Андрей Громыко. Дипломат номер один

– Но не зря же его называли «господином Нет», – напомнил я Александру Бессмертных.

– Такова была дипломатия тех лет, – ответил он. – Министры того времени мало чем отличались друг от друга. Холодная война весьма ограничивала дипломатию как таковую, ведь главным достоинством дипломатов считалось умение говорить «нет». Поэтому наиболее популярная в те времена резолюция на документе – «оставить без ответа», то есть превыше всего ценились осторожность и умение вообще не занимать никакой позиции.

Это точно сформулировал бывший член политбюро и секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев.

Вспоминая Громыко, он сказал мне:

– Он выбрал формулу выживания – слово «нет». Люди гибнут на слове «да». Сказав «нет», не пропадешь.

Энергия, редкая работоспособность, блестящая память, настойчивость – все это помогло Громыко стать министром. Он умело скрывал свои намерения и настроения. Лишь в редчайших случаях чувства брали у него верх над разумом. Были люди, которые выводили Громыко из себя.

Известный дипломат Валентин Михайлович Фалин вспоминал, как британский министр иностранных дел Джордж Браун попытался установить с коллегой неформальные отношения и во время завтрака обратился к Громыко самым непринужденным образом:

– Андрушка!

Громыко поправил его холодным тоном:

– Если хотите обратиться ко мне неофициально и одновременно вежливо, то надо говорить «Андрей Андреевич».

Тот, ясное дело, не осилил имени-отчества. Но нелюбовь Громыко к англичанину усилилась, все попытки британского министра наладить отношения пошли насмарку. Англичанам вообще трудно приходилось с Громыко.

Другой британский министр Алек Дуглас-Хьюм даже как-то попытался остановить Громыко словами, что он прекрасно знает содержание последних передовиц «Правды» и нет особого смысла тратить драгоценное время на их пересказ. Но Громыко продолжал пространно разглагольствовать о миролюбивом духе советской внешней политики. Дуглас-Хьюм предложил объявить перерыв. Потом министры встретились вдвоем, и только тогда беседа приобрела более деловой характер.

Попасть в кабинет Громыко на седьмом этаже высотного здания на Смоленской площади было невероятно трудно. В последние брежневские годы он стал человеком, чье слово значило очень многое – и уже не только в международных делах. Громыко превратился в небожителя. Рядовые сотрудники министерства видели Андрея Андреевича только на портретах, которые по праздникам носили по Красной площади.

Громыко жил по раз и навсегда заведенному порядку. И в его расписании находилось место для всего, что он хотел сделать. К приезду министра, рассказывал посол Ростислав Александрович Сергеев, работавший в его аппарате, помощники подбирали и клали на стол самые важные телеграммы и сообщения, поступившие за ночь из посольств и других ведомств, а также из ТАСС, где специальная группа готовила обзоры иностранной печати для руководителей страны.

Здание Министерства иностранных дел. 23 апреля 2021

[ТАСС]

Он трудился на Смоленской площади до восьми-девяти вечера, потом ехал домой и продолжал работать. Его квартира находилась сначала на улице Горького около площади Маяковского, позднее в районе Пушкинской площади и затем на улице Станиславского.

– В роли помощника в последний раз за день я приезжал к нему домой уже за полночь, чтобы забрать просмотренные им документы, – рассказывал Александр Бессмертных. – Он был типичный трудоголик, работяга. Трудился до двенадцати, до часу ночи.

Громыко высоко ценил подготовительную работу – подбор материалов к переговорам, считал, что все это необходимо проделать самому, дабы быть на высоте в момент переговоров. Министр не чурался черновой работы, поэтому часто брал верх над менее подготовленным и менее опытным дипломатом. Он не допускал импровизаций в дипломатии. Во время холодной войны импровизация была опасным делом.

Природа наградила его крепким здоровьем, что позволяло выдерживать огромные перегрузки, особенно во время зарубежных визитов. В дни заседаний сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке он в день проводил несколько встреч с министрами иностранных дел разных государств. Всегда был собран и готов к дискуссии.

Олег Трояновский:

Когда я был назначен представителем в Совет Безопасности ООН, Громыко мне советовал не ввязываться в перебранки на заседаниях совета: СССР – великая держава, каждое слово должно быть взвешено.

Он хотел иметь дело только с крупными государствами, но он принимал всех, кто к нему просился, никому не отказывал. Он понимал, что у многих министров нет другой возможности поговорить с советским министром.

Во время сессии Генеральной Ассамблеи иорданцы просили о беседе с королем Хусейном. Громыко ехать к нему не хотелось. А король по этикету не может ехать к министру. Я уговорил его только тем, что напомнил, как в Тегеране Сталин все-таки поехал с визитом к иранскому шаху. Громыко согласился.

Назад когда ехали, он говорит:

– Какие роскошные у него апартаменты. Наверное, долларов сто в день.

Я удивился его представлениям о ценах:

– Тысяча долларов в день. И то, наверное, мало.

Чувство долга у Громыко было невероятное. Однажды во время выступления в ООН у него случился обморок. Министр просто перегрелся. В Нью-Йорке стояла жара, а Андрей Андреевич одевался тепло. Мощных кондиционеров тогда еще не существовало. Охранники буквально унесли его из зала заседаний. Министр пришел в себя и, несмотря на возражения помощников, вернулся в зал и завершил выступление. Ему устроили овацию.

Иногда переговоры приходилось вести в трудных условиях.

Андрей Андреевич вспоминал, как в очередной раз прилетел в Париж:

А.А. Громыко в рабочем кабинете. 10 января 1987

[ТАСС]

На мировом рынке повысились цены на нефть, и во Франции началась активная кампания за экономию топлива. Инициатором ее выступил сам президент. Дело дошло до того, что он распорядился даже Елисейский дворец отапливать дровами.

В замке Рамбуйе, где проходили советско-французские переговоры, запылали все камины. Однако то ли потому, что ими давно не пользовались, то ли по неопытности тех, кому это поручалось, камины сильно чадили. Весь замок заполнял едкий дым, что вынуждало постоянно открывать окна и двери в сад, а ведь встреча происходила в декабре.

Кончилось все это тем, что некоторым членам французской делегации, в том числе и министру иностранных дел Сованьяргу, стало просто нехорошо. К вечеру эксперимент с каминами прекратили. Пришлось включить батареи, что обеспечило более подходящие условия для продолжения работы.

В один из январских дней 1977 года министр позвонил своему заместителю Владимиру Семеновичу Семенову. Пожаловался:

– Во время церемонии под юпитерами стоял и думал, что выдержу. Но не выдержал и потерял сознание. Обморок. Товарищи поддержали… Врачи сказали, что надо отдохнуть в Барвихе. У меня переутомление было. Глотал таблетки. Я люблю работу, но со сном не получается. Три года назад решил проявить характер: ни одной таблетки снотворных. И не пил. Но, оказывается, это все-таки надо!

Через десять дней министр опять соединился со своим заместителем. Андрей Андреевич стоял на пороге семидесятилетия. Семенов записал в дневнике:

В мембране телефона усталый и чуть сбитый голос. Сказал, что врачи приказали после партконференции в МИД сдать кровь и уложили в больницу. «Накануне у меня был приступ стенокардии, была боль, я не знал, что надо снимать и как, все терпел и вытерпел… Я думал: главное интеллект, а оказалось – сильнее то, что ниже головы». Он, конечно, болен – и очень. «Переутомление». А в сердце холод и тоска.

Разговор был не только душевный, а просто крик души. Дескать, отшумела шумная и буйная, а теперь койку береги. «Еще пару недель здесь подержат – ЭКГ получше, врачи даже повеселели, через неделю пускать будут гулять, а сейчас по комнате только».

Собеседник министра Владимир Семенович Семенов, одаренный и образованный человек, был поклонником современного искусства, покупал его, коллекционировал. В политике он стоял на очень жестких позициях, а в искусстве ценил настоящих мастеров, презирал правоверных конъюнктурщиков.

Запись в дневнике Семенова 7 апреля 1968 года:

Сегодня у нас появилась «обнаженная» Сарры Дмитриевны Лебедевой. Очень приятная, по-античному пластичная вещь малой формы… Лебедеву представили мне на выставке как одного из крупнейших скульпторов нашего времени. Скульптурой я тогда не интересовался, поэтому, сделав заинтересованное лицо, от дальнейшего знакомства уклонился.

Как это жаль! Она нуждалась в поддержке, живая, полупризнанная и полугонимая бандой рвачей Вучетича. А я мог бы ей помочь словом, да и делом, но прошел мимо, несмотря на оценки людей, знающих толк в искусстве. Как много среди нас, людей, считающихся интеллигентами, людей полуинтеллигентных, полуневежественных. Вроде меня! И жалко, и совестно!

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на XXXIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 29 сентября 1978

[ТАСС]

Министр тоже интересовался живописью.

Эмилия Андреевна Громыко-Пирадова писала об отце:

Он высоко ценил художников итальянского Возрождения и русскую классическую живописную школу, особенно передвижников. Еще папа любил собирать картины. Раньше картины русских художников можно было купить в комиссионном антикварном магазине, который находился на Арбате. Потом этот магазин закрыли. Иногда удавалось купить картину из распродававшегося собрания какого-нибудь коллекционера или в художественных салонах. С годами картины дорожали. Папа покупал их все реже и реже.

А потом покупки и вовсе прекратились. Картины, собранные папой, свидетельствуют о его вкусе, о потребности приобщиться к прекрасному. Он лично был знаком с некоторыми художниками, скульпторами, искусствоведами, много раз встречался с ними. В беседах с ними папа отдыхал.

Заместитель министра иностранных дел, чрезвычайный и полномочный посол СССР в ФРГ В.С. Семенов. 12 ноября 1978

[ТАСС]

Андрей Андреевич внешне держался очень сурово. Помощников и заместителей называл только по фамилии, даже если работал с ними не один десяток лет. Никого не звал по имени-отчеству. За исключением членов политбюро – они друг к другу обращались по имени. Наверное, в нем это сохранилось со старых времен, но для его ближайших помощников это было не очень приятно.

Один из них как-то заметил:

– Наверное, он даже не знает, как меня зовут.

Посол Ростислав Александрович Сергеев, который работал в аппарате министра, говорил, что самые обидные выражения из лексикона Громыко – это «тюфяк», «шляпа», «странный человек», «упрямый человек» – если кто-то возражал.

Когда с ним спорили, Громыко мог рассердиться:

– Если вы не хотите выполнять мое поручение, за вас это сделают другие.

Но вспышки гнева бывали непродолжительными и часто не влияли на отношение к сотруднику. Известный дипломат Юлий Александрович Квицинский вспоминал:

Министр, надо ему отдать должное, умел ругаться самым обидным образом. Однажды он довел меня почти до слез, объявив ошибочной и неприемлемой формулировку преамбулы соглашения, хотя сам утвердил эту формулировку, но теперь забыл об этом. Я молча встал и вышел из кабинета министра. Через некоторое время мне сказали, что министр вызывает меня вновь. Я попросил передать, что не пойду и прошу меня от дальнейшего участия в переговорах освободить.

Тогда пришел старший помощник В.Г. Макаров, который уговорил меня не делать глупостей. Когда я вернулся, министр встретил меня ворчанием, из которого можно было разобрать такие слова, как «не работник, а красная девица», «слова ему нельзя сказать». Но браниться перестал.

Юлия Квицинского ценили в министерстве. Помню, как в конце семидесятых в дружеских компаниях на него смотрели как на будущего министра. Квицинский стал первым заместителем министра иностранных дел СССР, но сменилась эпоха, и в новой России он покинул высотное здание на Смоленской площади. Однако нисколько не утратил уверенности в себе, очень интересно рассказывал мне об искусстве дипломатии. В 1997 году Квицинский вернулся на дипломатическую службу и поехал послом в Норвегию…

Андрей Андреевич Громыко не был злым. Нагрубив, иногда на следующий день извинялся. Все большие советские начальники отличались взбалмошностью и ругливостью, но Громыко все-таки не часто давал себе волю и – главное – не проявлял мстительности и злопамятности. Не унижал и не топтал своих подчиненных.

Борис Леонидович Колоколов, заведовавший протокольным отделом МИД, вспоминал, как Громыко поручил своей жене Лидии Дмитриевне сказать, что строгость министра – это необходимость, но «он хотел бы, чтобы я не перегружал сердце эмоциями, и что дела у меня идут вполне нормально». Со временем Колоколов станет заместителем министра.

«На коллегии МИДа, – вспоминал известный дипломат Игорь Федорович Максимычев, – утверждалась моя кандидатура на должность советника по культуре посольства в ФРГ. Меня в который раз поразила дружелюбная, почти семейная обстановка на коллегии (что, правда, не мешало особо сервильным сотрудникам “ловить на лету” пожелания министра). Громыко предложил мне встать, внимательно посмотрел на меня, но не задал ни одного вопроса. Было такое впечатление, что он знал меня по имени и просто хотел сверить свое впечатление с тем, что ему было обо мне известно».

Заместитель министра иностранных дел, посол СССР в ФРГ Ю.А. Квицинский на XIX Всесоюзной конференции КПСС. 1 июля 1988

[ТАСС]

Павел Семенович Акопов, который работал в посольстве в Египте, вспоминал, что Громыко уважал тех, кто умел за себя постоять и не трусил. Во время октябрьской войны 1973 года на Ближнем Востоке министр постоянно звонил в Каир – в посольстве установили аппарат закрытой связи с Москвой.

Послом в Египте был Владимир Михайлович Виноградов. Президент Египта Анвар аль-Садат обычно принимал его ночью. В один из вечеров Громыко искал Виноградова, звонил каждые полчаса, а тот все никак не возвращался от Садата.

В какой-то момент Громыко не выдержал и сказал Акопову:

– Вы писать можете? Берите ручку и бумагу.

И стал диктовать:

– Передайте Садату, что у нас появилась информация о том, что англичане…

А дальше Громыко что-то говорит, а Акопов никак не может разобрать. Он несколько раз переспросил.

Громыко вышел из себя и стал кричать:

– Вы что, глухой?

Акопов набрался нахальства и сказал:

– Андрей Андреевич, этот телефон не терпит крика.

Министр успокоился и стал говорить, отчетливо произнося каждое слово.

Впрочем, подчиненные Громыко чаще завоевывали его симпатии более традиционными способами. Павел Акопов вспоминал, как министр прилетел в Каир. В отсутствие посла Акопов остался временным поверенным в делах. Громыко пригласил его вечером на ужин. Акопов от волнения ни слова не мог вымолвить, но сообразил, что ему делать, и стал ссылаться на книгу Громыко «Экспорт американского капитала».

«И вдруг я посмотрел в его глаза, – записал Акопов. – Они засияли, он стал каким-то добрым, мягким. Представьте себе, я никогда его таким не видел. Я почувствовал, что попал в точку».

Андрей Андреевич был, может быть, единственным членом политбюро, который ценил и уважал талантливых и образованных людей, отмечал Валентин Фалин. Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу тоже нравились некоторые интеллектуалы, но чисто утилитарно – они ему писали речи и книги. Андрей Андреевич таких людей продвигал и по служебной лестнице.

При Громыко карьерные дипломаты превратились в спаянное братство. И они очень гордились своей принадлежностью к корпорации.

По воспоминаниям Юлия Квицинского, в пятидесятые годы работать за границей мало кто стремился: «В то время было достаточно сказать, что кто-либо из твоих родителей когда-то работал за границей, и прием в комсомол автоматически откладывался до выяснения обстоятельств. Спецлагеря были полны всякого рода шпионов самых немыслимых разведок… Всякий разумный человек, завидев подле себя иностранца, старался поскорее удалиться от него, по возможности не сказав ни слова».

В брежневские годы престиж дипломатической службы высоко поднялся. Советские чиновники оценили преимущества буржуазного образа жизни. Если раньше в МИД сбагривали ненужных, то теперь на загранработу пристраивали близких людей.

Квицинский: «Широко распространилась практика направления на работу за границу и быстрого продвижения по службе детей высокопоставленных родителей. Все это мешало нормальному росту и перемещениям кадрового дипломатического состава, вызывало у одних недовольство и чувство бессмысленности честной, прилежной службы, у других порождало желание не бежать вместе со всеми по беговой дорожке, а попробовать прийти к финишу, рванув поперек стадиона: уйти на работу в ЦК КПСС хотя бы младшим референтом с тем, чтобы через пару лет вернуться на дипломатическую службу в должности советника, жениться на чьей-либо дочке, изловчиться поднести кому-либо из руководителей крупный подарок».

Андрей Андреевич воспитал целую школу переговорщиков, которые проявили себя умелыми профессионалами в этом самом трудном для дипломата деле. Участвовать в переговорах, когда их вел Громыко, было хорошей школой. Более молодые дипломаты записывали за своим министром успешные ходы и удачные, эффектные формулировки. Он умело выторговывал серьезные уступки в обмен на незначительные. Пользовался нетерпением своих партнеров и вытягивал из них согласие. Он никуда не торопился, как бы исходя из того, что всегда будет министром.

Громыко был бесконечно терпелив. Он старался измотать противника, торгуясь по каждому поводу, и, только убедившись, что лимон выжат до конца, переходил к следующему вопросу. Он накапливал второстепенные выигрыши, пока они не складывались в крупный успех.

Громыко никогда не снимал маску в том мире, где каждый взгляд, каждое слово улавливались и анализировались. Но как только он оказывался в кругу близких сотрудников или семьи, то превращался в иного человека.

Он проявлял неприхотливость в еде. Любил чай с сушками и вареньем, гречневую кашу. Предпочитал темные и серые костюмы. Андрей Андреевич был аскетичен в быту и слыл страстным борцом с курением и алкоголизмом. Практически не пил, рассказывал близким, что в детстве в Белоруссии хлебнул спирта, страшно отравился и с тех пор не выносит алкоголя. На официальных приемах держал в руке фужер или рюмку, но отхлебывал чисто символически. На своем юбилее первым делом попросил гостей тостов не произносить.

А курения и вовсе не признавал. Вдруг на старой фотографии – еще тех времен, когда он служил послом в США, помощники увидели его затягивающимся сигаретой. Они радостно положили снимок ему на стол. Министр смутился, он скрывал, что когда-то и сам баловался табаком.

Его дочь Эмилия Громыко-Пирадова вспоминала: «Появлялось вино только тогда, когда приходили гости. Только один праздник встречали с вином. Это был Новый год. И то помню, что один Новый год мы встречали со сладкой водой, кажется, клюквенным морсом, так как все мы просто забыли купить вино или шампанское».

Он следил за собой, делал упражнения с гантелями, много гулял – обязательно проходил десять километров в день. В отпуске плавал и заносил в специальную тетрадочку, сколько проплыл.

В Нью-Йорке, когда он приезжал осенью на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, сотрудникам представительства приходилось сопровождать его на прогулке. Вся дипломатическая молодежь от этих прогулок стонала – пройти десять километров вместе с министром оказывалось тяжким делом. После прогулки устраивалась трапеза. Все хотели выпить, но Громыко выпивок не одобрял. Тогда посол в США Анатолий Федорович Добрынин брал на себя инициативу и говорил:

– Андрей Андреевич, может быть, пригубим что-нибудь для поднятия духа?

Если Громыко не реагировал на слова Добрынина, выпивка отменялась. Иногда Громыко говорил:

– Я не буду. А кто хочет, может выпить.

Расторопные официантки ставили на стол бутылки с водкой и вином.

Министр снисходительно относился к увлечению горячительными напитками только в том случае, если ценил дипломата. На узком совещании в январе 1977 года он сокрушался:

– Есть вопрос идейно-воспитательной работы. В 1976 году восемнадцать работников отозваны из-за рубежа. В основном потому, что были дружны с бутылкой. Я не врач, не намерен доказывать вред алкоголя. Если человек теряет голову от рюмки, он не годится в дипломаты.

На внутриминистерских мероприятиях Громыко редко говорил по написанному тексту, чаще ему было достаточно заметок, сделанных синим карандашом.

Вот какие советы он дал сыну, отправляя его на работу за границу:

– На приемах не пей. Дипломат копает себе могилу рюмкой. Не выпячивайся, будь скромнее. Старайся больше слушать, чем говорить. Важно слышать не себя, а собеседника. Если не уверен, что надо говорить, лучше промолчи. И еще – не заводи дружбу с иностранцами. Политикам и дипломатам это обуза.

Он и сам следовал собственным правилам. Держал язык за зубами не только в разговорах с иностранцами.

Его дочь свидетельствует:

В домашней обстановке папа за столом никогда не сидел на месте хозяина (в торце) и не вел себя как хозяин. Хозяйкой стола была мама… Единственный человек, который вел себя тише других и говорил меньше других, был мой папа… Но это не означало, что он не принимал участия в разговоре. Нет. Просто ему нравилось слушать других людей, да он и умел, и хотел слушать других людей. А когда ему было что сказать, он говорил, отнюдь не считая, что все сидящие за столом должны его слушать и соглашаться с ним. Мне лично очень нравилось слушать папу. Я слушала его, открыв рот.

Папа не любил, когда кто-либо заводил разговор о политике, хмурился и переводил беседу на другую тему. А если ему задавали вопрос, касающийся политики, он говорил: «Задайте мне вопрос полегче», – и сдержанно улыбался…

Зачем автор взялся за эту книгу?

Казалось бы, Андрей Андреевич не забыт и не обижен вниманием. Видные дипломаты, его коллеги, помощники и подчиненные, выпуская мемуары, как правило, с удовольствием вспоминают годы совместной работы, описывают встречи с Громыко. Его дети, к счастью, оставили воспоминания, что позволяет увидеть министра не только в официальном интерьере. Его внуки хранят память о дедушке.

Но Громыко явно недооценен отечественной историографией. Он только кажется простой и однозначной фигурой, чьи движения на политическом поле ясны и понятны. Он был прямым участником важнейших мировых событий на протяжении четырех с лишним десятилетий. От его позиции зависело очень многое. Его вклад в решение сложнейших проблем еще не осмыслен и не оценен.

По просьбе Министерства иностранных дел России несколько лет подряд автор этой книги на Высших дипломатических курсах для ответственных сотрудников, отправляемых на загранработу в качестве послов, постпредов, советников-посланников и генеральных консулов, рассказывал о наших выдающихся дипломатах, в том числе, разумеется, и об Андрее Андреевиче Громыко.

Выяснилось, что даже опытные дипломаты не так уж много знают о человеке, который двадцать восемь лет был министром иностранных дел. А ведь его опыт интересен и полезен сегодняшней дипломатии. Но автор взялся за работу не только для того, чтобы напомнить, что сделал Громыко для внешней политики.

Андрей Андреевич в позднесоветские времена входил в узкий круг тех, кто принимал ключевые решения, влиявшие на жизнь всей нашей страны. Его вес и влияние в Кремле определялись не только членством в политбюро. Громыко ценили, к нему прислушивались, его мнение учитывали руководители государства, прежде всего генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, который восемнадцать лет руководил страной.

Многого мы просто не знали. Понятно, в чем польза тайной дипломатии: переговоры, как грибы, любят темноту. Сегодня, когда нам стали известны и многие новые документы, рассекреченные и преданные гласности, и свидетельства участников событий того времени, необходимо новым взглядом увидеть и оценить роль Андрея Андреевича Громыко в жизни нашей страны. Анализ сделанного Громыко помогает и точнее понять, как и почему принимались ключевые стратегические решения, определившие судьбу государства.