Жизнь и судьба инженера-строителя

В обеденный перерыв я по скобам залез на трубу ТЭЦ и сфотографировал панораму всего строительства; этот снимок очень пригодился во время получения зачёта по практике. Обычно по воскресеньям мы ходили на озеро купаться с мылом и стирать вещи; однажды на пляже познакомились со студенткой РИИЖТА, которая приехала домой на каникулы; у неё была лодка, она пригласила нас покататься по озеру; в лодке оказались две удочки и баночка с червями; мы направились к камышам и стали рыбачить; нас удивил отличный клёв, мы вытаскивали крупных карпов один за другим; пошёл дождь, началась гроза, но это нас не остановило; наловив много рыбы, поплыли к берегу и промокшие пришли в дом девушки; пока сушились наши вещи, мать нажарила рыбу.; получился замечательный ужин с рыбой, деревенским вкусным хлебом и чаем; поздно вечером мы попрощались, а мамаша приглашала нас приходить к ним и по будням – её дочка была на выданье; на другой день мы хотели на работе похвастаться богатой рыбалкой, но нам посоветовали молчать и объяснили, что мы незаконно рыбачили там, где колхоз разводит рыбу; только благодаря грозе нас не засекла охрана водоёма.

На окраине станицы находился большой цыганский табор, мужчины которого сооружали добротные деревянные дома; в те годы в СССР власти приучали цыган к оседлой жизни и работе на производстве; для этого им выдавались стройматериалы для постройки собственных домов; однако цыгане строили, затем продавали дома местным жителям, а сами снимались и уходили в неизвестном направлении. Отработав три недели на стройке, я отпросился у начальника съездить на два дня домой, чтобы привезти продукты, помыться и сменить грязные вещи, взять другую обувь; проходящие поезда на станции не останавливались, но не хотелось терять время и автобусом добираться до Тихорецка или Кавказской; некоторые поезда на подходе к Малороссийской замедляли ход, чтобы машинист мог взять вымпел из рук станционного работника; этим я воспользовался и запрыгнул на подножку вагона; но на обратном пути было сложнее: пришлось очень осторожно, чтобы не сломать ноги, прыгнуть в откос насыпи, но всё кончилось благополучно.

Однажды к нам на участок прибыли десять крепких мужчин, все с богатыми наколками – это были недавно освободившиеся зэки – рецидивисты из местных лагерей; мы составили специализированную бригаду бетонщиков и работала она под личным руководством начальника участка; люди старались работать хорошо, чтобы заработать деньги на питание и одежду; всегда были трезвыми и дисциплинированными; как-то я услышал во время уплотнения мощным вибратором «Булавой» бетонной смеси, начальник сказал им: «Уплотняйте хорошо, не спешите вынимать вибратор из бетона, а то не буду вам платить за работу»; и они так старались, держа работающий вибратор в одном месте так долго, что бетонная смесь расслаивалась, а это запрещалось СНиП; я стал объяснять им суть процесса качественного уплотнения, они выслушали меня, но, как я понял, главное для них было предупреждение начальника об оплате и они продолжали «стараться» до тех пор, пока по моей просьбе шеф не подтвердил изложенные мною правила; но однажды произошёл неприятный случай на серьёзном объекте; по проекту мощная ж/б опорная плита основания кирпичной трубы, отводящей газы от известковой печи, покоилась на шести высоких ж/б колоннах; стержни арматуры колонн стыковалась внахлёстку со стержнями фундаментов и этот стык сваривался вертикальным швом; однажды я ушёл с работы вместе со сварщиком, который ещё не окончил варить ряд стыков, рассчитывая сделать это завтра; рабочие второй смены были мною предупреждены о том, что бетонировать колонны нельзя; на следующий день утром, придя на работу, я ужаснулся: все шесть колонн были забетонированы; оказалось, что крепко выпивший наш начальник, уезжая вечером домой, дал команду укладывать бетон, хотя днём я ему сказал, что сварка не окончена; о заблаговременном составлении актов на скрытые работы (требование СНиП), подтверждающие готовность конструкции к бетонированию, я на этой стройке вообще не слышал, хотя это обязаны контролировать главный инженер и ПТО; прошли годы и каждый раз, даже сегодня, проезжая поездом мимо станции Малороссийской, я смотрю из окна вагона: не упала ли труба известковой печи; нет, стоят колонны и труба дымит; всё это результат колоссальных запасов прочности, которые закладывают в проект наши конструкторы на всякий случай, такой, например, как бетонирование ослабленных колонн.

На стройку прибыл с проверкой работы практикантов наш преподаватель кафедры МиДК Гордеев-Гавриков; поговорил с нами, замечаний не сделал и пожелал успехов; его больше интересовало, как идёт сборка и монтаж нового в стране современного 18-тонного башенного крана. Проверяющий работал по совместительству в ростовской «Стальконструкции» и был прекрасным специалистом; он рассказал нам об особенностях этого уникального на тот момент мощного крана, с помощью которого будет производиться установка тяжёлых ж/б конструкций и технологического оборудования на главном корпусе завода; прошли годы и, работая в Красноярске, я узнал, что Гордеев-Гавриков стал председателем ростовского горисполкома и был одним из инициаторов внедрения сборных ж/б конструкций в жилищном строительстве.

В один из будних дней для молодых ИТР стройки была организована экскурсия на действующий сахарный завод; автобусом мы прибыли в Гулькевичи на завод, построенный до революции в самом начале XX века; главный технолог показал все цеха, ознакомил с технологией и основным оборудованием – сатураторами, где вырабатывается сахарный сироп, центрифугами, отделяющими патоку и пр.; конечно, мы сразу почувствовали миниатюрность «древних» строительных конструкций по сравнению с теми, что возводились на нашем заводе-гиганте; в небольшом здании ТЭЦ я обратил внимание на маленькую турбину, прикреплённую непосредственно к бетонном полу; нагнувшись к её корпусу, прочитал надпись на медной табличке: «Prag 1906»; далее мы посетили цех готовой продукции, где белоснежный сахар-песок поднимался по наклонному ленточному транспортёру и ссыпался в раздаточные бункера, из которых сахар подавался в мешки и затаривался; мы стояли внизу рядом с движущейся лентой, наблюдали как небольшие комочки сахара скатывались вниз, постепенно увеличиваясь в размере; но их не разрешалось брать на пробу вкуса; особо гид за нами не следил, и удалось положить в карман кусочек сахара величиной с небольшой огурец; после экскурсии все вышли на берег Кубани, но купаться не стали – слишком большое течение; окунули твёрдые кусочки сахара в воду и лизали их в течение обратной дороги.

Проработав полтора месяца и закрыв наряды, мы решили окончить практику досрочно; в моём моечном отделении сложные работы по монолитному железобетону были в основном окончены, оставалось выполнить кирпичную кладку стен корпуса, что было обычным делом для каменщиков; начальство осталось довольно нами, но предстояло подписать в журнале по практике отзыв о работе; мы боялись, что начальник может не подписать за полмесяца до окончания практики. В субботу после работы, когда на участке никого не было, а начальник, как всегда был под хмельком и ещё не уехал домой, мы зашли в прорабскую, поставили на стол бутылку водки, закуску и сказали: «Хотим отметить нашу совместную с вами работу, завершая практику»; он не возражал и застолье началось, мы только делали вид, что пьём вместе с ним; по ходу беседовали, обсуждали наши строительные дела; когда бутылка опустела, и начальник стал совсем «хорошим», мы раскрыли журналы по практике, прочитали заготовленные заранее отзывы, которые ему понравились, дали ему ручку и попросили подписать и поставить печать, что он без колебания исполнил; правда, сильно пьяный, ставя печать в моём журнале, он с первого раза промазал, поэтому шлёпнул два раза, да ещё оставил жирные пятна на бумаге, что вызвало недоумение у Сабанеева, когда он принимал у меня в институте зачёт; мы пришли в ПТО и сотрудницы сказали, что руководство довольно нашей работой, можно уехать раньше срока («всё равно вас никто не контролирует») и посоветовали сходить к главному инженеру и попросить заплатить за полтора месяца работы. Действительно, мы работали с охотой, постигая премудрости инженерной строительной специальности; Юра и я были работящими; как важно любить работать, и не только любить свою основную работу по специальности, а вообще, любую работу, за исключением какой-то неприятной, к которой не лежит душа; это только в юности, когда порой много приходилось трудиться, мы придумывали разные способы и хитрости, чтобы труд был полегче, или, чего уж, просто сачковать – что было, то было. В дальнейшие годы работая на производстве, мы конечно поняли: одни люди любят трудиться, другие нет. Главный инженер разрешил выписать наряды по 150 рублей каждому и мы, получив деньги, были довольны, поскольку на них не рассчитывали; попрощались с ИТР участка, бригадирами и отправились на станцию ждать проходящий поезд – я до Ростова, Юра – до Армавира и далее до Апшеронска. Юра пригласил меня пожить дней десять в доме его мамы, и я сказал, что скоро приеду. Проведя несколько дней в Ростове, я приехал в Апшеронск к Юре; это были прекрасные десять дней отдыха: небольшие живописные сопки в предгорьях Кавказа, покрытые дубовыми, буковыми, сосновыми лесами, в которых росли дикие плодовые деревья и кустарники: мелкий, но очень сладкий вьющийся лесной виноград, вкусные дикие глуши; собирали мы грибы, мама жарила их на ужин; ходили купаться на маленькую речушку в кристально чистой воде, но мелкую глубиной по колено и шириной около 60 метров; на ночь ставили через всю речку перемёт, а утром снимали с крючков несколько рыбёшек; ловили раков, и я увидел как Юра живого рака брал двумя пальцами за талию; дома поставили во двор широкую кровать и лежали на воздусях в саду, сначала читали, затем спали до обеда; солнце поднималось выше, раскаляло всё вокруг и заливало весь двор совершенно обломовским томлением и ленью; когда не было дождя, приятно было ночью спать в саду под деревом, прислушиваясь к ночным шёпотом и шороху. Естественно, помогали маме на огороде и с приготовлением салата, чистили картошку; собрали в саду чёрный виноград, отнесли две больших корзины на винзавод, выручку вручили маме, а она в ответ поставила бутылку вина к нашему совместному обеду; готовила она чудесно: мы объедались деревенским хлебом, сметаной, молоком и здорово поправились. В доме были большие счёты (отец Юры зарабатывая пенсию, временно работал бухгалтером в городе Шевченко на Каспии) и я впервые научился хорошо ими пользоваться; имелась также хорошая библиотека, и за это время я перечитал Куприна. Однажды мы посетили танцплощадку, где крутили совсем устаревшую музыку, мы пообещали принести новое; у Юры были самые современные пластинки и вообще, он был страстным меломаном; как только в Ростове появлялись, в основном, из-под полы пластинки обычно тбилисского производства (например, музыка из к/ф «Возраст любви», американский джаз с наклейкой «Речь Николая Островского на 3-м съезде ЛКСМ» и др.), Юра тут же, невзирая на свой скудный бюджет, покупал не жалея денег; однажды он единственный из нас успел купить в универмаге на Будённовском пластинки-гиганты чешской студии «Супрафон» с записями оркестра Глена Миллера; одну такую пластинку мы принесли на танцы, эту музыку молодёжь встретила аплодисментами; я много фотографировал, и позже из Ростова отправил в Апшеронск фотографии; мама Юры пригласила мою маму приехать отдохнуть, но это случилось через год, обе женщины подружились и хорошо проводили время; мама Юры писала потом в Ростов, что завидовала кулинарному таланту моей мамы.

Однажды мы поехали в Хадыженск, где проживали дедушка и бабушка Юры, и другие его родственники; старикам было далеко за 80, но дед, например, запросто ошкуривал бревно и выстругивал топором брус; по случаю нашего приезда вечером пришли родственники, было застолье, произносились тосты; утром болела голова, стали завтракать, но у стариков была только холодная мамалыга; я как городской житель смог съесть лишь несколько ложек каши, а Юра опустошил всю миску; мы пошли на садовый участок, где рос виноград, но дед сказал: «Винограда почти уже нет, осень, что найдёте, то ваше, кушайте»; мы обнаружили немного жёлто-золотистого винограда необычайного вкуса, такого я никогда не ел; дед объяснил, что этот сорт называется «мускат ладанный», действительно от него исходил тонкий запах ладана, но больше такого прекрасного винограда я в жизни не встречал; погостили мы два дня и отбыли в Апшеронск; остаток лета я провёл в Ростове.

5 курс. 1958-59г.г.

В сентябре нас снова послали на село, где мы в совхозе собирали сборные щитовые жилые дома; это была интересная работа: сначала разобрались с чертежами и дней за пять собрали первый дом, после чего разбились на звенья по четыре человека и дело пошло – один дом собирали за два дня; довольно скоро все дома были смонтированы и нас, поблагодарив за ударный труд, отправили в Ростов. В первую неделю занятий С.Н.Сабанеев принимал зачёт по практике; посмотрев мой дневник с интересными производственными фотографиями, он подробно расспросил об организации работ на стройплощадке всего завода, особенностях оплаты труда рабочих и проблемах, с которыми нам пришлось встретиться; остался доволен ответами, я получил зачёт. Теперь, поработав на серьёзном строительстве, которое было мне интересно, пообщавшись с рабочими и ИТР, я пришёл к выводу, что профессию строителя я выбрал правильно; мне импонировала возможность самостоятельно принимать решения, которые сразу же на стройке воплощались в конкретные дела, я почувствовал, что умею хорошо ладить с бригадирами и ИТР, меня слушались механизаторы, обслуживавшие стройку, и всё это поднимало мою самооценку; конечно, я сознавал, что многого ещё не знаю, но по сравнению со своими товарищами не выглядел отстающим, и этого было достаточно; наметил себе чёткий план: как можно больше собрать материала на кафедре МиДК для будущего дипломного проекта, определиться с руководителем и хорошо сдать экзамены в зимнюю сессию. Я не спешил после занятий ехать домой, а стал значительно чаще посещать читальный зал, знакомился с технической литературой и просматривать Строительную газету, журнал «СССР на стройке», «Архитектура СССР» и «Огонёк»; любил также читать свежие номера журнала «Крокодил», и однажды в декабре наткнулся на статью, рассказывающую о деятельности главного инженера строительства сахарного завода в станице Архангельской. После нашего отъезда с практики, стройку посетила комиссия министерства; главного инженера с треском выгнали с работы и завели уголовное дело; в статье подробно говорилось о деяниях безграмотного начальника, у которого обнаружили поддельный диплом о высшем строительном образовании, о незаконных денежных махинациях и, главное, о провале в организации работ и браке при возведении главного корпуса и ТЭЦ; я показал статью Юре , мы многое вспомнили об этом человеке, а заодно и о его подчинённых; всегда интересуюсь последующей судьбой объектов, которые строил; через три года наш завод ввели в эксплуатацию и он до сих пор, пережив перестройку, нормально работает. В институте мы выполняли серьёзные курсовые проекты, понимая, что скоро придётся работать самостоятельно на стройке.

Вспоминаю первомайское выступление СТЭМа на пятом курсе; декорации на сцене соответствовали восточному названию представления – «Декханат»; на высоком троне, украшенном коврами, сидел Декан и курил кальян; перед ним на коленях ползали студенты, которых он бил длинной палкой за прогулы, хвосты, пьянки в общежитии и др. Особенно понравилась сцена в ресторане; за столиком сидели крепко подвыпившие два пятикурсника, получившие назначение на работу; один, который должен ехать на Камчатку, спрашивает товарища: «Зачем ты остаёшься в Ростове и не хочешь поработать в Сибири или на Дальнем Востоке?»; тот пьяным голосом отвечает: «Что я там буду делать, там же нет ни театра, ни филармонии…»; друг спрашивает: «Ты за пять лет был хоть раз в театре или филармонии?»; ответ потонул в громком хохоте зрителей: «Ну, не был, но я же всегда могу пойти».

В ноябре выпускающие кафедры выставили темы дипломных проектов для студентов нашего курса; я посоветовался с Пайковым и выбрал тему проекта «Ангар-мастерская на четыре самолёта ТУ-104»; меня привлёк большой пролёт несущих ферм (84м), а также возможность применить современные конструкции из алюминиевых сплавов с учётом опыта США; сразу начал поиск литературы, но в библиотеке РИСИ ничего не было, а в научной библиотеке Ростова нашёл краткие сведения по ангарам в книге Сахновского за 1935 год; поехал в ростовский аэропорт, но там был старый ангар пролётом 42м; кроме того, у меня не было размеров новых самолётов, военная модификация которых (ТУ-16) была секретной; написал письмо в Харьков своему школьному другу Виталию Мухе, попросил прислать основные размеры, чтобы можно было расположить самолёты в ангаре; Виталий ответил, что это невозможно, т.к. они работают в ХАИ с документацией, а выходя из читального зала обязаны сдавать все свои записи на хранение; и вообще сообщил, чтобы я с такими просьбами не обращался; Пайков посоветовал поискать материал во время практики на Украине.

Приближался новый 1959 год, но поскольку все были перегружены сдачей зачётов и подготовкой к экзаменам, ни о каком праздновании речь не шла; правда, наш профорг Нелля Усачёва принесла билеты в Дом пионеров, где 29 декабря проводился новогодний вечер для студентов вузов; запомнились викторины, призы, срезание с закрытыми глазами подарков, подвешенных на шпагате. Зимнюю сессию, которая была последней в институте, я сдал хорошо, но помучил всех экзамен по философии; учебника не было, готовились по конспектам и философскому словарю, взятому в библиотеке; абсолютно абстрактные понятия надо было зазубривать, чтобы сдать не на тройку; я, закрывшись в комнате, четыре дня с утра до вечера зубрил, как проклятый, а мама следила, чтобы никто мне не мешал; сдал экзамен на пять; конечно, у меня дома условия были идеальными, не то, что у ребят в общежитии или на съёмной квартире; многие студенты в группе, которые всегда учились на 4 и 5, и стабильно получали стипендию, срезались на этой чёртовой философии, которую с трудом сдали Чигринскому на тройку.

Однажды пятикурсников из вузов Ростова собрали в Доме офицеров; на сцене большого зала за столом президиума восседал генералитет СКВО; присутствовал на совещании маршал К.Е. Ворошилов, который был среднего роста в очень преклонном возрасте. На заднике сцены были развешены большие плакаты, схематично отражающие некоторые эпизоды ВОВ. Клемент Ефремович был в маршальской форме, встал, взял указку и начал слабым голосом рассказ о боях 1943-44г.г. Его не было слышно, все только разглядывали прославленного маршала. Ему было даже тяжело передвигаться по сцене и через несколько минут один из генералов сопроводил лектора к столу и усадил на стул; мы замечали, как старенький Ворошилов несколько раз вытирал слёзы платком, вероятно, от волнения и нахлынувших военных воспоминаний; очень быстро совещание закончилось и нас отпустили.

В Ростове летом проходили гастроли Свердловского театра оперы и балета; мне удалось послушать «Травиату», в которой пел знаменитый Даутов; побывал на прекрасном балете «Эсмиральда», но в последней сцене, когда героиня умирает, занавес заело, никак не опускался несколько минут, и пришлось ей, живой, убежать за кулисы. В этом зале я слушал легендарный джаз-оркестр Эдди Рознера. С Домом офицеров связано одно неприятное воспоминание. Мне очень нравится роман Шолохова «Тихий Дон», но вот о личности автора мы мало, знали; ведь слащавые публикации в советской прессе не давали цельного представления о человеке, им можно верить, а можно не верить. В студенческие годы в Ростове я сам был случайным свидетелем некрасивой сцены; с несколькими друзьями мы на Будённовском проспекте увидели у входа в Дом офицеров группу людей, стоявших возле легковой машины; там же была афиша концертов, поскольку зал был лучшим в Ростове, и в нём как раз проходил съезд донских писателей; мы подошли ближе, и в это время Шолохова, абсолютно пьяного, вынесли из подъезда и стали заталкивать в машину – картина неприятная. В те годы все знали, что Шолохов не просыхает у себя дома в Вёшенской, а газета «Вечерний Ростов» не стеснялась писать с бравадой об этом его «увлечении»; одну заметку написал молодой писатель, побывавший у Шолохова на семинаре; он с увлечением сообщал, что в первый же день для мэтра пятнадцати молодых писателей, приехавших из разных городов страны, было организовано большое застолье с выпивкой, которое окончилось поздно; утром продолжили, но хозяин отсутствовал, «болел»; все дни «семинара» откровенно пьянствовали и на этом он завершился; заметка не была критической, выдержана была в духе преклонения перед мэтром. Летом 1954г. в Алма-Ате проходил съезд советских писателей; в том году я окончил школу на Алтае и поступил в РИСИ; одна девушка из параллельного класса поступила в тамошний университет на филфак и присутствовала на съезде; она ещё в школе освоила стенографию и записывала выступления писателей; через какое-то время прислала в Ростов письмо своей однокласснице Жене Флеккель с речами выступающих; Женя дала мне прочесть выступление Шолохова; помню некоторые фразы, об Эренбурге: «Живёт в Париже, а сало русское ест»; о Коптяевой: «Моя жена носки штопает и романов не пишет»; были там и более откровенные высказывания. Из газет мы знали лишь о том, что летом он любил охотиться на Урале; о его жизни в Вёшенской многое могут рассказать сельчане, но молчат, понятно почему.

Весь первый семестр на военной кафедре нам читал лекции по устройству мостов, минно-подрывному делу и преодолению водных препятствий полковник Рошаль; с ним, высоким профессионалом и творчески одарённым человеком, прошедшим войну, нам очень повезло; 55-летний мужчина не был красавцем, скорее наоборот: крупное мясистое лицо, приличный животик, квадратная фигура, но студенты любили его за доброжелательность (в отличие от многих офицеров-солдафонов кафедры), начитанность, культуру и высокий профессионализм в вопросах инженерного обеспечения войск; минно-подрывное дело – его конёк (причину я узнал через 20 лет, но об этом позже); поскольку толковых наставлений в армии не было, нам приходилось дословно конспектировать лекции, чтобы не провалить экзамены; материала было много, Рошаль читал быстро, мы часто не успевали, просили повторить тезис, здорово уставали за ним записывать; он видел нашу усталость и делал 5-минутные перерывы, для разрядки и рассказывал смешной армейский анекдот, а затем произносил свою стандартную фразу: «А теперь, кто хочет – запишет (далее шла пауза), а кто не хочет – тоже запишет»; и мы снова писали конспект, боясь что-либо пропустить. В конце января состоялись государственные экзамены на звание офицера; все боялись: пять вопросов в билете, объём материала большой, поэтому размещали шпаргалки в карманах, а некоторые – и конспекты; перед тем, как меня вызвали, из зала вышел Миша Ермолаев и на вопрос: «Ну, как там?», ответил в своей манере: «Вокруг дубы, чувствуешь себя жёлудем, и каждая свинья съесть хочет»; но нам было не до шуток, все волновались; экзамен я сдал с первого захода, оценку не помню. Возвращаюсь к Рошалю, у которого была отменная память на фамилии студентов, мы это знали, побывав с ним после второго курса в военных лагерях под Каменском-Шахтинским. В 1960г. я был в Ростове, проводил первый в своей жизни отпуск. Однажды иду, ни о чём не думаю, по Будёновскому проспекту, спускаясь от Пушкинской к Дому офицеров; на полпути слышу, что кто-то навстречу печатает шаг и направляется ко мне. Ба! В военной форме полковник Рошаль, с серьёзным лицом отдаёт мне честь и говорит: «Поздравляю с прибытием, товарищ Модылевский!». Народ, идущий с работы, при виде этой сцены остановился, а я чуть не остолбенел от неожиданности; Рошаль протянул руку, мы поздоровались и с минуту он меня расспрашивал о Красноярске; как же мы, могли не уважать и забыть такого преподавателя. Но это не всё; через десяток лет я прочёл мемуары одного крупного военного начальника, в которых было упоминание о капитане Рошале, главном инспекторе 1-го Украинского фронта, который исполнял должность подполковника, передвигался на приданным ему маленьком самолёте и проверял постановку минных полей на передовой; прилетая в войска, он проверял заполнение минного журнала, в котором, как он нас учил, должны быть точные координаты с привязкой каждой мины, и если обнаруживал небрежность, приказывал во время войны: «Теперь, комбат, вы лично разминируете поставленные мины, которые указаны в журнале, и в котором привязка мин отсутствует»; выполнить такой приказ означало подорваться на собственной мине и попрощаться с жизнью; именно так нашему Рошалю приходилось «воспитывать» сапёров на войне.

Запомнилась мне встреча нового 1959-го года; я решил отметить её с ребятами 31 декабря в новом общежитии РИСИ, расположенном напротив кладбища и недалеко от главного корпуса РИСХМа; пришёл в комнату Володи Бимбада и Юры Кувичко с выпивкой и домашней закуской, а у ребят, помимо выпивки, были продукты, присланные из дома, в т.ч. большой брусок вкуснейшего домашнего сала; мы отметили встречу нового года в мужской компании и пошли на танцы, которые были организованы прямо в коридоре какого-то этажа; девушек с разных курсов было много, выбор большой и время проводили прекрасно. Я с Юрой, прохаживаясь по этажам, увидели возле ленинской комнаты группу ребят, стоящих напротив закрытой двери; мы поинтересовались и нам они сказали: «Занимайте очередь». Оказалось, что в комнате на диване одна девушка принимала ребят, сгорающих от желания; видно она встретила сексуальную революцию на 30 лет раньше всех в России; мы не стали испытывать судьбу и вернулись к танцующим. Позже в институте ребята сообщили, что этой проституткой была та самая красавица с нашего второго потока, которая любила на волейболе одёргивать пальчиком трусы ребят. В наше теперешнее время она в качестве служки устроилась бы в богатых домах и занимались сексуальным обслуживанием.