- -
- 100%
- +
Член-корреспондент Академии наук, директор Института российской истории Андрей Николаевич Сахаров, в молодости инструктор отдела пропаганды ЦК КПСС, пишет:
«Когда малокультурные, обездоленные люди поняли, что они могут не только встать вровень с имущими, с вчерашним “барином”, но и подняться выше него в социальной иерархии, завладеть безнаказанно его домом, имуществом, средствами производства, – когда до них дошел этот сокровенный смысл революции, она стала многомиллионным социальным взрывом, который и оказался самым важным, реальным результатом Октябрьского переворота….
Требование социального равенства перерождалось в ощущение собственной социальной исключительности (“рабочее”, “бедняцкое” происхождение) как заслуги, дающей основание для привилегий. Бедные, простые, полуграмотные. Именно эти характеристики в революционную эпоху стали “знаком качества”…
Не классовая борьба, а цивилизационное противостояние – реальный источник социальных коллизий и катаклизмов в России. Культ силы и власти, социального реванша маленького полуграмотного человека пропитал все поры общества».
В феврале 1920 года Михаил Суслов вступил в Российский коммунистический союз молодежи, который был создан 29 октября 1918 года в Москве. Поначалу в комсомол вступали немногие – прочность новой власти вызывала сомнения. Попытка большевиков построить коммунизм разрушила экономику. Заводы закрывались, в городах царила безработица. Молодежь устремилась из города в деревню. А деревня полыхала – то в одном районе, то в другом крестьяне поднимали мятеж против Советской власти. Почти два года Красная армия не могла подавить восстание в Тамбовской губернии. Стреляли и в родных местах Суслова.
17 марта 1921 года повстанческая армия Федора Попова заняла Хвалынск. Попов служил в Первой конной армии, дезертировал и из местных казаков сформировал свой отряд. В городе быстро установился порядок, грабежи прекратились.
Новый хозяин города подписал «приказ № 1 по гарнизону г. Хвалынска Саратовской губернии командующего восставшими Ф. Попова»:
«Я с восставшими против комиссаров и коммунистов войсками сего числа вступил в г. Хвалынск. Обращаюсь к гражданам г. Хвалынска, что я иду только против насилия комиссаров-коммунистов и даю освобождение русскому народу. Пошел я и вверенные мне войска против диктатуры начальников, и всякое насилие, как со стороны красноармейцев моего отряда, а также и несознательных граждан буду пресекать самым беспощадным образом, до расстрела включительно».
Далее Попов пытался (не очень грамотно) объяснить свою программу:
«Мы от имени восставшего народа заявляем, что диктатура пролетариата, три года разорявшая Россию, отменяется и вся полнота власти передается самому народу без всяких подразделений на классы и партии. Признавая за коммунизмом великое будущее и идеи его священны, новая революционная власть ни в коем случае не имеет в виду силу штыка противопоставить этой идее и борется с насильниками-комиссарами, спекулировавшими на коммунизме, а также не признает и борется с принудительной государственной коммуной, считая, что увлечение всякого рода идеями – право всякого человека и меньшинство не имеет права навязывать большинству народа свою волю».
Федор Попов хотел присоединиться к масштабному крестьянскому восстанию на Тамбовщине, но его отряд быстро распался. Сам он, судя по всему, был убит.
Вопрос о хлебе – вопрос о власти. У кого хлеб, у того и власть. Политика Ленина: распределять продовольствие по классовому признаку. Иначе говоря, кормить только своих. Против власти? Голодай.
С такими представлениями о жизни взрослел Михаил Андреевич Суслов. Его мать Лидия Григорьевна умерла очень рано – в 1920 году. Отец женился вновь. После этого 17-летний Михаил не захотел оставаться в деревне и отправился в столицу. Первые годы он наведывался в родные места, а потом надолго исчез. Вернется он лишь через много лет – уже в роли одного из руководителей партии. Не без ностальгии член Политбюро ЦК КПСС приезжал в Шаховское в 1966, 1971, 1975, 1980 годах. В 1976-м здесь установили его бронзовый бюст, положенный дважды Герою Социалистического Труда.
Михаил Андреевич позаботился о том, чтобы в селе построили новую библиотеку, где со временем открылся посвященный ему музей. Его имя присвоили сельской школе. В одном из классов стояла парта, за которую он присел во время последнего приезда – в 1980 году. Право занимать эту парту предоставлялось лучшим ученикам…
В 1920 году он добрался до Сызрани, оттуда отправился в Москву. Как отнесся к его отъезду отец, дал ли ему денег на дорогу или Михаил скопил их самостоятельно, мы не знаем – об этом периоде своей жизни (как, впрочем, и обо всех остальных) он воспоминаний не оставил.
Много позже член Политбюро Виталий Иванович Воротников рассказывал, как Суслова по разнарядке ЦК выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР от Тольяттинского избирательного округа. Михаил Андреевич приехал на встречу с избирателями.
«Мне казалось, – вспоминал Воротников, – что Суслов – невозмутимый, уверенный в себе человек. Сухой, сдержанный, малоконтактный. Бесстрастно расспрашивал нас о делах, на наши вопросы отвечал односложно. Но, побыв с ним рядом, особенно перед его выступлением на собрании, когда он нервно перебирал листки, уточнял с помощником некоторые факты, оценки, выводы по тексту, я увидел, что это не совсем так. Первые сбивчивые фразы выступления, неуверенный фальцет – я понял: волнуется и этот, представлявшийся мне железным, человек».
В Сызрани Михаил Андреевич попросил показать ему вокзал. Поехали туда, и он внезапно направился в ресторан. Сопровождающие почувствовали себя неуютно – вокзальный ресторан известно как выглядит. К визиту высокого гостя там не готовились.
«Михаил Андреевич, – рассказывал Воротников, – постоял, сощурившись, посмотрел в зал, улыбнулся и, не проходя далеко, вышел. По его просьбе немного прошли от вокзала по Советской улице (бывшей Большой Дворянской). Вернувшись к вагону, он объяснил нам причину своего интереса. В 1920 году юный Миша Суслов пришел пешком в Сызрань. Потолкался на вокзале и в городе несколько дней и уехал в Москву учиться. Ему импонировало, что сохранилось здание вокзала, на том же месте ресторан, да и главная улица мало изменилась. Мы ожидали разноса за вокзальное бескультурье, а ему, наоборот, всё понравилось, напомнило юные годы».
Часть вторая
При Сталине
А мог бы стать профессором…
В 1978 году Михаил Андреевич Суслов, без преувеличения второй человек в стране, приехал в Академию общественных наук при ЦК КПСС, которая включила в свой состав и Высшую партийную школу, то есть превратилась в главное учебное заведение, готовящее партийные кадры. В кабинете ректора, расчувствовавшись, рассказал, как его, командированного комсомолом на учебу, по молодости лет не приняли в Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова – предшественника будущей ВПШ.
Ректор Академии общественных наук Вадим Андреевич Медведев (со временем он станет членом-корреспондентом Академии наук и войдет в Политбюро) тут же сказал, что готов исправить ошибку его предшественников и немедленно зачислить Михаила Андреевича, но уже в качестве профессора…
А тогда приехавшего в Москву молодого Суслова приняли на Пречистенский рабочий факультет, который возник на базе существовавших еще до революции бесплатных вечерних общеобразовательных курсов для рабочих. Ведал ими отдел рабфаков Наркомата просвещения РСФСР. Незадолго до поступления Суслова курсы преобразовали в Вечерний рабочий факультет имени Николая Ивановича Бухарина – в ту пору одного из большевистских вождей, а позже «врага народа».
Когда Суслов добрался до Москвы, то не мог никуда устроиться. С трудом нашел работу в Наркомате почт и телеграфов, где его приняли кандидатом в члены партии. А на рабфаке вместе с ним училась Полина Семеновна Жемчужина, будущая жена члена Политбюро Вячеслава Михайловича Молотова; со временем она станет союзным наркомом и тоже побывает – несмотря на высокопоставленного мужа – в роли «врага народа».
Большевики разрешили поступать в высшие учебные заведения решительно всем – без сдачи экзаменов и без среднего образования. На рабочем факультете Суслов вместе с другими слушателями получил школьные знания, необходимые для продолжения учебы в высшем учебном заведении.
Система образования тогда находилась в тяжелейшем положении. Летом 1922 года нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский обратился в Политбюро с мольбой о помощи – четыре месяца учителям и воспитателям не платят зарплату: «Обнищавшее учительство доведено до крайности, было несколько стачек уездного и городского масштаба… Несколько губернских отделов народного образования полностью закрыли все школы и распустили всех учителей».
Когда Михаил Андреевич приступил к учебе, началась новая экономическая политика – нэп. Полыхавшие по всей стране народные восстания заставили большевиков отступить от своих принципов хотя бы в хозяйственных делах. 17 мая 1921 года приостановили национализацию мелкой и средней промышленности. 7 июля позволили создавать частные предприятия (при условии работы там не более двадцати человек). Разрешили восстановить частную торговлю, держать кафе и рестораны. Это было избавлением от голода. Открылись магазины, можно было что-то купить. Люди возвращались к нормальной жизни.
Новая экономическая политика быстро дала результаты: промышленное и сельскохозяйственное производство достигло довоенного уровня. Россия не только полностью обеспечивала свои потребности, но и вновь экспортировала зерно. Но успехи экономики вовсе не радовали советских руководителей. Они видели: Россия нэповская прекрасно развивается и без них. Не только обычные граждане, но и члены партии задумались: зачем строить коммунизм, если все необходимое для жизни дает рыночная экономика, основанная на частной собственности? Жесткий политический режим только мешал ей. Когда Суслов учился, из коммунистической партии вышли три четверти вступивших в нее крестьян. Партийный аппарат в деревне почти перестал существовать.
Партийные секретари – лишние… Так что, им уходить? Ну уж нет! Поэтому изо всех сил в стране подогревали ненависть к нэпу и нэпманам.
Вот характерная частушка тех лет:
Я любому богачуНос и рыло сворочу.Сворочу и нос, и рыло,И скажу, что так и было.Взяв власть, 22 ноября 1917 года глава советского правительства Ленин подписал декрет № 1, которым отменил все (!) старые законы и разогнал старый суд. Заодно ликвидировали институт судебных следователей, прокурорского надзора и адвокатуру. Декрет учреждал «рабочие и крестьянские революционные трибуналы».
Страна вступила в эпоху беззакония – в прямом и переносном смысле. Ленинцы исходили из того, что политическая целесообразность важнее норм права. Власть не правосудие осуществляет, а устраняет политических врагов. Соответственно в стране закрыли все юридические факультеты. Ликвидировали «за ненадобностью» и историко-филологические факультеты. Заодно отменили все ученые степени и звания – свидетельство высокой квалификации ученого. Произошло резкое падение уровня преподавания.
Но Михаил Андреевич, отдать ему должное, искренне хотел учиться. Окончив рабфак в 1924 году, он попросил руководство рекомендовать его для поступления в Московский институт народного хозяйства, который носил имя Карла Маркса – в том же году институту присвоили имя знаменитого русского марксиста Георгия Плеханова. Ректором был Ивар Тенисович Смилга, кандидат в члены ЦК и видный большевик, заметная фигура в Гражданскую войну – член Реввоенсовета республики. Но он поддерживал Льва Троцкого, поэтому быстро лишился должности, потом свободы, а под конец и жизни.
В институте Суслова избрали секретарем академической партгруппы. В характеристике записали: «Партийно выдержанный, идеологически устойчив. Имеет склонность к научно-исследовательской работе». И он действительно писал объемистые работы на экономические темы, надеясь поступить в аспирантуру.
Михаил Андреевич рассказывал родным, как сдавал однажды экзамен:
«Профессор был известен своей строгостью и знаниями, а тут вдруг чувствует, студент на все вопросы отвечает и при этом как-то особенно уверенно и грамотно. Профессора это даже вдруг почему-то задело. Не может студент знать все, как экзаменатор, а то и, не приведи господь, лучше! Возникло своего рода состязание: профессор задает все новые и новые вопросы, а Суслов как бы и сам включился в эту игру и мало отвечает, а еще и подзадоривает: всё равно не срежете! Уже вмешался напарник профессора. Спор прекратился, но так и не срезал».
Учась в институте, Михаил Андреевич и сам преподавал – во Всесоюзной промышленной академии имени И. В. Сталина, которая готовила руководящие кадры для отечественной промышленности. В те годы в академии учился, а главным образом руководил партийной организацией будущий руководитель страны Никита Сергеевич Хрущев.
Что преподавал Михаил Андреевич? Политэкономию. В стране складывалась когорта специалистов в области политэкономии социализма – науки, которой, собственно, никогда не существовало. Годы преподавания научили Суслова четкой и правильной речи, что впоследствии заметно отличало его от косноязычных коллег.
Советская власть не приняла модернизации, испугалась нарастающей сложности мира. И упростила всю жизнь: диктатура – самая простая форма управления. Михаил Андреевич идеально соответствовал этой системе. Он еще в юные годы обзавелся ленинскими цитатами, которые годились на все случаи жизни. Предлагал эти цитаты вместо ответов на реальные и волнующие людей вопросы. Эта сусловская методика стала системой повсеместно, но вряд ли благодаря ему – квазирелигиозная готовность отвечать на все вопросы цитатами из классиков была характерна для идеологических чиновников.
В позднесоветское время я работал во внешнеполитическом еженедельнике «Новое время», где собралось много знающих и умелых журналистов-международников. Даже на партийных собраниях в редакции звучали вполне разумные идеи и предложения. Раз в год на отчетно-выборное собрание к нам приезжал инструктор сектора журналов отдела пропаганды ЦК КПСС. Он внимательно всех слушал, потому что ему полагалось подвести итог.
Он вставал и говорил:
– Дорогие товарищи, состоялся очень интересный разговор. Звучало много предложений и вопросов. Вы ждете ответов на эти вопросы. И я скажу вам, где их найти…
Инструктор ЦК делал паузу:
– Читайте классиков! В трудах Маркса, Энгельса и Ленина вы найдете ответы на все волнующие вас вопросы.
Молодые годы Суслова пришлись на время безжалостной схватки за власть, что выдавалось за борьбу против разного рода оппозиций и фракций. Вчерашние вожди революции и герои Гражданской войны внезапно превращались во врагов, подлежащих уничтожению, и надо было успевать за этими переменами. Малейшие сомнения исключались, ценилась безоговорочная преданность руководящей линии. Это было необходимым условием продвижения по службе и устройства личной жизни. Прежде всего нужно было получить паек – иначе чем кормить семью? Позаботиться о дровишках, чтобы «буржуйка» – единственное средство отопления тех суровых лет – согревала бренное существование. Обзавестись комнатой в коммуналке – об отдельной квартире даже партработник среднего звена мог тогда только мечтать…
Суслов ни разу не допустил ошибки. Никаких колебаний, никаких сантиментов. Безоговорочная вера в правоту вождя. Готовность отстаивать позиции, которые на данный момент признаны верными, и немедленно отказаться от них, как только линия партии изменится.
Михаил Андреевич ощущал себя вполне уютно за университетской кафедрой. Со временем стал бы профессором и даже академиком. Некоторые его подчиненные были избраны в Академию наук – секретари ЦК партии Леонид Федорович Ильичев, Петр Николаевич Федосеев, Дмитрий Трофимович Шепилов…
Но очень правильного – и в своих взглядах, и в поведении – партийца приметили кадровики. В апреле 1931 года Суслова пригласили в ЦК партии и взяли старшим инспектором в систему партийно-государственного контроля. На этом поприще он быстро преуспел. Стремление контролировать, проверять и призывать других к ответу проявилось в Суслове с юности.
Вообще говоря, существовали два ведомства: Центральная контрольная комиссия при ЦК (партийная инквизиция) и Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, который когда-то подчинялся самому Сталину, пока его не избрали Генеральным секретарем. После смерти Ленина в 1924 году в Москве решили, что нужно постепенно объединить оба ведомства. ЦКК и РКИ возглавил член Политбюро Ян Эрнестович Рудзутак, ключевая фигура партийного аппарата того времени – одно время его даже прочили в Генеральные секретари вместо Сталина. В 1934-м Рудзутака сменил Лазарь Моисеевич Каганович, один из ближайших к Сталину людей. Сейчас его помнят, наверное, только те, кто интересуется историей. А в тридцатые годы его имя гремело. Каганович был человеком малограмотным, писал с ошибками. Но сразу поверил в звезду Сталина и всю жизнь преданно ему служил, не зная сомнений и колебаний. Каганович никогда не возражал вождю, никогда не отстаивал своего мнения, а подхватывал любую сталинскую мысль. И Сталин доверял Лазарю Моисеевичу, потому что более преданного человека у него не было.
После снятия Рудзутака (в 1938-м его расстреляли) единое ведомство контроля было разделено. Партийные дела оставили в ЦКК, а Наркомат рабоче-крестьянского контроля 11 февраля 1934 года преобразовали в Комиссию советского контроля при Совнаркоме. Здесь Суслов и продолжил свою службу.
Комиссию, членов которой избрал ХVII съезд партии, возглавил член Политбюро и первый заместитель председателя Совнаркома Валериан Владимирович Куйбышев, тоже один из самых верных соратников Сталина, но в январе 1935 года он скоропостижно скончался. Причиной ранней смерти Куйбышева, как считается, стало пристрастие к горячительным напиткам. Кресло главы комиссии занял его заместитель Николай Иванович Антипов, тоже видный чиновник, заместитель главы правительства, в 1937-м его арестовали, в 1938-м расстреляли.
Поворотным годом в истории страны стал тридцать четвертый. После XVII съезда, закрепившего контроль над партией Сталина и его приближенных, 1 декабря в Смольном был убит член Политбюро, секретарь ЦК, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии, первый секретарь Северо-Западного бюро ЦК Сергей Миронович Киров – еще один давний и верный сталинский соратник.
В последние годы убийство Кирова превратили в скабрезно-авантюрный сюжет, украшенный пикантными подробностями. Обезумевший от ревности муж-неудачник Леонид Васильевич Николаев, потерявший хлебную должность партийный функционер, застает жену в момент супружеской измены и стреляет в счастливого соперника, хозяина города и всего края…
Что тут особенного? Особенное состоит в том, что выстрел, прозвучавший в Смольном, стал трагедией всей страны.
До убийства Кирова в СССР сохранялась относительная стабильность. Да, несогласные с курсом лишились своих постов и замолкли. Политической жизни больше нет. Но сидишь тихо – тебя не трогают. Люди уходили в работу, в частную жизнь. Но после громкого убийства всё переменилось. Дети известного писателя Алексея Николаевича Толстого, который все годы демонстрировал любовь к Советской власти, запомнили этот момент:
«Вернувшись с похорон Кирова, Толстой был не в себе: лицо его было бледно серого цвета. Мы все кинулись к нему: “Ну как? Расскажи! Кто же убийца?” Помню, отец оглядел нас всех и около минуты простоял молча. Мы затаили дыхание. “Что вам сказать?.. Дураки вы все. Ничего не понимаете и никогда не поймете!” – резко, но не повышая голоса произнес он и поднялся к себе в кабинет».
Он понял, что именно случилось и что за этим последует. После убийства Кирова над страной пронесся кровавый вихрь, люди затаились в страхе.
О ходе расследования этого громкого преступления мне рассказывал профессор, доктор исторических наук Владимир Павлович Наумов. Он много лет проработал в аппарате ЦК КПСС, досконально знал этот мир, а в перестроечные годы стал ответственным секретарем комиссии Политбюро ЦК по дополнительному изучению материалов, связанных со сталинскими репрессиями.
Он говорил:
– Сталин видел, что его решения вовсе не воспринимаются в стране так уж безоговорочно. Ему нужно было вселить во всех страх. Без страха система не работала. Как только приоткроешь дверь, сразу начинается разрушение режима.
Вокруг Сталина появились молодые работники, которые воспринимали его как полубога. Он осуществил смену поколений, причем по всей стране, до последнего сельского райкома. Так и Суслов, и его сотрудники фанатично исполняли указание ЦК – чистить кадры. Михаил Андреевич мгновенно улавливал бесконечные повороты руководящей линии.
Под лозунгом борьбы с оппозицией фактически из партии вымывался образованный слой. Высокие должности занимали некомпетентные и необразованные люди. Насаждалась бездумная дисциплина: подчиняйся и не задавай лишних вопросов.
Старый большевик Давид Борисович Рязанов, академик и первый директор Института Маркса и Энгельса, говорил на партийном форуме:
– Все товарищи, которым приходится выступать с критикой (я, боже сохрани, далек от оппозиции), критиковать политику ЦК, попадают в затруднительное положение. Наш ЦК – совершенно особое учреждение. Говорят, что английский парламент все может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается…
Едкого и умного академика отправили в ссылку, а в 1938-м расстреляли. Зато другим открывали дорогу наверх. Рождался новый политический истеблишмент. Сталин заботливо относился к аппарату, создавал все условия для приличной по тем временам жизни. Жизнь советских чиновников с каждым днем всё больше отличалась от жизни народа – пайки, распределители, дачи. Но внешне они пытались стать незаметнее, раствориться в толпе. Торжествовали небрежность и неряшливость в одежде. Вот откуда у Суслова нарочитое пренебрежение к одежде – это «большой стиль» эпохи.
28 апреля 1933 года появилось совместное постановление ЦК и ЦКК о чистке партии – такие чистки регулярно проводились для поиска скрытых врагов и «примазавшихся» к партийной кормушке жуликов и карьеристов. Суслова включили в комиссию по чистке Уральской области, которую возглавил старый большевик Борис Анисимович Ройзенман. Он служил членом президиума Центральной контрольной комиссии и членом коллегии наркомата рабоче-крестьянского контроля, занимался загранкадрами и проверкой работы загранучреждений. В 1934-м его утвердили заместителем председателя Комиссии советского контроля.
Суслов учился у Ройзенмана умению следовать линии партии.
Надежда Константиновна Крупская посмела открыто вступиться за старых друзей – недавних членов Политбюро Григория Евсеевича Зиновьева и Льва Борисовича Каменева.
Ройзенман пригрозил ленинской вдове суровыми карами:
– Надежда Константиновна своим выступлением больше всего меня возмутила. Когда она призывает к пресловутой объективности, меня особенно это удивляет, чтобы не сказать больше. Мы должны сказать и Надежде Константиновне, и Зиновьеву, и Каменеву, вам всем, дорогие товарищи-ленинградцы, что и с вами будем поступать по всем требованиям партдисциплины и, несмотря на лица, на положения, на должности, не будем в дальнейшем прощать те ошибки, о которых здесь идет речь.
Суслов старательно включился в процесс массовой чистки. Хуже всего пришлось деревне. Коллективизация и раскулачивание – полный разрыв с тем курсом, которым с начала ХХ столетия шла Россия, отказ от рекомендаций экономической науки. Целью коллективизации было не только забрать у крестьян зерно, ничего за него не заплатив, но и обеспечить партии полный контроль над деревней. Насильственное объединение крестьян в колхозы, хлебозаготовки, аресты кулаков и всех недовольных привели к массовым восстаниям. Крестьяне резали скот, меньше сеяли, да и убирать урожай часто было некому – кулаков вместе с семьями массово высылали на Север.
Для моего дедушки это стало переломным моментом, именно раскулачивание он воспринял как катастрофу.
Владимир Млечин:
«Изрядно досталось моему поколению. Я жил в полную меру сил, дышал, что называется, во всю глубину легких, ввязывался в любую драку – кулачную или, позже, идейную, если считал дело справедливым. Нравы были суровые, и это закаляло. С младенческих лет эмпирически постиг истину: полез в драку – не жалей хохла.
Мы жили бесстрашно, верили в грядущий день. Что значили невзгоды в атмосфере энтузиазма и непреклонной силы веры? Вот-вот начнется царство социализма на земле. Мы верили, как первые христиане. Пока небо не раскололось над головой.
Когда-то Достоевский больше всего потряс меня изображением детских страданий. Может быть, потому что рос я в условиях отнюдь не легких. Помню мать в слезах, когда не было хлеба для ребят. Помню ее маленькую, слабую с мешком муки – пудик, полтора – за спиной, кошелкой картофеля в одной руке, а в другой ручка маленькой, едва ли двухлетней сестры, шлепающей по грязи Суражского тракта, помню окружающую нищету, неизмеримо более горькую, чем у нас. Словом, страдания детей – мой пунктик.