку рукояти сменил на моей памяти дважды, ножны — тоже дважды.
Третье я заметил позже и не сразу поверил.
Изменился сам меч.
Гарда стала другой формы, клинок — длиннее. Я стоял и сверял с тем, что помнил, а помнил я хорошо.
Похоже, оружие здесь не покупают один раз.
Его расходуют.
Я подержал эту мысль и не стал делать из неё выводов. Пока получалось только одно: то, чем занимается Артур, изнашивает вещи.
Однажды я проснулся до рассвета.
В доме было тихо, и Артура рядом не оказалось. Я подошёл к окну.
Он тренировался во дворе.
Меч ходил ровными дугами, и одно движение переходило в следующее так, что я не мог разобрать, где кончается первое. Иногда всё ускорялось до того, что взмахи переставали различаться. Потом снова замедлялось.
Я смотрел до конца.
Мне показалось, что он не думает о каждом движении отдельно. Не выбирает. Тело идёт само и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.
Проверить это было нечем.
Я запомнил как есть.
На следующий день я вышел во двор, пока родители были заняты.
У сарая лежали сухие ветки. Я перебрал их и выбрал самую прямую — она была тяжелее, чем нужно, но остальные гнулись.
Встал примерно там же, где вчера стоял Артур.
И попробовал повторить.
Палка ушла в сторону на первом же движении.
На втором я развернулся дальше, чем собирался.
На третьем споткнулся и сел в траву.
Я поднялся, отряхнулся и по дороге случайно посмотрел на окно.
Возле него стоял Артур.
По тому, как он стоял, было понятно, что стоит он там не первую минуту.
Он открыл раму.
— Молодец.
И ушёл.
Не остановил. Не поправил. Не засмеялся.
Три вещи, каждая из которых что-то значила, и все три указывали в одну сторону.
Я посмотрел на палку ещё раз.
Артур не выходит из дома без меча. Он его точит, перематывает, меняет и стачивает до того, что меч приходится заменять целиком. Он встаёт до рассвета, чтобы махать им во дворе, когда никто не видит.
Значит, здесь это не увлечение. Однажды он станет учить и меня — иначе зачем было говорить «молодец».
А пока можно не терять время.
С того дня я выходил во двор всякий раз, когда появлялась свободная минута.
Получалось плохо.
Получалось плохо очень долго — настолько, что я перестал ждать, когда станет хорошо, и начал смотреть только на вчера. Вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе. Сегодня на каждом третьем.
Этого хватало.
Так прошло четыре года.
Артур не раз замечал мои утренние упражнения и ни разу не вмешался. Иногда, проходя мимо, улыбался.
Однажды я всё-таки спросил, когда он начнёт учить меня по-настоящему.
Отец рассмеялся.
— Всему своё время. Вот исполнится тебе семь — тогда и займёмся основательно.
Этот ответ я слышал потом ещё несколько раз, слово в слово, и в конце концов перестал спрашивать.
Оставалось наблюдать, запоминать и каждое утро выходить во двор с деревянной палкой.
Глава 3. Перед праздником.
Палка ушла ниже, чем я её вёл.
Не намного. На ладонь.
Но я её туда не направлял.
Я остановился и попробовал ещё раз, медленно. Рука дошла до того же места и там осела — сама, без меня.
Обычно я махал, пока не начинало темнеть, ставил палку к стене сарая и шёл в дом, и рука к этому времени была тяжёлой, но своей.
Сегодня она перестала быть моей раньше, чем я решил закончить.
И что это?
Ответа не было. Я запомнил, как это ощущалось: тяжесть шла не от кисти, а откуда-то из-под лопатки, и она не проходила, если постоять.
На этом всё.
— Всё ещё тренируешься?
Я обернулся.
Оказалось, уже темнело. Над соседними крышами стоял дым, в двух окнах напротив горело, и я не заметил, когда это началось.
Артур стоял у калитки.
Плащ был в земле — не в пыли, а в чёрной земле, полосами, будто он ею полз. На ножнах налипло и засохло. Нагрудник он ещё не снял.
Я посмотрел на нагрудник.
Царапины шли наискось, слева направо, широкой полосой, и в трёх местах металл в них поменял цвет.
Я посчитал полосы. Их было восемь.
— Я, конечно, говорил, что для меча нужны постоянные тренировки. — Артур поставил меч у стены сарая и потёр шею. — Но переусердствовать тоже не стоит.
Я опустил взгляд на палку.
Ответ у меня был. Плохо было то, что мне понадобилось время, чтобы его собрать, и пауза вышла длиннее, чем нужно.
— Хочу стать таким же сильным, как ты.
Артур не ответил.
— И ты обещал взять меня на охоту после семилетия. Осталось два дня.
Тогда он усмехнулся.
— Это я помню.
Он подошёл и положил ладонь мне на голову. Ладонь была холодная.
— Лучше быть готовым заранее. Это хорошая привычка.
Я ждал, что он возьмёт палку. Он держал её взглядом дольше, чем нужно человеку, который просто смотрит на палку.
Потом убрал руку.
— Только сегодня сделай себе поблажку. Завтра начнут приезжать гости. Даже твоя тётя Али выбралась из столицы.
Он кивнул на дом.
— Мне понадобится помощник, а не уставший боец. Пойдём.
* * *
В доме было жарко после двора.
Руки я почувствовал только внутри. Не боль — вес. Они висели, и мне пришлось специально их поднять, чтобы снять с крючка полотенце.
Из кухни тянуло жареным мясом со специями.
— Вернулись, мои воины?
Нири обернулась от стола и улыбнулась, и улыбка держалась ровно до того момента, когда её взгляд опустился на нагрудник.
— Что случилось?
Артур снял доспех и поставил его к стене. Не бросил, не прислонил кое-как — поставил так, чтобы стоял.
— Сегодня было непросто. С нижних этажей поднялись тёмные плетуны. Игни и Ворт ранены.
Название я услышал впервые.
Нири подошла и провела ладонью по металлу. Она вела пальцем по каждой борозде отдельно, сверху вниз, и ни одной не пропустила.
— Ты должен быть осторожнее. В прошлый раз...
— Не сегодня.
Артур сказал это спокойно. Но Нири замолчала.
— Скоро праздник.
Она смотрела на него ещё какое-то время. Потом кивнула.
— Да.
И вернулась к столу так, будто ничего не было.
Я запомнил и это. Есть слова, после которых в этом доме перестают говорить, и «не сегодня» одно из них.
— Сегодня пришло письмо от моего отца.
Артур поднял голову.
— Он приедет?
— Да.
— Один?
— Жанну вызвали в столицу. Дела торговой компании.
Артур хмыкнул.
Он ждал другого ответа. Я не знал, какого, и спрашивать было не у кого.
— Садитесь, — сказала Нири. — А то мясо остынет.
За ужином никто больше не говорил ни про плетунов, ни про письмо. Артур ел молча и первым встал из-за стола. Нири убирала посуду дольше, чем нужно, чтобы её убрать.
Я ушёл к себе и лёг.
Рука ныла от плеча до кисти, и в темноте это ощущалось отчётливее.
Я лежал и перебирал вечер по кускам. Полосы на нагруднике. «Не сегодня». Письмо, от которого Артур ждал не того ответа. Рука, севшая сама.
Ничто из этого ни с чем не складывалось.
Но лежало теперь рядом, и это было лучше, чем ничего.
* * *
Проснулся я от грохота.
На кухне что-то ставили, двигали и снова ставили, и по звукам было понятно, что готовят не завтрак. Я попробовал сесть, и всё, что вчера было тяжёлым, оказалось ещё и болезненным.
Я полежал.
Потом всё-таки встал и вышел во двор, потому что четыре года выходил во двор.
Палка стояла у стены сарая, где я её вчера оставил.
Я взял её.
Поднял до пояса и остановился.
Не потому, что решил остановиться. Плечо поднялось, а дальше не пошло — там, где обычно ничего не было, чувствовалась стенка, и стенка была не в мышце, а где-то под лопаткой.
Я попробовал ещё раз, медленно.
Дошло до груди.
Я поставил палку обратно.
Четыре года я выходил сюда каждое утро и ни одного утра не пропустил. Я считал не результат, а вчера: вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе, сегодня на каждом третьем, и этого хватало.
Сегодня сравнивать было не с чем.
Выходит, считать взмахи мало. Есть второе число, которого я не считал, и сегодня оно предъявило себя само.
За спиной хлопнула дверь.
Артур был в чистой рубахе и уже нёс что-то от сарая к воротам.
— Долго спал. После твоего праздника займёмся по-настоящему. А пока умойся, поешь и приходи. Сегодня мне нужен помощник.
Он не остановился, пока это говорил.
Я заметил это ещё в прошлом году и с тех пор проверял: он говорит, не бросая того, что делает. Всегда. Останавливался он на одном — если речь заходила про подземелье.
Я умылся и поел стоя, потому что Нири два раза попросила не садиться за стол, который она уже накрыла.
Когда я вышел, Артура во дворе не было.
— Алекс! Иди сюда. Возьми тележку у входа.
Голос шёл из сарая. Внутрь я заходить ещё не пробовал: дверь всегда была прикрыта, а спрашивать, что там, — значило признать, что мне интересно.
Тележка стояла у калитки — железная, почти с меня. Я взялся за ручки и потянул, готовясь, что не сдвину.
Она пошла.
Не легко. Но пошла, и я довёз её до сарая, ни разу не поставив.
Либо тележка легче, чем выглядит.
Либо четыре года всё-таки во что-то сложились.
Проверить это можно было только одним способом, и я решил проверить.
У входа лежала груда лат.
Я стал перекладывать. Нагрудник с пробоиной посередине — металл вокруг дыры был вывернут наружу, значит, било изнутри. Наручи, разорванные вдоль. Наплечник, у которого не хватало половины. Пряжки, ремни, что-то, чему я не знал названия.
Тележка наполнилась быстрее, чем я думал.
Потом она перестала катиться.
Я упёрся, сдвинул, прошёл немного, упёрся снова. Пальцы соскальзывали с холодного железа. Я перехватил ниже, ободрал костяшку о край и перехватил ещё раз.
Толкнуть.
Пройти.
Стоп.
Толкнуть.
К воротам я её довёл. Там пришлось сесть на землю, потому что колени решили это за меня.
Артур посмотрел, но помогать не пошёл.
* * *
Сарай изнутри оказался больше, чем снаружи.
Вдоль стен шли полки, и на полках лежало всё подряд: мечи без ножен, ножны без мечей, топоры, связки ремней, свёрнутая кожа, три шлема разной формы, коробки. Половину я не смог назвать.
Пахло маслом и старым металлом.
Я прошёл вдоль полок и остановился в конце.
У дальней стены, на отдельном деревянном стенде, висел лук.
Он не подходил ко всему остальному.
Белое дерево, отполированное до блеска. Ни зазубрины, ни потёртости на плечах, ни следа на месте, куда ложится ладонь. В рукояти сидели три красных камня.
Здесь всё чинили, перематывали, стачивали и выбрасывали. Меч Артура за мою жизнь здесь сменился целиком.
Этой вещи не касались годами.
И на ней не было пыли.
Получается, кто-то её вытирает.
— Отец. Что это?
Артур перестал перебирать доспехи. Не сразу — сначала доложил в стопку то, что держал.
— Лук твоей матери.
Он смотрел не на лук, а куда-то мимо него.
— Когда-то Нири была отличной лучницей. Ещё до того, как мы переехали сюда.
— А потом?
— А потом мы переехали сюда.
Он взял следующий наруч.
— Если интересно, сам её расспросишь.
Снаружи стукнуло копыто.
Артур посмотрел на выход.
— Уже приехала.
Он сказал это тихо, себе. Я всё равно услышал.
— Любит появляться раньше остальных.
* * *
У ворот стояла лошадь.
Она была выше всех лошадей, которых я видел в прошлой жизни, и я не сразу понял, чем именно она неправильная: она стояла, не переступая. Совсем. Как вещь, которую поставили.
Рядом стояла женщина.
На вид ей было чуть за двадцать. Чёрные волосы того же оттенка, что у Артура. Серая мантия, по краю прошитая золотым и чёрным: издали — узор, вблизи — не узор, потому что элементы повторялись не через равное. На правом запястье чёрный браслет, в браслете серебром выложено животное, которого я не знал.
Оружия при ней не было.
Ни ножа, ни лука на седле, ни чего-нибудь под мантией — я специально посмотрел, как ложится ткань.
В деревне, где мужчина не выходит к соседям без меча, женщина проехала одна и без ничего.
— Давно не виделись, младший брат.
Она улыбалась. Артур — нет.
Я никогда не видел, чтобы он так стоял. Плечи он держал так же, как перед тем, как взять меч.
— Это всё, что ты хочешь сказать спустя восемь лет?
Улыбка стала меньше.
— Ты правда хочешь начать этот разговор при ребёнке?
Стало тихо.
Восемь лет молчали. Из-за чего?
Восемь лет — это на год больше, чем я живу здесь. Что бы там ни было, началось оно до меня.
Если не начать разговор, закончится сейчас, не начавшись, и оба будут молчать до конца праздника.