Жизнь и судьба инженера-строителя

Учёба в институте.

Помните, господа, что ваше слово,

пока вы живы, много, много значит.

А.С. Пушкин

Моя история в Ростове началась с небольшой толики везения, поскольку приняла меня семья Либановых, которые несколькими годами ранее приехали из Рубцовска и жили на посёлке Сельмаш; Вениамин Наумович (дядя Нёма) был младше моего папы и работал инженером на ХТЗ, а на АТЗ он был уже начальником цеха; его жена Агнесса Михайловна, детский врач, их дочери: Нелла училась уже на третьем курсе в РИСИ, а Виктория, училась в школе вместе с нашей Ольгой. Отмечу, очень многие работники АТЗ с окончанием школы их детьми, переезжали из Рубцовска в Минск, Липецк, Владимир и другие города, где расположены тракторные заводы, а министерству было выгодно иметь там высококлассных специалистов с лучшего завода страны; например, в доме, где жили Либановы, квартиры получили, работавшие теперь на «Ростсельмаше» Эйгер, ведущий технолог АТЗ, заместитель папы; Арье, инженер-металлург АТЗ, чемпион Алтайского края, а позже и Ростова по шашкам, самый крупный в Рубцовске мужчина-гигант

В первый день вечером Нелла спросила меня, куда буду поступать, я честно рассказал о Казани, Москве и признался, что сам ничего ещё не выбрал; она перечислила местные вузы: педагогический, медицинский, сельхозмашиностроения, железнодорожный, строительный; в эти вузы меня не тянуло, но я понимал, что решать надо: в августе предстояли приёмные экзамены, к которым придётся готовиться; на следующий день Нелла предложила мне поехать вместе с ней в РИСИ и посмотреть институт – понравится или не понравится; там она оставила меня в большом зале на первом этаже, где за столиками сидели члены приёмной комиссии, а сама пошла к себе на факультет; в зале на стенах висели плакаты с красивыми фасадами зданий: дипломные проекты выпускников, а также рисунки античных построек Греции и Рима; абитуриентов было лишь несколько человек, и я подумал, что, возможно, конкурс не будет большим; вернулась Нелла, и когда мы ехали домой, она не расспрашивала меня, дипломатично молчала, понимала, что я размышляю. Вечером мы поехали на троллейбусе в центр города, показала мне Ростов; сразу я обратил внимание: вся центральная улица Энгельса (бывшая Садовая) была в строительных лесах и ни одного нового построенного здания, ведь прошло всего 9 лет после войны, а город был сильно разрушен бомбёжками; особенно мрачно выглядело огромное кирпичное административное здание (сейчас администрация области и часовой завод) с пустыми глазницами многочисленных окон, подожжённое немцами при отступлении; мы шли и разговаривали, Нелла сообщила, что преподаватели вуза рассказывали студентам: до войны улица была одной из самых красивых на юге страны, а поэт Михаил Светлов написал:

Много милого и простого

Есть у города Ростова,

Два проспекта «пути пройденного»

Ворошилова и Будённого,

Неспокойная и бедовая,

Днём и ночью шумит Садовая.

Слава технике, связь живая –

По Ростову идут трамваи,

Пролегла их судьба косая

От Садовой и до «Аксая»,

И катаются ростовчане

От Ростова к Нахичевани.

Когда мы ехали домой, я сказал, что о строительной специальности не имею никакого представления, но поскольку в другие вузы поступать точно не буду, может попробую в строительный, поучусь, а если не понравится, переведусь после первого курса; Нелла успокоила меня, сказала, что решение я принял правильное; значительно позже я где-то прочитал: «… в чём твоё будущее? Спрашиваешь ли ты себя об этом иногда? Нет? Тебе всё равно? И правильно. Будущее – наихудшая часть настоящего. Вопрос «кем ты будешь?», брошенный человеку, – это бездна, зияющая перед ним и приближающаяся с каждым его шагом».

На следующий день утром поехал я на трамвае в институт и подал документы в приёмную комиссию; теперь предстояло хорошо подготовиться к пяти экзаменам, но открывая учебник и школьные конспекты, чтобы освежить знания, у меня не было никакого желания это делать: ведь прошло всего два месяца после напряжённой подготовки к экзаменам в школе и всё, что было в голове, никуда не пропало; Агнесса Михайловна меня усиленно кормила (её украинский борщ был лучшим и в Рубцовске и здесь!), беспокоилась о моих занятиях. Этим летом в Ростове была сильная жара, в квартире никакой прохлады и все ходили раздетыми: А.М. – в халате, дядя Нёма и я – в трусах, Нелла – в купальнике; она удивлялась, что я не умею танцевать и стала меня учить – вальс, танго, фокстрот, и благодаря этому я на танцах в институте стал хорошо танцевать; вскоре освободилась квартира соседей по площадке: хозяин, военный лётчик, пенсионер Евграф уехал надолго к своей молодой жене Еве в Москву и оставил ключи, я стал полным хозяином квартиры, в тишине мог готовиться к экзаменам, но не хотелось, всё помнил; там была хорошая библиотека, лёжа раздетым на диване, я зачитывался книгами; помню, что с удовольствием прочёл все тома неизвестных мне ранее Новикова-Прибоя, Гиляровского и других; в полдень А.М. стучала в дверь и звала меня, «перегруженного подготовкой к экзаменам», обедать.

С начала августа начались экзамены; в большой, расположенной амфитеатром, аудитории № 227 мы писали сочинение; я помнил, что мама, зная мою спринтерскую привычку (привычка – вторая натура), мне наказывала прочитать и проверить ошибки десять раз – так и сделал; сельское ребята, сидевшие рядом, просили проверить их сочинения, в которых действительно я находил много ошибок, они исправляли их; когда я пошёл сдавать работу, неожиданно встретил свою одноклассницу Женю Флеккель, которая по рекомендации двоюродного брата, старшекурсника, решила поступать в РИСИ; её брата видел лишь однажды в коридоре института; это был высокий красивый парень; в дальнейшем он стал крупным ростовским архитектором, но к большому сожалению рано ушёл из жизни.

Через два дня я сдавал экзамен по литературе устной, получил пятёрку, увидел на столе преподавателя своё сочинение с оценкой отлично. На экзамене по физике мне попалась паровая машина Ползунова, которую я хорошо знал и вычертил схему на бумаге; пока не подошла очередь отвечать, сидел и слушал какие задают дополнительные вопросы; экзамен принимал импозантной «профессорской» внешности седовласый завкафедрой физики доцент Кудрявцев; ответил я ему хорошо, вопросов не последовало и он поставил в зачётный листок четвёрку; я не понял в чём дело, ведь каждый потерянный балл имел значение при конкурсе (четыре человека на место и проходной балл равнялся 22); спросил, почему не пять? «Профессор» (так в дальнейшем его студенты прозвали) сказал, что схема вычерчена небрежно, поэтому и четвёрка; затем я спросил, понятно ли рассказывал о работе машины и он подтвердил это, а я предложил перечертить схему; он подумал и начал, как бы оправдываясь, говорить, что, возможно, комиссия по итогам экзаменов будет проверять эти листочки, и ему могут сделать замечание; несколько раз я просил его или задать дополнительные вопросы, или позволить мне перечертить схему; но ни в какую – так и осталась четвёрка. Теперь я как преподаватель понимаю, что ему не хотелось исправить оценку на более справедливую, хотя это разрешается правилами, но главное – это амбиция; читатель вправе требовать доказательств – что ж, клятвенно обещаю, они скоро будут предъявлены; до меня отвечала девушка, которая по билету ни в зуб ногой, а профессор глаз не сводил с её голых коленок и поставил ей пятёрку; когда я ехал на трамвае домой, вспомнил об этом, было обидно. И ещё, очевидно Кудрявцев запомнил своё несправедливое ко мне отношение: на первом курсе физики у нас не было, но во время перерыва, идя по коридору, он всегда отворачивался, чтобы не смотреть на меня; более того, сдавая ему в двух последующих семестрах физику, не слушая меня толком, он ставил пятёрки. Как-то в институте случился скандал: Кудрявцев без ведома ректора заказал в МГУ установку с радиоактивными изотопами, и когда её доставили на кафедру, то лаборанты, не разобравшись в инструкции, стали распаковывать и подверглись радиации, от которой спасались водкой; ушлые студенты знали это и перед экзаменом Коля Долгополов из нашей группы собрал с нас деньги на водку для облучённых лаборантов, которые передали нам схему расположения билетов; теперь каждый студент брал «свой» билет и вся группа сдала физику Кудрявцеву очень успешно; позже мы узнали, что ректор объявил Кудрявцеву выговор за самовольство, а установку с изотопами срочно поместили в специально пристроенный к корпусу кирпичный бокс; когда через много лет я работал в РИСИ доцентом, то поинтересовался у заведующего нашей кафедры Раецкого, бывшего проректора, судьбой Кудрявцева; мне он сказал, что «профессор», губы которого всегда были румяны, улыбающиеся – цвета сёмги – губы жуиров и развратителей студенток, в 1960-е годы погорел на интимных связях с ними и был уволен.

Экзамен по математике принимал Шленёв Михаил Александрович, будущий наш преподаватель теоретической механики; отвечал я хорошо, а третий вопрос билета оказался странным и для меня, и для экзаменатора: «Изобразите контур тени от куба, если источник света расположен напротив диагонали». На столе экзаменатора стояла большая стеклянная чернильница, я, глядя на неё, представил тень и нарисовал контур; во время ответа Шленёв посмотрел, затем прочёл условие задачи, снова взглянул на контур (я рукой показал на чернильницу), хмыкнул и, не говоря ни слова, отложил билет с несуразной задачей в сторону; затем попросил меня написать уравнение и изобразить на графике синусоиду; я понятия об этом не имел и сказал, что этих вещей нам в школе не давали; ответил я на несколько дополнительных вопросов и заработал четвёрку.

Среди студентов ходила легенда. Шленёв во время войны остался в Ростове и служил немцам, за что подпольщики хотели расправиться с ним; после войны «предатель» исчез, но через некоторое время ростовчане узнали, что он действовал в немецком штабе по заданию центра и передавал ценные разведданные; позже был награждён орденом Ленина, но никогда это не афишировал. Может всё это лишь легенда, не знаю. Мы же видели высокого статного мужчину, несколько суховатого и малоразговорчивого; читал он лекции по теоретической механике, очень чётко излагал материал, конспект писать было удобно; всегда безукоризненно одет и этим выделялся среди коллег; жил в доме, расположенном на территории института. М.А. много курил и однажды, когда я отвечал ему на экзамене, неприятно окуривал меня папиросным дымом, хотя и старался выпускать его в сторону. Его несколько раз избирали секретарём парткома института; все преподаватели и студенты отмечали его справедливость и уважительное отношение к личности; в конфликтах он всегда защищал студентов, в частности, когда организаторов забастовки в столовой хотели отчислить из института, именно Шленёв на парткоме призвал ректора Иванова не отчислять пятикурсников, чтобы они могли окончить вуз. Минуло много лет. я работал доцентом на кафедре ТСП и был председателем факультетского народного контроля; однажды, проверяя документацию на кафедре теормеханики, беседовал с пожилым Михаилом Александровичем; напомнил ему 50-е годы, он внимательно слушал, поблагодарил меня, ведь преподавателю всегда интересно, что о нём думают студенты. И ещё. На третьем курсе мы узнали, что М.А. подготовил кандидатскую диссертацию, посвящённую расчётам траекторий небесных тел; сдал её в учёный совет и ожидал вызова на защиту; однако из Москвы сообщили: полгода назад подобную диссертацию защитил один швед; пришлось М.А. за два года подготовить новую диссертацию и успешно защититься. И последнее. В самом начале 80-х годов М.А. умер; в те годы в организациях ещё не было принято (даже запрещено) выставлять гроб для прощания с усопшим коллегой; в СССР только для высших руководителей государства устраивалось прощание в Колонном зале Дома Союзов в Москве. И вот, впервые в истории РИСИ состоялась церемония прощания: в актовом зале был установлен гроб с телом М.А.Шленёва, произносились речи, всё прошло очень достойно.

Но я отвлёкся, возвращаюсь к экзаменам; в итоге из 25 баллов я набрал 23; через несколько дней после экзаменов вывесили списки тех, кто прошёл по конкурсу; тогда же в Ростов приехал из Краматорска брат Виктор и мы вместе стали смотреть списки; толпа была большая, всё-таки перечислены 300 человек нашего курса; мы подошли к огромной толпе абитуриентов, пришлось смотреть через головы людей; сначала моей фамилии не нашли и лишь при внимательном осмотре Виктор крикнул: «Нашёл!». Я стал студентом, а вечером перед сном вспомнил школьных друзей, которые тоже поступили в институты.

Теперь до 1 сентября я был свободен и в один из погожих дней мы вместе с Неллой и её ухажёром Юрой Пискуновым, будущим мужем, отправились на теплоходе в Таганрог, посмотрели красивую набережную, памятник Петру Первому, дом Чехова и другие интересные достопримечательности – прекрасная была поездка. Юра все институтские годы неизменно и красиво ухаживал за черноволосой красавицей Неллой; ему всё в ней нравилось: мягкость характера, образованность, приветливость, которую унаследовала от отца, да и то сказать: Нелла входила в пятёрку самых красивых девушек «женского» факультета СиД (Строительные изделия и детали, в народе: «Собрание Интересных Девиц»). Юра был ростовским стильным парнем, брюнетом, носил тонкие усики, причёска модная, одевался с иголочки; его друзья, стиляги, завидовали ему; он и Нелла были хорошей парой, и когда окончили институт, решили пожениться; но воспротивилась мама Неллы «он русский и её дочери не подходит»; что на неё нашло никто понять не мог.

Я возвращаюсь к 1954 году. Виктор побыл в Ростове несколько дней, вспоминаю один смешной случай; мы зашли в столовую на Газетном и стали выбирать гуляш, в котором почти всё мясо представляло собой смесь жира и костей; брат возмутился и громко спросил: «Неужели у вас нет человеческого мяса?» – народ засмеялся, но «человеческое» мясо так и не принесли. Последнюю неделю августа Нелла, Юра и я посещали пляж: на Державинском причале усаживались в катер и переплавлялись на левый берег Дона; в центре палубы был установлен мотор от дизельного трактора ДТ-54, выпущенного на СТЗ, а моторист сидел в фанерной будке; мы с Неллой объяснили Юре, что моторы эти впервые создали у нас на АТЗ и за это получили Сталинскую премию, а затем их стал выпускать СТЗ и другие заводы, в т.ч. в Китае, Польше, Венгрии и других социалистических странах; кстати, из Китая в Рубцовск моему папе пришла бандероль, в которой был хорошо изданный на китайском языке (оглавление было и на русском), сборник статей советских тракторостроителей; статья папы называлась: «Опыт АТЗ по освоению и выпуску нового трактора без остановки основного производства» (на заводе до этого выпускали керосиновый трактор «СТЗ-НАТИ»); это был первый опыт в мире, поскольку даже американский «Cаterpillar», переходя на новую машину, останавливал производство и конвейеры на 4-6 месяцев; но, как позже рассказывал мне папа, они быстро изучили наш опыт и по темпам и качеству ушли далеко вперёд. До начала сентября каждый вечер мы втроём приезжали на троллейбусе в центр города и прогуливались по «Стометровке» – центральной улице Энгельса на участке между Ворошиловским и Будённовским проспектами (народное название «Бродвей» появилось позже). Семье Либановых я бесконечно благодарен; моя жизнь сложилась так, что в дальнейшем к ним редко заглядывал; иногда видел симпатичную мне семью, всегда и всюду помнил о ней в силу моих незабвенных минут, проведённых в дни самой первой юности в этой семье, и знал, что и они все интересуются мной, где я нахожусь и что делаю.

1-й курс. 1954-55 г.г.

Воспоминания я писал, ориентируясь главным образом на свою память; очень помогли фотоальбомы, мой небольшой архив и записные книжки, которые храню; хочу отметить и то, что я не могу ручаться за абсолютную точность бесед, приведенных мною в воспоминаниях, поэтому их не так и много на этих страницах; но события, их восприятие мною, чувства, испытываемые мною тогда, я старался передать максимально достоверно; стоило мне сесть за написание воспоминаний, я поразился тому, с какой лёгкостью события тех лет всплывают в памяти. Несмотря на явный отрывочный характер моих архивных записей, несмотря на то, что отдельные события можно лишь условно соотнести с конкретной датой, несмотря на возможные огрехи при приведении некоторых имён, я решил хотя бы примерно придерживаться хронологической последовательности событий. Возможно, люди будут интересоваться тем, как жили и учились студенты в прошлом XX веке, как жил и учился их предшественник, не захотят забыть о нём вовсе и будут читать его воспоминания.

В конце августа 1954 г. в институте вывесили списки всех групп первого курса факультета ПГС; поступивших учиться было около 300 человек, поэтому их разделили на два потока; я попал в первый, группа П-154 (1 – означает 1-й курс, 54 – № группы). Забегая вперёд, скажу о первоначальном составе группы: треть ребят были из села или малых городов, остальные – приезжие из городов Украины и России, несколько человек – ростовчане. Юношей и девушек, как и на всём факультете, было примерно поровну; Женя Флеккель тоже оказалась в этой группе; общежитий не хватало там жили только старшекурсники, все остальные снимали углы в центре города, жили у хозяев в комнате по двое-трое или обитали у родственников. В дальнейшем о судьбе каждого из сокурсников я буду рассказывать по ходу изложения своих воспоминаний.

В первый день занятий деканат назначил старосту нашей группы, Рыкова Олега Николаевича, 30-летнего мужчину, фронтовика-артиллериста, майора в отставке, который сразу после школы в Ростове пошёл добровольцем на фронт, войну окончил в Берлине; был он скромным, никогда не надевал боевых наград, но мы видели на фотографии в зачётке, что их было много, в том числе орден Кутузова за форсирование Днепра. Из Берлина его направили в Китай, но мечтал он об учёбе в артиллерийской академии в Москве; однако там рассмотрели его документы и по каким-то причинам не вызвали на экзамены. Воинская часть располагалась недалеко от китайской деревни и однажды Олег (с первых дней своего старосту мы называли по имени), вспомнил и рассказал нам о двух красноречивых эпизодах того времени; во время учебных стрельб снаряд попал в крестьянский дом и погибла девушка, невеста одного крестьянина; это было ЧП, которое требовалось скрыть от начальства; дом быстро восстановили, но пришёл жених и офицерам пришлось скинуться, чтобы собрать деньги для покупки новой невесты. И ещё любопытный случай, связанный с многочисленными китайцами. Строился аэродром, и потребовалось перевезти от ж/д станции, которая находилась в пяти километрах от аэродрома, огромные и тяжёлые цистерны для горючего. Командир части дал заявку в округ, чтобы прибыл кран и транспорт, но об этом узнал староста деревни и с обидой пришёл в штаб: «Зачем вы будете ждать несколько месяцев технику; мы сумеем за несколько дней перенести цистерны, наши крестьяне немного заработают». Командир согласился и 200 китайцев при помощи деревянных ваг подняли тяжёлые цистерны и доставили на аэродром. Олег после отказа, полученного из Москвы, уволился из армии, приехал к родителям в Ростов и подал документы в РИСИ, чтобы получить специальность. Его слова «ничего не умею делать, кроме как стрелять их пушки». Он был коренастым крепким мужчиной очень высокого роста широкоплечим, широким в кости, кулак двойного размера; могучие плечи, высокая, сильно развитая грудь и руки с рельефными мускулами, твёрдыми, как верёвки, показывали большую силу; у него было спокойное лицо с полными решительными и крепкими губами – даже красивое, но вялое и маловыразительное, зато улыбка приятная, дружелюбная; на голове большая шевелюра, тёмные волнистые волосы; большие тёмные выразительные глаза глядели по временам задумчиво и умно; был он спокойным, несколько медлительным, но обращение его было свободно; в речи фронтовика никогда не было мата, только изредка в кругу ребят выдавал, но очень деликатно, армейские выражения и характеристики некоторых ребят, но всегда по делу и точно; видел наши недостатки, но не высказывался, не критиковал, не повышал голоса, не делал замечаний, не командовал – за это мы его и уважали; как и любой староста, отмечал в журнале неявки на занятия, никому не делал поблажек и, надо сказать, что в течение пяти лет учёбы нам крупно повезло с этим бесхитростным и незлобивым старшим товарищем. Аккуратный, тактичный, скромный, культурный, честный, с хорошим чувством юмора, трудолюбивый; обладал большим жизненным опытом; и поэтому мудрый, рассудительный, справедливый, ответственный и серьёзный; член партии, но всегда противился быть избранным в партбюро, партком. Во многом благодаря Олегу, который был всеми нами уважаем, с дисциплиной в группе все пять лет было нормально; разве что Коля Долгополов иногда что-нибудь откалывал.

Как и все артиллеристы был он немного глуховат, поэтому всегда, особенно на лекциях, старался занять место впереди; когда он не успевал записать что-либо в конспект, обращался ко мне или к моему другу Валентину Гайдуку с просьбой дать переписать; он знал, что благодаря нами выработанной системе, не было пропусков в конспектах; кстати, я завидовал его красивому почерку; даже сейчас через много лет, глядя на его письмо ко мне, зависть не отпускает. Олег не отличался большим умом, был туговат на ученье, но очень старался; ему в отличие от нас было труднее учиться, поскольку за годы многое забыл из школьных знаний; часто сдавал экзамены последним, оставаясь с преподавателем наедине и мы знали зачем; ему не ставили двоек и троек, мы всё прекрасно понимала, не судачили на этот счёт; дома он корпел над курсовыми проектами, ему было труднее, чем нам, мы это тоже знали и видели во время консультаций, однако выполнял он все задания добросовестно и качественно, не халтурил, за что и получал высокие оценки; в семье все понимали, насколько трудно ему было учиться, старались создать хорошие условия для работы. После окончания института Олег по распределению поехал в Астрахань, где работал в проектном институте «Гипроводхоз»; со временем стал классным специалистом, настоящим профессионалом, работал ГИПом; часто ездил в командировки, в Ростове посещал родителей; но мне встретиться с ним ни разу не пришлось.

Староста одной из групп был, как и наш Олег, участником войны, служивший в армии с 1944г., когда ему едва исполнилось 17 лет; Павликов Валентин, ростовчанин, он был невысокого роста; довольно приятное лицо его имело серьёзное выражение, но порой тёплая неторопливая мягкость улыбки и выразительные добрые синие глаза выдавали его спокойный темперамент; всегда чрезвычайно опрятно одет, тщательно выбрит; вежливый, тактичный, ответственный, не болтливый, любящий людей; мне Валя очень нравился, и хотя он был старше нас, это совсем не чувствовалось. Он служил в авиации и работал механиком на аэродроме в то время, когда американские самолёты, бомбившие немецкие города, совершали челночные полёты: заправлялись в Ростове, брали боекомплект, летели на запад и снова бомбили немцев, но приземлялись уже в Англии.

Моя землячка Женя Флеккель училась в школе хорошо, успешно сдала экзамены, поступила в РИСИ и оказалась в нашей группе; умная и скромная девушка с добрыми красивыми глазами и копной ухоженных тёмных волос; светлое лицо её было немного бледновато; обладала она спокойным темпераментом, но порой выражала свои чувства приятным смехом; при этом лицо её делалось наиболее привлекательным; одевалась всегда со вкусом и подруги по-хорошему завидовали ей. Происходила она из культурной интеллигентной семьи и унаследовала от родителей вежливое, тактичное поведение, уважительный и доброжелательный тон в общении с людьми; к учёбе относилась серьёзно, но я считал, что не техника, а гуманитарные науки для неё более предпочтительны; более того, мне иногда казалось: Женя опоздала родиться – и своим характером и образом мыслей вся принадлежит XIX столетию. После окончания института вернулась в Рубцовск, вышла замуж за Валерия Гонионского, который учился на класс старше нас; жили они в Свердловске, где Валерий работал на заводе; дочь Виктория после школы окончила физико-математический факультет Свердловского университета; сын, талантливый умный мальчик, к сожалению, у него был диабет и на первом курсе института во время несложной операции из-за ошибки врачей он умер; вот так варом закипело у родителей на душе, как они, сердечные, должно быть, были изумлены и поражены этою неожиданностью; потрясённые смертью любимого сына они тяжело переживали горе, и это во многом повлияло на решение переехать в Израиль; у Виктории родился сын Борис и через некоторое время семья обосновалась в городе Беер-Шева, находящемся в пустыне на юге Израиля; я уже писал об этом ранее в предыдущей главе.

В первых числах сентября весь курс отвезли на грузовиках в колхоз на уборку кукурузы; а после, наконец, начались занятия и, главное, – распределение учебников, которых в продаже не было; конечно, для трёхсот студентов в библиотеке учебников не хватало; выдавали один на трёх-четырёх человек по географическому принципу «кто рядом живёт». Назначили нам «классную даму» – куратора, правда, этого слова тогда ещё не употребляли; им оказался высокий и очень худой пожилой преподаватель рисования Пьянков, который нас очень устраивал, другого ментора мы и не желали, поскольку он совершенно не занимался группой, а только вёл свой предмет. В конце первой недели занятий нам снова объявили об однодневной поездке в колхоз на уборку урожая лука – это был общий порядок в Советском Союзе – бесплатно помогать колхозникам два раза в год: прополка и сенокос, уборка урожая.