Русская мода. Фейк! Фейк! Фейк!

Некоторое время Полина переваривает услышанное. Когда смысл сказанного становится ей ясен, в ее голове будто бы взрывается бомба – в глазах темнеет, ноги подкашиваются, и она тяжело оседает на снег. Француз держится так, будто для него это обычное дело. Он с достоинством взирает на нее сверху и продолжает палить из крупных орудий:

– Если вы согласитесь принять предложение о трудоустройстве, то я предложу вам прямо сейчас проследовать за мной в лимузин.

– В лимузин?.. – Полине чудится, будто какая-то неведомая машина разом стерла ее прошлую жизнь и начала писать ее заново. Лагерь зеленых активистов, одиночество, ноющие от холода ноги по утрам – все это попало под ластик. В новой версии жизни ей предлагают проследовать в лимузин.

– Именно так, мадемуазель. В черный сверкающий лимузин, присланный специально за вами. Внутри вас встретят исключительно вежливый водитель, салон из мягкой кожи, комфортная температура и еще – одна охлажденная бутылочка «Моет», чтобы мы могли выпить за заключение мирного пакта.

Тысячерукая, бушующая вокруг толпа неожиданно выбрасывает к ним Дениса Боярцева. Он – раскраснелся, возбужден предстоящей схваткой с полицией, озирается в поисках Полины. Найдя ее сидящей в снегу, Боярцев бросается к ней, на ходу стягивая с себя куртку.

– Что с тобой, девочка? Тебе нехорошо? – он набрасывает куртку на плечи Полины, садится рядом с ней на колени, обнимает ее. – Что произошло? – он поднимает гневный взгляд на француза. – Этот человек обидел тебя? Он сказал тебе что-то плохое?

Полина всхлипывает, по ее щекам катятся тяжелые крупные слезы.

– Итак, мадемуазель – я полагаю, мы можем идти? – Мишель Франкини по-прежнему невозмутим. – Париж ждет вас. Он жаждет принять вас в свои объятия и извиниться за нанесенные в прошлом обиды.

Гонконг, район Юньлон, швейная фабрика

Гудит фабричный гудок – как в театре, первый из трех. Он сообщает, что до начала рабочей смены осталось десять минут. Солнце стоит уже высоко и неплохо припекает, но швеи, которые заходят сейчас в ворота фабрики, привыкли к жаре. Они оживленно болтают между собой и смеются. Солнце, дождь или снег – даже если земля сойдет с орбиты, кажется, и тогда девушкам не будет до этого никакого дела, и они продолжат весело щебетать – не забывая, впрочем, занимать места за своими станками и повязывать на головы косынки.

– Мы здорово засиделись, детка, – молодой человек с трудом разгибает затекшие ноги и пытается встать с деревянного ящика, на котором просидел последние несколько часов. – Пришло время возвращаться к делам.

Он потягивается, хрустя суставами.

– Но я уверен, ты хочешь услышать конец истории. Хочешь знать, как так вышло, что я – живой и невредимый – стою тут перед тобой.

Китаянка послушно кивает:

– Да, господин.

– Что ж, – молодой человек поправляет воротничок рубашки, разглаживает складки костюма. – Сейчас я предоставлю тебе такую возможность.

Он начинает пробираться между станков к центру зала – находит такое место, чтобы его было видно всем, и, заняв его, демонстративно поднимает руки, требуя внимания. Шум множества голосов замолкает. Девушки смотрят на него, ожидая, что будет дальше. Каждая втайне надеется, что сейчас дадут прибавку к зарплате, но – как часто водится в этом жестоком мире – надеждам не суждено сбыться.

– Итак, девочки, я поздравляю вас со вторым рабочим днем на нашей фабрике, – молодой человек отвешивает швеям церемонный поклон. – Я рад видеть оптимизм, с каким вы идете на работу. И – думаю – будет излишним напоминать вам, ради чего мы все собрались здесь. Красота – вот наша цель. Наполнить мир красотой, сделать ее доступной, установить на красоту демпинговые цены – вот наша миссия. «Луи Вьюиттон» – вот наше средство. На этой фабрике мы творим историю и меняем мир. Мы берем символ красоты – изящную монограмму с двумя буквами «Эл» и «Ви» – и несем его людям. Нам не важен достаток этих людей, их социальный статус и происхождение. Прошли времена, когда саквояжи «Луи Вьюиттон» были уделом только лордов и леди. Новый порядок вещей гласит: дайте красоту всем! Нищие, сирые, убогие – если у них найдется хотя бы десять долларов и девяносто девять центов – а именно столько стоит наша продукция в розницу – они смогут сами стать обладателями красоты. Получат шанс быть сопричастными. Будут равными сильным мира сего. И кстати – второе правило нового порядка вещей: оптом красота отдается еще дешевле.

Мне нравится, что здесь, в Гонконге, хорошо понимают это и не чинят препятствий наступлению перемен. Мне нравится, что кабинеты власть имущих открыты и обо всем можно договориться очень легко. Мне нравится, что ваш труд стоит символических денег, что никто не придет проверять ваш возраст, наличие у вас медицинских книжек и законность нашего предприятия в целом. Я люблю Гонконг! Вот где веет подлинный дух свободного предпринимательства!

Но все же. Мне хотелось бы подчеркнуть, что работа нашей фабрики была бы невозможна без одного человека. Человека, чьи пожертвования позволили нам купить это прекрасное оборудование и построить этот чудесный ангар. Человека, чье благородное сердце переживает за судьбу красоты ничуть не меньше, чем мое собственное. Человека, с которым в следующем месяце мы открываем две новые фабрики «Луи Вьюиттон» и триумфально выходим на мировой рынок. Человека, которого по праву можно назвать душой и сердцем нашего предприятия…

В кармане пиджака молодого человека жужжит мобильник. Он достает его, подносит к уху и коротко произносит: «Да… Да… Вы уже на месте? Отлично!». Убрав трубку обратно в карман, он вновь возвращается к аудитории:

– Уважаемые дамы! Девочки! Товарищи! Я рад представить вам своего мецената, компаньона и – прежде всего – своего друга. Встречайте – месье Жак Дювалье!

Дверь фабрики открывается, и в помещение входит высокий мужчина. Молодой человек жмет ему руку:

– Спасибо, что приехали навестить нас, Жак. Я надеюсь, что соглашение, которого мы достигли тогда – стоя на обрыве замерзшей реки – вас не разочарует…

Китайские девушки недоуменно переглядываются между собой.

– Объясните мне кто-нибудь, – произносит одна. – У нас что, теперь два хозяина вместо одного?

– Нет, – растолковывает ей другая. – Этот первый, кажется, продает нас второму в рабство.

– Сколько тот будет платить?

– Я не очень хорошо поняла. Но, похоже, денег у него много.

– Мистер! Мистер! – кричит вошедшему мужчине самая бойкая девушка. – Цена нашей работы – два доллара в час! А иначе, – она обводит взглядом своих компаньонок и грозно топает ногой. – Иначе мы никуда не пойдем!

Подмосковье, лагерь зеленых

Лимузин трогается с места – так плавно, что сначала Полина этого даже не замечает. На ее плечах – изящная черная шубка, которой галантно укрыл ее представитель «Луи Вьюиттон». Полина рассеянно поправляет ее, чувствуя, как благородный мех приятно щекочет ладонь. Да, уж, в отсутствии хороших манер этим французам не откажешь, размышляет она.

В салоне просторно, тепло, играет приятная музыка. Мишель Франкини сидит напротив – он улыбается Полине проказливой, почти мальчишеской улыбкой, и в следующий момент в его руке, словно по мановению волшебной палочки, возникает бутылка шампанского. «Что касается меня, – говорит он, сдирая блестящую обертку. – То я просто жить не могу без «Moet». Я могу пить его с утра до вечера, но мне все равно всегда мало. Это великое счастье, что мы принадлежим к одной корпорации, и что сотрудники «Луи Вьюиттон» – я имею в виду сотрудники нашего с вами ранга – имеют неограниченный доступ к этой амброзии».

Полина останавливает его:

– Пожалуйста, Мишель. Позже…

Она смотрит в окно на одинокую, замершую среди сугробов фигуру Дениса Боярцева. Фигура кажется ей жалкой и какой-то нелепой – будто некий фотограф специально дожидался момента этого крайнего изумления и растерянности и теперь, подловив его, навеки заморозил на своем кадре. Повинуясь внезапному порыву и, боясь, что скоро фигура исчезнет совсем, Полина машет Боярцеву рукой. Этот жест – ее мольба о прощении, странная попытка оправдаться перед ним и перед собой. Он увидит это и все поймет. Он увидит это и не будет судить ее строго, не станет считать предательством то, что произошло, перестанет думать о ней, оставит все в прошлом и, свободный, отправится дальше жить свою жизнь…

– Я очень сожалею, мадемуазель, – Франкини осторожно трогает Полину за плечо. – Но он вряд ли увидит вас…

Встречая ее непонимающий взгляд, француз вынужден продолжить:

– Это лимузин. Видимость есть только с нашей стороны, мадемуазель. С его стороны это одно большое непроницаемое черное стекло.

Москва, бизнес-центр на Красной Пресне

Машина жужжит, втягивая в себя листы бумаги – через секунду они появляются с другой стороны, разрезанные на аккуратные полоски, и падают прямиком в мусорное ведро.

Задача Федора Глухова – следить за тем, чтобы бумага не комкалась внутри машины и не падала мимо ведра. Если происходит первое, должностная инструкция предписывает ему открыть крышку машины, приподнять резцы и вытащить смятый лист. Если происходит второе, он должен собрать рассыпавшиеся полоски и сложить их в ведро.

Примерно раз в полчаса ведро наполняется, и тогда Федор Глухов берет его и идет с ним в холл. В самом конце холла стоит большой мусорный контейнер – должностная инструкция предписывает опорожнить ведро и вернуть его на место.

Раз в час Федор Глухов должен обойти весь офис целиком. Он подходит к каждому из столов, за которым, сгорбившись перед монитором, засучив рукава рубашки, сидит менеджер, и спрашивает: «Есть бумага на выброс?». Если бумага есть Федор берет ее и несет к машине, где заправляет в резцы, если бумаги нет он обязан выполнить любое другое пожелание менеджера, как то – сходить тому за кофе с пончиками, принести квартальную отчетность из архива, забронировать столик на вечер в «Нобу». Федор Глухов – младший сотрудник компании со сложным русско-английским названием. Компания покупает одни важные штуки и избавляется от других. У Федора весьма смутное представление, о каких именно важных штуках идет речь, но ему пообещали: если ведро под машиной будет опорожняться вовремя, а пончики будут прибывать еще не остывшими, через год-полтора Федора поднимут до ранга персонального помощника одного из тех менеджеров, которые сейчас эксплуатируют его все вместе. Повышение будет означать, что другие менеджеры – кроме того, в чье подчинение перейдет Федор – перестанут иметь право гонять его с мелкими поручениями, а это, как ни крути, уже неплохой карьерный рост. Потому что, если и дальше все пойдет так удачно, то уже года через три Федор Глухов сможет сам занять место менеджера и получить в свое подданство мальчика на побегушках. Неплохая перспектива, не правда ли?

Ну, а пока Федор Глухов, глотая слезы, дежурит у бумагорезательной машины. Ему надо заработать много денег, чтобы отдать кредит, взятый отцом для погашения убытков, причиненных Федором респектабельному столичному отелю. Отец наотрез отказался выплачивать кредит сам. В то же время, если банк не получит очередной платеж в конце месяца, Федору грозит реальная возможность снова оказаться в тюрьме. Заключая кредитный договор, отец привел в действие дьявольскую схему, каким-то образом сделав сына главным ответственным за возможные просрочки платежей. Вот почему он здесь – стоит на посту и следит за тем, чтобы использованная бумага не скапливалась на столах.

Минуты тянутся медленно. Дни – целую вечность. Недели обычно хватает на то, чтобы появились вселенные, зародились сверхновые, а пыль превратилась в жизнь и прошла полный цикл эволюции. Федор Глухов – как безмолвный атлант, подпирающий собой небо, зрит за вверенными ему ведром и машиной.

В один из дней взгляд атланта замечает выбивающуюся из новой концепции мироздания деталь. Журнал с кроваво-яркой надписью «Vogue» на обложке лежит рядом с бумагорезательной машиной – вероятно, оставленный кем-то из офисных сотрудниц. Секунду или две атланта смущает искушение: открыть и пролистать журнал, узнать новости, узнать, как там все. Однако в следующий миг наваждение рассеивается.

Федор Глухов уверенной рукой берет журнал и отправляет его в жерло машины. На его лице появляется усмешка, когда он видит, как разноцветные глянцевые полоски падают в мусорное ведро…

Париж, пригород

– Анна-Мария стала звездой! Анна-Мария стала звездой!

По улице движется целая процессия, во главе которой важно ступает молодая мулатка, а в арьергарде – кого только нет: босоногая чернокожая ребятня, разносчики газет, булочники, необъятные матроны с цветастыми тюрбанами на голове, старики на креслах-каталках, молодые бездельники-самцы в майках с символикой рэп-групп, девочки в школьной форме и даже несколько мамаш с колясками, в которых сидят, причмокивая сосками, шоколадные малыши.

Чем дальше процессия продвигается вниз по улице, тем больше людей присоединяется к ней – услышав шум, люди заинтересованно выходят из магазинов, лавок, парикмахерских и оказываются вовлеченными в движущийся по тротуару поток. «Что случилось? Что произошло?», – вопрошают вновь прибывшие. «Анна-Мария стала звездой! Ей дали много денег, а еще показали по телевизору!», – отвечают те, кто идет в процессии давно. «Правда?», – удивляются новички. «Истинная правда! Спросите у нее сами», – убеждают старожилы и просят виновницу торжества: «Анна-Мария! Анна-Мария! Покажи сколько они дали тебе денег!».

Девушка, идущая во главе процессии оборачивается, одаривая всех белозубой улыбкой, и лезет в разрез своей кофточки – деньги спрятаны там. Через секунду ее рука взвивается над головами – в ней зажаты несколько банкнот по 500 евро. Толпа пораженно охает.

«А еще, – шепчутся между собой люди. – Они подарили ей сумку, настоящую сумку «Луи Вьюиттон», и обещали прокатить на карете как настоящую принцессу». «Что она сделала? – вопрошают другие. – Она что, нашла клад?» «Клад, клад, – со знанием дела говорят третьи. – Она нашла клад в отеле, где работала горничной»

Из толпы раздаются голоса:

«Теперь ты уедешь от нас Анна-Мария? Ты уедешь жить в богатый район?»

«Ты забудешь нас, своих соседей?»

«Заведешь себе прислугу?»

«Будешь носить золотые серьги?»

«Купишь огромный плазменный телеэкран?»

Девушка улыбается, держа деньги высоко над головой, и ни у кого нет сомнения – именно так она и поступит.