В туннеле магического мышления. Оберегая себя от реальности

© Млодик И. Ю., 2023

© Издательство «Генезис», 2023

В туннеле

Каждое утро он просыпался бодрым и полным надежд. Его молодое тело пробуждалось переполненным желаниями, о чем с воодушевлением и не оставляющей никаких сомнений достоверностью заявляла о себе утренняя эрекция. Сходив по нужде, он с гордостью и любованием омывал себя в душе, радуясь не очень рельефным бицепсам и лишь слегка накачанным ногам, с благоговейностью молодого любовника растирал под струями воды каждую часть своего еще вполне молодого тела. Потом, стерев на запотевшем зеркале патину тумана и пригладив светлую солому волос, он расплывался в улыбке, с удовольствием разглядывая светло-голубые глаза, чуть заметные ямочки на щеках, крепкие зубы и улыбку, от которой таяло почти любое девичье сердце.

Он был хорош собой, знал это и был совершенно убежден, что любой человек получает ровно столько же удовольствия, рассматривая его, сколько получает он, глядя на себя в зеркало и возя затупившимся станком по быстро отрастающей за ночь щетине.

Каждое утро он вставал с ощущением, что его ждут великие дела. Дело в том, что Димас (именно так зовут нашего бодрого героя) непреклонно и убежденно собирался разбогатеть в самое ближайшее время. Разбогатеть нужно было как можно скорее, потому что жить в разваливающейся старой хрущевке в Медведково ему было обидно и неуютно: из туалета все время пахло чем-то гнилостным, смешанным с запахом ржавых труб, раковина в ванной треснула в нескольких местах, штора уныло висела на нескольких оставшихся петлях, остальные он порвал, уж не помнил как, а потом и вовсе перестал задергивать штору, чтобы видеть свое отражение в запотевающем зеркале.

Да и кухню он не любил: там все время горой лежала грязная посуда, крошки, обрывки упаковки, стаканы с въевшейся ржавчиной бывшего чая и давно засохшая кожура от мандаринов. Весь этот натюрморт не создавал уюта, а дээспэшная кухонная мебель цвета «унылый белый» навевала глухую тоску и напоминала о том, что живет он как-то не так. Не здесь он должен быть, не здесь.

Диван в его единственной комнате никогда не собирался, поскольку механизм у него в какой-то момент заело, что было кстати, потому что собирать постель ему казалось делом весьма обременительным и ненужным: он здесь ненадолго, вот скоро разбогатеет, и у него будет квартира со спальней, уборщицей и всем остальным, что полагается богатому человеку. Поэтому скомканная постель, весьма несвежая с виду (стирать постельное белье он тоже не собирался), придавала комнате вид разоренного гнезда, и все остальное в ней: старый сервант с советским хрусталем – чьим-то воплощением богатой жизни, типовой шкаф и пузатый телевизор – не бросалось в глаза, отходило на задний план и не создавало особой изюминки в этом и так эстетически не самобытном интерьере.

Наводить порядок в несобственном жилье – дело мелкое, к Димасу не относящееся, так он считал, нисколько не обременяя себя хоть какой-то хозяйской ответственностью. Его масштаб – дела великие: богатство само к нему не придет (хотя он был бы совсем не против), поэтому, щедро намазав подмышки дезодорантом, так кстати обещающим немедленное и страстное притяжение особ женского пола, как сообщалось в рекламе, надев свежую футболку (ее-то он как раз стирал и вообще к собственной одежде относился с определенным трепетом), джинсы, ветровку и давно подуставшие, но брендовые кроссовки, он бодро вышел на площадку и под шипение старухи-соседки из соседней квартиры, близоруко ковырявшей ключом свою дверь: «Ишь, Верка опять себе нового хахаля завела!», стал пружинисто спускаться с четвертого этажа, не замечая буйной подъездной росписи на стенах, отражавшей подростковое и крайне эротизированное житие малолетних жильцов подъезда.

На сегодня ему предстояло несколько важных дел: снова занять денег (для начала, правда, надо было решить, кто на этот раз будет спонсировать его взлет к вершинам благосостояния), забрать готовые флаеры, встретиться с Никитой, его новым друганом и партнером по МБЛ (молодым бизнес-львам), и пойти по школам убеждать директоров раздавать флаеры родителям на родительских собраниях, чтобы они отдавали своих детей в их английский лагерь. Такое вот у них теперь дело – лагерь «Умней и богатей!». Наберут учителей – Никита говорит, что парочку хороших уже знает – найдут какую-нибудь подмосковную базу, засунут туда тех и этих, в смысле детей и учителей, и… греби себе деньги лопатой.

Главное, чтобы родители начали сдавать деньги. Сайт-то он уже сделал, ну как сайт, не сайт, конечно, – лэндинг, но там все, как положено: расписано, для кого этот лагерь, что получат эти дети и родители в кратчайшие сроки, множество привлекательных скидок, ну и предупреждение, что все места уже практически заняты и остается буквально несколько последних возможностей, и, само собой, еще немножко ниже – обратный отсчет времени, который тревожно отматывает часы и секунды, отделяющие ответственных родителей от последнего шанса купить своим детям путевку в светлое языковое будущее.

Ему страшно нравился результат его труда. Лэндинг он, конечно, делал не сам, но зато там все задумки его, личные. Как сделано-то, а? Парень, который делал лэндинг, написал, что пришлось исправлять много орфографических ошибок и он не уверен, что исправил все. Но кто заметит там какие-то ошибки? Зато шрифты какие! А цвета, а вдохновляющий на покупку текст! Они не смогут устоять. Тем более что они сделали все, как их учили, а те, кто их учил, вон уже какими деньгами ворочают. Ну а раз те смогли, то и они с Никитой смогут – не тупее, поди, всех.

Димас шел к метро, с воодушевлением подмечая распустившуюся зелень, при этом низкий лоб его, прикрытый соломенной челкой, не морщили думы о том, где ему взять минимум тридцать тысяч, чтобы заплатить за флаеры и положить денег на телефон, а то ну как начнут звонить возбужденные возможностью родители, а у него «абонент недоступен».

Немного не доходя до метро, он вдруг свернул влево, решив заглянуть в супермаркет со знакомой красной крышей, и обрадовался своей удаче, заметив за кассой Веркину крепкую фигуру, стиснутую красным полупрозрачным фартуком. Проведя рукой по соломенным волосам, он уверенно проложил курс прямо к нужной ему кассе, не забыв включить одну из своих самых обаятельных улыбок.

– Верунчик, привет. Как же ты хороша сегодня, прям светишься вся. Что, удачная ночь?

Верочка слегка засмущалась, заправила невыразительные тусклые волосы за ухо и с каким-то облегчением улыбнулась ему в ответ:

– Ну что, ты, наконец, принес мне деньги за квартиру? Какая ж у меня может быть удачная ночь, если я квартиру тебе сдала, а сама с бабкой в одной комнате сплю, а она храпит, точно буровая установка.

– Вер, понимаешь, мне всего тридцать тысяч нужно. У нас уже все на мази, сегодня с Никитой идем снимать куш, скоро денег будет невпроворот, я тогда тебе все отдам, сразу же. Вер, тебе первой, ты ж знаешь, я честный.

– Ты охренел совсем? Ты ж мне и так уже за три месяца должен. Я ж тебе квартиру сдала, чтобы себе зубы сделать, куда я с такими зубами, меня ж никто замуж не возьмет, а мне уже тридцать. Я у бабки кантуюсь, мы друг друга уже видеть не можем, а ты еще денег занять у меня хочешь? – Верка засуетилась, полезла в карманы и почему-то вытащила из кармана мобильник, зажигалку и ручку.

– Вер, ну ты что? Я ж отдам, ты меня знаешь. И твои зубы тебя совсем не портят, зря ты так. Да любой мужик тебя возьмет, с радостью, хоть сейчас, чего ты комплексуешь, Вер, ты это брось. Даже как-то обидно за тебя, – Димас вынужденно сместился от кассы немного назад: суровый дед в потертой кепочке заканчивал выкладывать из корзины на ленту картошку, капусту и две консервные банки каши с мясом. Дед неодобрительно оглядел конкурента, готовясь разразиться возмущенной нотацией о том, что «всякие тут отвлекают работника торговли», но отчего-то промолчал. Верочку он знал давно и был признателен ей за доброе обхождение и готовность помочь, а этот молодой хлыщ ему сразу чем-то очень не понравился. От таких добра не жди. Зачем это он тут ошивается. Явно ж не за покупками пришел.

– Верочка, а яблоки сегодня со скидкой? Чегой-то я проглядел сегодня, – дед решил показать этому молодому, что он тут тоже не посторонний человек.

– Сегодня нет, дедушка, может, завтра будут. Сегодня только на лук репчатый, если вам нужно.

Дед покачал головой, еще раз строго и с укоризной посмотрел на вихрастого молодого, с трудом засунул в потертый пакет продукты и, собрав сдачу в трясущийся кулачок и скособочившись на одно плечо, неспешно пошел к выходу.

– Ве-е-ер, ну Вер, хочешь, я тебе шоколадку куплю, ты с чем любишь – с орехами или просто молочный?

– Не нужна мне твоя шоколадка, – Вера чуть хмурилась, но и улыбалась одновременно, стараясь не слишком показывать кривенькие зубы, которых стеснялась, но, черт, ему так трудно было не улыбаться, ведь обычно молодые парни с ней не заговаривали, а хмуро просили сигареты или торопливо переминались, пока она выбивала им алкоголь. – Мне ж худеть надо, а не шоколадки лопать, да и денег таких у меня все равно нет. Вчера аванс дали – пятнадцать тысяч всего, а жить-то на что?

– Ну дай хоть пятнадцать, и продуктов покупать тебе не надо, раз ты худеть собралась. А я тебе очень скоро все отдам, да еще в похудательной клинике курс оплачу, там знаешь каких результатов народ добивается – офигеть! За два месяца делают себе совершенно новые фигуры, и все на каких-то новых БАДах на основе зеленого кофе и еще каких-то микроорганизмов, прикинь, я рекламу видел.

– Это ты где такое видел? По телеку?

– Да не, ты что, такое по телеку не показывают, это ж элитная клиника, туда только особая публика попадает, я видел ее в журнале у одних… партнеров своих. Я ж, Вер, с кем попало не работаю, со мной такие люди сотрудничают, их даже в телевизоре не увидишь, потому что им, с их секретностью, ни в какой телевизор нельзя. И потому все самое лучшее у них только среди своих распространяют, ну чтобы не стал кто попало ломиться за самыми передовыми наработками, понимаешь?

– Да понимаю. Как уж нам, простым смертным, не понять-то. Нас там никто не ждет. Ну на, не пятнадцать, четырнадцать триста осталось, но триста я себе оставлю. А отдашь-то когда?

– Скоро, Вер, очень скоро, ты ж меня знаешь, я человек честный! – для пущей убедительности стукнув себя в грудь и просияв чарующей улыбкой, Димас наскоро чмокнул Верочку в пухлую щеку и направился к дверям, на ходу соображая, хватит ли полученного на самое необходимое. Не тридцать, конечно, но все же.

Валерий Стефанович восседал в своем любимом ортопедическом кресле, немного приподняв ноги, отвернувшись от рабочего стола, заваленного бумагами и придавленного сверху громадой монитора, и безрадостно таращился в панорамные окна своего офиса, безучастно наблюдая за тем, как самая деловая часть города пытается отразиться в окнах небоскреба напротив. Думать о работе совсем не хотелось: череда мелких проблем, назойливость задач, неотвратимость совещаний и регулярных деловых встреч вызывали в нем привычное уныние и тоску, порождали странные фантазии – желание стать птицей. Но не каким-нибудь банальным городским голубем, конечно, а удивительной, невиданной в этих краях особью. Она бы взлетела над Сити, широко расправив крылья, какое-то время парила между небоскребами, заставляя офисных работников отвлечься от дел и таращиться в окно, наблюдая за ее плавным полетом, а потом, взяв курс вдоль реки, полетела бы над Москвой – свободная, живая, настоящая.

Назойливая напоминалка на телефоне звенела уже в третий раз, а это означало, что он уже на пятнадцать минут опаздывает на пятое сегодня по счету бессмысленное совещание. Он опустил ноги, тяжело приподнялся с кресла, как будто в нем двести килограммов или ему восемьдесят лет, а не сорок с небольшим при достаточно собранной фигуре, горестно вздохнул и пошел вселять надежду и оптимизм в своих сотрудников.

Переговорная, тоже с панорамными окнами, была залита солнцем, которое уже клонилось к закату и щедро наполняло золотом небоскребы, даруя работникам призрачную надежду на скорое завершение рабочего дня. Самые осознанные из них специально приходили на совещание чуть пораньше, чтобы занять места лицом к заходящему солнцу, впрочем, конечно, не все задумывались о таких мелочах, разве что молодежь, привыкшая получать от жизни все и еще чуть-чуть больше.

Валерий Стефанович, слегка опустив плечи, отчего у него был всегда немного виноватый вид, прошел на свое место. За ним тенью проследовала его помощница Алевтина – поменять ему чашку кофе, предыдущий уже успел остыть. Она прекрасно знала – без кофе шефу совещание не вытянуть. Садиться он не стал: знал, что потом при всех грациозно не встанет и его усталость станет очевидной всем сотрудникам, а усталый босс – это так демотивирует…

– Я просмотрел наш отчет по предыдущему кварталу. Должен вам сказать, что он… очень прилично выглядит, – Валерий Стефанович, слегка опираясь о кресло и возвышаясь над сидящими сотрудниками, сделал пару глотков из кофейной чашки. Он намеренно выдержал небольшую выразительную паузу и мягко улыбнулся, его карие глаза с опущенными уголками (отчего он всем напоминал спаниеля) источали тепло и доброту. Сотрудники радостно зашевелились, как будто получив команду «вольно», сдержанно загомонили, кто-то откинулся на спинку кресла, кто-то воодушевленно пожал соседу руку. – Показатели у нас с вами, дорогие мои, прекрасные. Но… не волшебные.

Валерий Стефанович с какой-то невыразимой печалью осмотрел переговорную, с досадой (они же не понимают!) наблюдая недоумение и растерянность на лицах сотрудников. И это ведь еще лучшие из лучших! Как им не ясно, что просто хорошо работать совершенно недостаточно. Если нет качественного прорыва, то они никогда не достигнут целей, которые он себе поставил. Просто работать лучше, чем в прошлом квартале – это так… разочаровывающе мелко.

Они должны каждый раз свершать невозможное, то есть делать столько, сколько никто никогда не делал. Он должен изменить этот мир, создавать немыслимое и масштабное. Масштабное вполне уже получается, а вот с немыслимым пока не очень. Технологическая проработка его идей буксует, прежний главный инженер, коренастый мужик с вечно торчащим бобриком уже седеющих волос, любивший повторять: «У нас нет технологических возможностей ввести в масштабное производство вашу гениальную идею, Валерий Стефанович», давно уволился, вероятно, устав слушать от босса: «Так это же наш профиль – создание невозможного, возможное создаст любой».

Вот хоть молодежь берется за новое с воодушевлением и энтузиазмом, но им не хватает то ли опыта, то ли знаний, чтобы довести хоть одну из его интереснейших идей последнего времени до конца. Все время какие-то срывы: то в поставках, то в технологиях, то в попытках отладить производственный цикл. Конечно, прежде отлаженное давно работает, и показатели идут вверх, но разве это может его по-настоящему радовать?

Валерий Стефанович оглядел сотрудников. Часть из них, кто работает уже больше семи лет – Сидягин, Покровский, Мацко, Ненашев – быстро спрятали следы недоумения от его речи и смотрели на него с тем выражением, с которым иной муж смотрит на любимую жену-истеричку, закатывающую очередной скандал на тему: «Как ты неэстетично ешь суп!» Новички, сбитые с толку его теплой улыбкой и разочарованным тоном, сдержанно пошумели и приготовились внимать, желая лучше понять своего босса и сделать все, чтобы порадовать этого чудесного человека с красивой копной темных, немного волнистых волос, грустными добрыми глазами и неограниченными возможностями.

Что уж говорить, почти все они хотели быть на него похожими. Сотрудницы находили его весьма импозантным, для некоторых он был постоянным участником их девичьих грез, всем остальным очень нравилась его простота, с которой он объяснял сложные вещи, его готовность поверить в их гениальность, способность вдохновлять на невероятные свершения и короткая дистанция: от него не исходило ни холода, ни заносчивости, свойственной людям его масштаба. Рядом с ним они верили в то, что смогут воплотить задуманное и преодолеют любые преграды. Иными словами, они плотно сидели «на крючке» его веры в их талант и сверхспособности и готовы были на все, чтобы не разрушить это высочайшее доверие.

Четверка «бывалых» при этом почти дословно знала, что последует за началом вдохновляющей речи их босса, поэтому все четверо уткнулись в бумаги, чтобы в их взгляде случайно не прочиталось усталое умиление, с которым взрослый смотрит на безудержно фантазирующего ребенка, еще не знающего, что жизнь непременно внесет коррективы в его вдохновенные фантазии. Во многом благодаря этим четверым, самым устойчивым и надежным, собственно, и удавалось удерживать и даже понемногу (а временами и достаточно активно, в зависимости от рынка) растить то, что есть.

Они любили его каждый по-своему. Сидягин – по-отечески, поскольку был лет на пятнадцать старше. Покровительственно и строго относясь к своей жене и сыновьям, он и на босса немного переносил отеческое отношение, впрочем, делал это предельно уважительно, заботливо и даже в чем-то лучше, чем к собственным сыновьям: как к самому старшему, талантливому сыну, чего-то важного, однако, не понимающему о жизни. Впрочем, чего именно, Сидягин и сам бы не смог сформулировать.

Покровский относился к начальнику с восхищением и опаской, потому что в производстве он понимал все, а вот в бизнесе – не очень, и как из всего получаются такие огромные деньги, он никак не мог постичь. Несмотря на приличный заработок, которым распоряжалась его хваткая и практичная жена, он жил скромно и не мог понять, почему нельзя остановиться и радоваться тому, что уже работает. Зачем продолжать создавать и строить все новое и новое, ведь за всем этим большим хозяйством не уследишь? Да и к чему столько денег вообще? Кому-то, может, и нужно, но уж точно не боссу, тому как будто деньги и не в радость.

Мацко, будучи сам достаточно амбициозным, устремленным в своих профессиональных желаниях не просто далеко за горизонт, а в стратосферу, босса отлично понимал, грандиозные планы его поддерживал, смелостью мысли и дерзостью идей был всегда впечатлен, но временами опасался, что многого не предусмотрели, кое-чего не учли, и, просыпаясь от ставшего уже привычным кошмара – рушащейся Вавилонской башни, поглотившей под своими развалинами весь строивший ее народ, он бросался проверять бреши и дыры в договорах и контрактах, боясь подвести гениального босса и хорошего человека под грандиозный цугундер, соотносимый с размерам их компании.

Ненашев, вытащенный Валерием из-под судебного разбирательства, в которое тот влип на прежнем месте работы (главный бухгалтер в таком деле присел бы крепко), был ему бесконечно предан, работал безукоризненно и честно. Периодически его изумляли принимаемые боссом очевидно невыгодные финансовые решения, но, задав неприличный для его положения вопрос: «Вы уверены, Валерий Стефанович?» и получив ответ, всегда с невозмутимым лицом проводил многомиллионные транзакции. Значит, так нужно, боссу виднее.

Совещание закончилось с заходом солнца, вместо золотой пыли комнату заполнили сумерки. Алевтина тихо вошла и включила свет почти одновременно с завершающими словами босса:

– На сегодня все, всем спасибо. И помните, что обычный человек, зайдя в тупик, идет обратно и ищет, где выход, а талантливый воспринимает тупик как дверь, к которой надо просто подобрать ключ.

Молодые задвигали стульями и, возбужденно переговариваясь, двинулись в свои офисы, на ходу пересматривая планы на вечер, ведь им еще предстояло подумать о двери, которую надо открыть, и желательно как можно скорее, чтобы шеф не заподозрил их в отсутствии талантов.

Четверка не торопилась уйти, и Валерий Стефанович присел в кресло. Алевтина почти тут же внесла поднос, на этот раз с чаем: молочный улун для Мацко, черный с молоком для Сидягина, а остальным простой черный.

– Послушай, Валерий! – начал Сидягин (он единственный из всех называл босса на «ты»), расстегнув пиджак и ослабив галстук (к вечеру он всегда страшно уставал от этой «удавки», к тому же пиджак вот уже некоторое время стал ему слегка не по размеру и стягивал грудь и живот). – Ты хочешь открыть в новом квартале еще четыре новых компании, дело, конечно, хорошее, идеи замечательные, но…

– Спиридон Фомич, дорогой, я знаю все твои «но», даже не начинай. Ситуация на рынке сейчас малопрогнозируемая, а когда она у нас была иной? У нас на стройке проблемы, завод еще так и не заработал, форс-мажор на четвертом участке, закон новый ввели, без ножа нас режут. Все знаю. Но! Мы не можем просто остановиться и решать проблемы, нам нужно двигаться вперед. Если мы не ставим себе смелых целей, мы топчемся на месте. По стройке вопрос решает Меркушев…

– Он не решает, он в больнице, у него предынфарктное состояние, – доложил Покровский с полным ртом, некстати захрустев печеньем, так как за минуту «до» осознал, что сегодня весь день ничего не ел.

– Предынфарктное? – Валерий Стефанович с испугом и легкой тоской прислушался к собственному сердцу, которое уже давно давало сбои, стуча после шестой чашки кофе, как ему вздумается. – Ну значит, зам Меркушева решает. Кто у него зам?

– Зам у него молодой парень, вы его недавно взяли. Григорьев, кажется, по фамилии. Справится или нет – кто знает.

– Ну так возьми под свой контроль, поддержи Григорьева, пусть решает, раз он зам. И с четвертым участком надо решить вопрос, Спиридон Фомич.

– Так решаем, там непросто все, нужно урегулировать вопрос с ведомством.

– На переговоры с ведомством сходи, пожалуйста, ты, Олег Владимирович. Если что, я подключусь, – Валерий повернулся к Мацко, так некстати чувствуя, как внезапно покидают его силы, и если бы он только мог, то дотащился бы до дивана в комнате отдыха, рухнул бы и проспал на нем лет сто, не меньше. Вместо этого они еще минут двадцать обсуждали, что неотложного кому предстоит сделать в ближайший день, помимо того, что у каждого из них на завтра уже давно и плотно запланировано.

На этот раз он не притронулся к чаю, и когда коллеги ушли, он еще какое-то время помечтал о том, чтобы, не вставая, как-то перенестись на диван. Потом все же встал, подошел к стеклу, за которым футуристично сверкал огнями Сити, опять на минуту представил себя птицей и поплелся в комнату отдыха, но не дошел до нее, свернул к себе в кабинет, сел в кресло, обхватил голову руками и на минутку закрыл глаза.

Альбина случайно заснула на солнце. Полосатый шезлонг был таким упругим, но мягким, полотенце – огромным и идеально махровым, тело как будто погружалось в нежный хлопок на полметра, ее тонкая рука с идеальным маникюром так прекрасно смотрелась на подлокотниках хорошего дерева, что она сфотографировала ее несколько раз: раза три с длинными, уже чуть загорелыми ногами и бассейном на заднем плане и еще раза четыре с бокалом шампанского, придвинув его прямо к телефону. Рассмотрев фотографии в телефоне и слегка отредактировав их для сториз, фото с шампанским все-таки удалила (пошлость какая, сейчас любая фоткается с шампанским у бассейна) и опустила спинку шезлонга. Натруженная утренней разминкой спина расслабилась, и Альбина, повернувшись на бок, незаметно для себя уснула.

В это время игривое солнце Таиланда заглянуло за край зонта и вскоре уже щедро изливало ультрафиолет на стройную, тронутую лишь легким двухдневным загаром фигуру уже не юной, но прекрасно сложенной девушки, почти калачиком свернувшейся на левом боку.

Спалось ей глубоко и сладко, впервые за многие месяцы. Ведь когда ты медийная фигура, и почти каждая собака тебя знает, ты не можешь стоять, говорить, жестикулировать, улыбаться так, как тебе вздумается. Еще пять лет назад, когда ее карьера в инстаграме только начиналась, она прошла курс по правильному позированию: руки должны не прилипать к телу, чтобы казаться худыми; ноги – под нужным углом к камере, чтобы казаться длинными; поворот головы должен выгодно подчеркивать скулы; улыбаться нужно, не сильно растягивая губы. Правильный ракурс, выгодная сторона, нужный угол, свет на лицо…

За пять лет тело привыкло принимать правильные позы, зато минимум неудачных фотографий, даже когда тебя внезапно фотографируют посторонние. Когда-то ее совершенно сводили с ума ее ужасные виды в чужих сториз. Теперь другое дело – тело в любом состоянии принимает нужные, более-менее фотогеничные позы, и ее не поймаешь на неудачном ракурсе и странном выражении лица, поэтому выглядит она в свои «чуть за сорок» значительно лучше, чем в молодые, но неопытные двадцать.

Но сейчас, этим ранним и душным восточным майским днем Альбина спит как девчонка, согнув ногу и положив руки под щеку. Так расслабляются только младенцы на руках у хорошей матери. Ей снится бескрайний луг, трава высокая, ей почти по пояс, птицы поют, пахнет водой, где-то близко река. Ей жарко и так хочется быстрее добежать до воды, скинуть любимое желтое в синий василек платье, сбросить сандалики и плюхнуться в прохладу, визжа от неожиданного перепада температур и удовольствия. Но ноги увязают в земле, бежать все тяжелее, луг переходит в свежую пашню, чернозем жирный и засасывает ее, будто болото. В какой-то момент она уже не в силах вытащить маленькую ножку, увязшую в черной земле, и падает, с ужасом думая о том, каким черным теперь станет ее любимое платье. Она не может подняться, земля держит ее, солнце печет, и никто не приходит к ней на помощь.