В туннеле магического мышления. Оберегая себя от реальности

Звонок телефона врывается в сон, и она с облегчением понимает, что все же может пошевелиться, тянется за телефоном и отвечает на вызов.

– Агата, у нас полный пипец! – в трубке зазвучал бас главного менеджера по тренингам – мускулистой, как борец, и чернобровой Карины, которую она, как и всех сотрудников, выдрессировала называть ее только псевдонимом – Агата Спасская. Альбина Свистулькина не может быть звездой. Карина прекрасно знает, что Альбина в отпуске, и если она все же звонит, значит, точно случилось что-то серьезное. – У нас одна участница совершила суицид. Она, конечно, не умерла, ее спасли, но муж ее оказался юристом, узнал, что она «наша», и теперь подает на нас в суд.

Альбина, ощупывая свой горящий бок, с трудом встает с шезлонга и идет к себе в бунгало, в тень, к кондиционеру, к стакану с ледяной водой.

– Ну, разберись, узнай, кто ее курировал, что у них там случилось, позвони Андрею Васильевичу, обрисуй ему ситуацию, спроси, грозит ли это нам чем-то. Чего ты от меня-то хочешь?

– Да я уже все сделала, курировала ее Нина Семашко, говорит, обычная тетка, лет сорока пяти, уже с нами проходила «Ты этого достойна», особых свершений у нее тогда не наблюдалось, записалась на «Твой великолепный век», прошла больше половины, они как раз только провели посвящение в Богини, как на следующий день ее бросает молодой любовник, уезжает в другую страну, и одновременно в этот же день она случайно на улице застает мужа с любовницей, вероятно, ее это очень расстраивает, она идет домой и глотает горсть каких-то таблеток.

Хорошо еще, что в тот день ее сын раньше из института вернулся. Так теперь этот ее муж-изменщик, чудило, на нас в суд подает, каково?! Андрей Васильевич сказал, чтобы про суд не напрягались, замучаются доказывать, что это из-за тренинга.

Но! – Альбина, жадно напившись воды со льдом, опустилась в плетеное кресло, положив на стол длинные ноги. Телефон на громкой связи продолжал басить, и она морщилась то ли от самого звука, заглушавшего пение птиц, то ли от всех этих рабочих новостей, которые в отпуске всегда так некстати. – Подруга, которая, оказывается, всегда отговаривала ее от участия в наших тренингах, обратилась в прессу.

– И что это еще за хрень под названием «пресса»? Ты что имеешь в виду? В «Комсомольскую правду», что ли, обратилась или в «Московские новости»? Кто их теперь читает, – Альбина с неприятным подозрением и предчувствием осматривала свое красное правое плечо; неприятное жжение на правой щеке она попыталась успокоить, прижав к щеке запотевший стакан.

– Да если бы! Она связалась с самой Сосницкой, и та теперь хочет взять у тебя интервью по поводу наших женских программ. Представляешь, под каким соусом они все это могут подать, особенно, если ты не согласишься. Или ты согласишься дать ей интервью? Что мне ответить их администратору? Он будет перезванивать завтра утром.

У Альбины екнуло: об интервью с Сосницкой мечтает, конечно, каждая, и она не раз уже в уме перебирала луки, в которых она хорошо бы смотрелась на этой встрече, обдумывала локации, примеряла разные имиджи от «простой девчонки, как будто давно знакомой с Сосницкой» до «таинственной женщины, говорящей многозначительно и загадками, заставляющей зрителя гадать, что же именно она имела в виду». Но приглашение на интервью она, конечно, представляла себе в несколько других обстоятельствах.

– Скажи им, что у меня плотный график, и дату мы можем согласовать где-то примерно через месяц. Ничего, подождут. Это и не отказ, и этой гребаной подружке нам будет нечего вменить, но и время для подготовки тогда у нас есть.

– Все, поняла, ты – гений, как всегда. Кстати, раскрутку «Тебе положено счастье» мы уже начали, тексты написаны, ждем твои фото, в плане стоит со среды, так что ждем, у тебя же фотосессия завтра? Может, интервью это нам как раз поможет дораскрутить, потому что поток «стареньких» понемногу снижается, нужна «новая кровь». А на «счастье» должна клюнуть молодежь, а то эти дамы бальзаковского возраста как-то туговато идут в тренингах, не хотят меняться, портят нам статистику.

– Ты это… не грузи про возраст, нам самим-то помнишь сколько? – Альбина подошла к зеркалу, и боковой свет предательски подсветил слегка опавший овал и намек на борозды от носа к губам. Морщины были истреблены усилиями косметолога, но закон тяготения побеждал инъекции коллагена, к тому же вечный выбор «лицо или фигура» у Альбины всегда совершался в сторону фигуры, а значит, постоянное похудение не помогало лицу выглядеть молодым и свежим. Но правая щека! Совершенно красная! – Черт! Вот же хрень какая!

– Случилось что? – Карина удивилась внезапной смене настроения всегда такой уверенной начальницы.

– Мне кажется, я обгорела на солнце. Вот же черт! Отменяй на завтра фотосессию, я к вечеру буду красная как рак. Вот же хрень, уснула на солнце, – Альбина уже судорожно искала в сумке пантенол – без большого запаса лекарств она никогда не выезжала за границу. – Все, пока, разбирайся там.

Пантенол нашелся, она подскочила к зеркалу и оставила снежные сугробы на покрасневшей коже в надежде, что не слишком поздно. В детстве она часто обгорала: пьющую мать не сильно заботило, в чем ее дочь бегает на улицах их южного городка – пыльного, бедного из-за закрывшегося в перестройку завода. Кожа у Альбины всегда была бледная с синими прожилками вен, «вся в твоего папашку – шведа обдолбанного». В их дворе дети уже к середине мая были с золотистыми ручками и ножками, и загар их, к лету становившийся крепко шоколадным, потом не сходил до конца всю зиму. Она же почти все время была бледной, со светлыми ресницами, светло-русыми, невыразительного цвета тонкими волосами. Враги, каких у нее было немало, называли ее «молью», что было вдвойне обидно, потому что она знала, что если она и бабочка, то уж точно какой-нибудь экзотический махаон, ну никак не моль! Завистливые букашки города Т* просто неспособны были понять ее истинную сущность.

Поэтому, конечно, она всегда хотела загореть, и загореть красиво, но вместо этого кожа на ее худеньких детских плечиках быстро краснела на майском солнце и часто шла пузырями, отчего к вечеру ей становилось страшно зябко, пузыри чесались и лопались, и сердобольная соседка, причитая и охая, поутру смазывала обожженные места сметаной и все приговаривала: «Ты ж беляночка, тебе на солнце нельзя, хоть панамку на голову надевай, а то ж тебя солнечный удар хватит! И куда только твоя мать смотрит?!» Но они обе знали, куда смотрит ее мать. Та смотрела лишь на дно бутылки, и беспокоило ее только одно – достаточно ли в бутылке утешительного.

– Я могла бы быть очень популярной актрисой, меня ведь даже в Щуку взяли. Кабы не твой папашка, будь он неладен, я сейчас бы снималась в этих дурацких сериалах, а не смотрела бы их в этой убогой дыре! – Альбина знала, что лучше успеть убежать на улицу, пока ее действительно красивая мать не перешла на визг и не стала швыряться тяжелыми предметами: синяк и ссадина на спине от прилетевшего будильника еще не зажили.

В общем, ощущения от солнечных ожогов мгновенно перенесли Альбину в тяжелое прошлое, ей даже показалось, что потянуло перегаром, нос мгновенно забило пылью, хотя за спиной тихо шумело море, бассейн источал прохладу, воздух был свеж, пели птицы, а ее бунгало на две недели стоило как годовая зарплата небольшой бригады рабочих из их городка.

– Никогда больше, суки! Никогда я не вернусь туда, даже не ждите. Вы еще пальцем будете тыкать в телевизор и гордиться тем, что со мной в одном городе жили, – Альбина с досадой пнула предавший ее шезлонг, больно ударившись пальцем, села в мягкое кресло в тени у самого бассейна и раздраженно взяла в руки телефон.

– Фотосессия будет не со мной, отснимем тут красоту всякую, вон хоть мое бунгало. Так даже лучше, пусть на этом месте они увидят не меня, а себя вообразят, ведь это им «положено счастье». Поэтому и предложим им картинку счастья, пусть себя туда и вставляют. Фотографа не отменяй, пусть приезжает завтра, – быстро надиктовала она сообщение Карине.