Жизнь и судьба инженера-строителя

После сдачи экзаменов стал вопрос, как провести зимние каникулы; я мечтал посмотреть красоты Ленинграда и заодно повидаться с друзьями из нашей школы; у Жени Смирнова тётя жила в Питере, мы договорились провести каникулы вместе. Накануне мама написала своей подруге тёте Броне Фертман и она согласилась принять меня; в Ленинграде; с Московского вокзала я на электричке приехал в посёлок Металлострой (район Ижоры-Колпино) и нашёл небольшую квартиру Фертманых, в которой жили родители Бориса, а он обитал в общежитии политехнического института; приняли меня очень хорошо, я подробно рассказал о житье нашей семьи в Ростове, а тётя Броня помогла мне составить культурную программу; за десять дней много удалось посмотреть и сфотографировать: Исаакиевский собор с маятником Фуко, Казанский собор с музеем инквизиции в подвале и картиной отлучённых от церкви Лермонтова и Толстого, Петропавловская крепость с тюремными казематами; в соборе – гробницы царей и величественный резной иконостас; Эрмитаж, в котором сильное впечатление произвела мраморная парадная лестница, малахитовый зал и Колыванская ваза; Русский музей, где я долго стоял перед огромной картиной «Заседание сената»; красивейшие памятники Петру Первому и Николаю Первому, и многое другое. В Ленинграде, куда на зимних каникулах съезжались десятки тысяч студентов со всей страны, много хорошего делалось для них: концерты с участием лучших артистов, танцевальные вечера в дворцовых залах, спектакли шли не только в театрах, но и в районных Домах культуры. Я и Женя это сразу заметили по низкой цене билетов на мероприятия, которыми были наполнены все наши дни с утра до позднего вечера; как-то мы решили в полдень пойти во Дворец культуры на Петроградской стороне и не прогадали; в вестибюле был вывешен перечень мероприятий на день в этом огромном дворце с многочисленными зрительными залами, фойе, буфетами; сразу наметили, что для нас самое интересное: творческие встречи с Сергеем Михалковым и другими писателями, специально прибывшими из Москвы, кукольный театр Сергея Образцова, концерт солистов балета Мариинского театра, ну и конечно, танцы в фойе на прекрасном паркете; в буфете глаза разбегались при виде вкуснятины, а цены, в отличие от городских, были невысокие, вполне доступные студентам; мы свободно переходили из одного зала в другой и много интересного успели посмотреть и послушать, да и сама атмосфера располагала к празднику – даже незнакомые студенты и студентки быстро находили общий язык друг с другом, смеялись и веселились; дома я рассказал тёте Броне, она порадовалась, что мы сделали правильно, что пошли в этот дворец.

Однажды в городе я увидел афишу концерта Давида Ойстраха и Льва Оборина, купил два билета в консерваторию; позвонил Жене, но он решил отдохнуть и отказался пойти со мной; тогда я утром поехал на трамвае к Борису в политехнический институт. Вся страна считала Ленинград культурным городом, а жителей вежливыми и учтивыми; может быть, в музеях и на улице это и так, но я увидел в этот день другую «вежливость»; народ штурмом брал трамвай, который шёл в сторону Сосновки; старушки, которые везли снедь в вёдрах и корзинах на тамошний базарчик, и тоже хотели влезть в вагон, отлетали в снег вместе с другими неудачниками; как это мне напомнило Ростовский переполненный трамвай, на котором по утрам деревенские пытались довезти продукты от Сельмаша до Старого базара на Семашко; но рекорды, как мне рассказывали, побили в Тбилиси, где двери автобусов были сброшены вообще за ненадобностью; но я отвлёкся. Мне удалось с первой попытки, используя ростовский опыт, влезть в трамвай и доехать до ЛПИ; нашёл общежитие Бориса, он спустился на вахту, меня записала вахтёрша и мой паспорт оставила у себя в ящике стола; в большой комнате на пять человек несколько студентов 4 курса готовились к экзаменам; мы с Борисом выпили чаю, он одобрил мою культурную программу и ещё что-то предложил, но от билета в филармонию отказался, ибо завтра, в день концерта у него важный экзамен; наступил вечер и подошло время уходить гостям из общежития; Борис был очень дружен с ребятами в комнате и предложил совершить одну операцию, чтобы я мог остаться на ночь; они спустились на вахту, один отвлёк вахтёршу в конец коридора, а другие выкрали из ящика мой паспорт и вычеркнули меня из журнала; Борис позвонил с вахты домой и зашифрованным текстом сообщил маме обо мне; я переночевал и утром уехал в город; пришлось в консерваторию идти одному и продать лишний билет желающим; я слушал легендарных исполнителей и получал удовольствие, но в завершение программы была исполнена «Крейцерова соната», которая меня утомила.

Прошло много лет, я работал на стройках Красноярска и Братска, затем в НИИ и в вузе; с Борисом не виделся, но доходили слухи, что он получил тяжёлую травму позвоночника; его однокашники, живущие и работавшие в разных местах СССР, имели скудную информацию о Борисе и о несчастье, которое с ним случилось в молодые годы; никто не знал, в каком состоянии он находится, даже доходили трагические слухи, поэтому у всех было такое чувство, что ехать к нему страшно, а ему совсем нежелательно нас видеть (как мы в этом ошибались!).

В Красноярске перед командировкой в Мурманск в 1974г. я всё-таки решился и написал короткое письмо Борису, спросил разрешения заехать на один день к нему; он ответил радостным письмом, правда, написанным корявым почерком (но, сам!), и сообщил, чтобы я не раздумывал и обязательно приезжал; и вот спустя 27 лет после последней встречи в ЛПИ, я специально поехал из Мурманска в Ленинград навестить друга; в стройлаборатории Мурманского треста женщины посоветовали мне достать палтуса холодного копчения (большой дефицит даже для Мурманска, в магазинах и столовых его не было, изредка появлялся на банкетах); этот копчёный палтус появился в Мурманске несколько лет назад, когда построили цех, купив технологию и оборудование для холодного копчения у голландцев; в предпоследний день я обедал в городской столовой, где ел на второе прекрасную зубатку, приготовленную на пару; выйдя из столовой, решил всё-таки спросить, где можно купить палтус, зашёл с заднего хода к директору; спросил у неё о палтусе и рассказал, что еду на встречу с больным другом; она куда-то ушла и принесла в пакете два килограмма палтуса, я поблагодарил и расплатился.

Утром следующего дня я был в Ленинграде, на электричке доехал до посёлка Металлострой, нашёл нужный дом и квартиру на втором этаже; бывшие рубцовчане Бронислава Давыдовна и Соломон Анисимович были рады увидеть сибиряка; познакомился я с женой Бориса Линой, потихоньку вошёл в комнату; увидел большую кровать и Бориса, лежащего на спине; я обнял его и мы расцеловались, Борис улыбнулся, а у меня отлегло от сердца; тем временем женщины занялись на кухне обедом и стали накрывать стол; пока я в ванной принимал душ и приводил себя в порядок, Бориса готовили к посадке за стол; это был сложный процесс: Лина и тётя Броня одевали его в жёсткий кожаный корсет, чтобы фиксировать позвоночник; когда я снова вошёл в комнату к Борису, то увидел, что стол, который стоял ранее у окна, поставили на середину, Борис с серьёзным видом (наверное скрывал свои болевые ощущения), крепко затянутый в кожаный корсет, сидел на стуле – вот это чудо, подумал я, совсем как здоровый человек, если бы ни этот корсет; стол был уставлен явствами, а привезённый из Мурманска копчёный палтус пришёлся как раз кстати, ведь такого деликатеса советские люди не знали, он был им недоступен; на столе стояла бутылка вина, разная закуска и большая тарелка с кусочками палтуса; за стол села Лина, тётя Броня, отец Бориса срочно куда-то ушёл, сына Игоря не было дома; началось приятное застолье, тосты, разговоры, хвалили вкусную рыбу и спрашивали меня, как удалось её достать; для Бориса в еде и выпивке были ограничения, Лина следила, но в этот день, видя его прекрасное настроение, на них махнули рукой; затем до самого вечера мы вдвоём беседовали, многое вспомнили; я ночевал на раскладушке Игоря, который жил в институтском общежитии; лёжа в постели в моём сердце была пустота, и там начал вырисовываться образ тёти Брони, похожей на мою мать; она совсем поседела сразу после несчастного случая с её любимым Бореньком; на другой день я вылетел в Братск, и теперь возобновилась наша переписка; в дальнейшем на протяжении всей жизни я встречался с Борисом много раз…..

Работая позже в Братске доцентом индустриального института, я с помощью моих бывших коллег по строительству БЛПК в 1964г., которые стали за эти годы большими начальниками, приобрёл дефицитные унты с хорошим мехом, и отправил посылку в Ленинград; дело в том, что от постоянного лежания в кровати, нужной нагрузки на ноги не было и кровообращение было слабое; ноги мёрзли, когда коляску выкатывали на балкон, чтобы можно было дышать свежим воздухом; Борис ответил письмом с благодарностью, а впоследствии каждый раз, когда я бывал в Ленинграде, он всегда говорил о том, как его выручали унты во время безболезненного сидения на балконе.

В 1986г. меня в плановом порядке послали на четыре месяца в Ленинград учиться на курсах повышения квалификации преподавателей вузов; появилась возможность иногда приезжать к Борису; в первый выходной день я посетил Фертманых, пообщался с ними, рассказал Борису новости; был сентябрьский тёплый погожий день, мы с Линой выкатили Бориса на улицу и пошли-поехали на их дачный участок, расположенный недалеко от дома; там Борис отдыхал на свежем воздухе, играл со своим дядей в шахматы, а мы с Линой прибирались в саду. Дома Борис лежал на кровати, а я сидел на стуле рядом; он попросил меня рассказать о жизни и семье, интересовался темой моей диссертации и чем я занимаюсь теперь, что читаю, чем увлекаюсь – ему было всё интересно; по моей просьбе он подробно рассказал о своих институтских годах, о поездке на целину в Новосёловский район Красноярского края и жизни после окончания института, об интересной конструкторской работе на оборонном заводе «Большевик» и о своём неудачном прыжке в воду на мелководье, в результате которого получил травму и вынужден лежать, а двигаться очень хочется; я его хорошо понимал, ведь в школьные годы он был одним из самых подвижных и шустрых ребят; конечно, мне было стыдно до боли стыдно, что я здоровый, живу полноценной жизнью, а мой друг этого лишен, но радость встречи была преобладающим чувством; как-то с обидой сказал мне, что Вилька, старший брат, за этот необдуманный прыжок, обозвал его дураком; Борис всё время чем-то занимался, и мне нельзя было не заметить в его лице другое, очень показательное: он не махнул на себя рукой, он, возможно, думал: погружусь в бездну труда, который имеет то преимущество, что, всячески мучая человека, заставляет его забыть обо всех прочих муках; он читал, осваивал языки, применяемые в компьютерах, играл в шахматы с теми, кто его посещал и гордился ничьей, которой добился в игре с гроссмейстером Марком Таймановым; «ум, в котором всё логично, подобен клинку, в котором всё движется вперёд» (Р. Тагор); я попросил подробнее рассказать о его диссертации, о её теме, о защите; позже он выполнял разовые работы для одного из ленинградских заводов, с обидой сказал, что главный бухгалтер обещает прекратить сотрудничество с инвалидом, т.к. по советскому закону за работу, выполняемую дома, платить не положено.

Как-то в нашем институте произошли не слишком радостные события; я уже упоминал, что многие студенты питались в столовой, которая находилась в подвале; несмотря на усилия профкома, качество блюд делалось всё хуже и, наконец, терпение студентов лопнуло, они объявили забастовку; перед обеденным перерывом они выставили пикет и запретили кому бы то ни было входить в столовую; вся пища, приготовленная на обед и ужин пропала, её выбросили; на следующий день директор института Иванов (слово «ректор» стали употреблять позже) начал расследование и искать зачинщиков забастовки, их быстро вычислили из пятикурсников; расправа последовала тут же: из комсомола исключить и отчислить из института, поскольку забастовка, как нас учили, возможна только при загнивающем капитализме; жестокость директора Иванова была известна; секретарю парткома Шленёву стоило больших усилий отстоять студентов-дипломников – их не отчислили, но объявили выговор и исключили из комсомола; вскоре вороватого директора студенческой столовой и поваров выгнали, но пришли другие, а пища лучше не стала.

Весенний семестр был насыщен сложными курсовыми проектами, приходя из института домой, я после обеда сразу устанавливал на кухне (наиболее светлая комната) доску и чертил; в это время к нам в тёплые края Тоня привезла из Краматорска маленького Серёжу и оставила на попечении бабушки Вари; после обеда она укладывала его в кроватку спать, а сама уходила на рынок и в магазины; работая на кухне, я подходил к кроватке, расположенной в спальне, и видел, что Серёжа не спит; тогда взял свою чертёжную доску с приколотым листом ватмана и рейсшиной, принёс в спальню, подержал «крышу» над кроватью и ребёнок, заснул; когда вернулась мама, я рассказал о своём открытии, но она велела больше не пугать ребёнка. Однажды наш староста Олег пришёл на вечернюю предэкзаменационную консультацию и впервые показал свою очаровательную 4-летнюю дочку; её не с кем было оставить дома; наши девушки сразу завладели ребёнком, передавали из рук в руки, играли с девочкой.

Учась в институте, я научился главному – умению сосредоточиваться и рационально пользоваться своим временем; готовясь дома к экзаменам, я говорил себе: с утра до обеда буду заучивать материал по билетам непрерывно, закрывшись в дальней комнате, и мама знала, что меня нельзя отвлекать; после обеда я обычно делал выписки, а то и писал шпаргалки; затем что-то из заученного повторял, и лишь после шести часов выходил из дома и направлялся в сельмашевский парк им. Николая Островского (в народе, Роща) послушать музыку, или посещал открытые для всех детские концерты в музыкальной школе; иногда просто навещал знакомую семью Либановых, ведь друзей на Сельмаше у меня не было, кроме Неллы, а долго ехать в центр города, где жили все ребята, не было смысла; в парке была большая платная танцплощадка, но я за все годы учёбы так и не сходил на танцы, и дело не в деньгах (билет стоил три рубля), а просто считал, что с девушкой сначала надо познакомиться, а потом приглашать на танец, а не наоборот.

В течение четырёх лет проживания в Ростове у меня довольно часто неожиданно начиналась ангина, и приходилось дома лечиться, в основном тёплым молоком с содой; мама настаивала, чтобы я показался врачу, но я всё откладывал; а когда пришёл на приём, врач зафиксировал воспалённые гланды, их надо было удалять; три раза совсем не вовремя приходили письменные вызовы на операцию, но так до конца учёбы я не выкроил время, и уехал в Красноярск на работу; что удивительно, за 30- летний период работы с Сибири и в последующее время я ни разу не болел ангиной, гланды не пришлось удалять до сих пор; такой вот был ростовский гнилой климат.

После первомайской демонстрации мы решили группой отметить праздник у нас дома; родители и Оля ушли к знакомым ночевать, поэтому квартира была свободна; накрыли богатый стол с выпивкой и закуской, купленных в складчину, настроение у всех было прекрасное, танцевали под хорошую музыку, выходили на балкон освежиться; далеко за полночь, нагулявшись, задремали кто где нашёл место; с рассветом первый проснулся Олег, стал всех будить и усаживать за стол; сели пить чай, а поскольку спиртного не осталось, Олег, который умел много выпить и не пьянеть, слил из всех стаканов в свой остатки вина, опрокинул себе в большой рот, крякнул довольный и вышел на балкон курить; было шесть утра и люди уже шли по своим делам; у Олега было отличное настроение, он стал баловаться: стоя на балконе 3-го этажа, своим громким рыком стал пугать прохожих и смеяться; в общем, празднование удалось, коллективно сделали уборку, а когда мама пришла, то удивилась чистоте, но ещё больше – количеству бутылок.

Какие только люди не встречаются на жизненном пути, и не всегда симпатичные. Как-то в турпоходе на одной из турбаз Кавказа я познакомился с молодым мужчиной Иваном Войтовым, который работал на Ростсельмаше; был комсомольским активистом и жил, как выяснилось, рядом с нашим домом; однажды мы случайно встретились и разговорились о походах; я узнал, что он работает в одном из отделов заводоуправления; Иван поинтересовался, где я буду проводить майские праздники, стал меня агитировать присоединиться к его коллективу; рассказывал мне с упоением, что у них в отделе после того, как все крепко выпьют, сдвигают столы, гасят свет и начинается прямо на столах повальное блядство; при этом, не обращая внимание на то, что мне это не интересно слушать, он в красках расписывал детали; в конце концов, я не выдержал и мы расстались, а он, как мне показалось, обиделся; больше мы не встречались.

После сдачи экзаменов мы неделю работали на установке гипсовых перегородок в новом общежитии РИСИ, а ещё несколько раз нас возили в колхоз на прополку картофеля; запомнилась жара в сорок градусов, никакой прополки толком не получилось, т.к. все тяпки у колхозников были заняты и студентов колхоз не ждал, но поскольку разнарядку обкома партии надо была выполнять, нас каждый день возили в поле. Однажды кто-то крикнул: «Заяц, ловите его, зажарим!», я обернулся и увидел крупного зайца, у которого шерсть наполовину уже сменила цвет; он метался среди кустов картошки, а ребята никак не могли его догнать; я тоже рванул за ним, но когда он выбежал на дорогу, там его догнать было уже невозможно; необычное развлечение, о нём вспоминали и судачили до конца дня; к вечеру за нами приходил трактор, к которому был прицеплен стальной лист достаточной площади, мы становились на него и трактор доставлял нас в станицу.

Летом предстояла основная производственная практика, на которой мы должны были работать дублёрами мастеров; меня и Юру Кувичко направили на строительство сахарного завода, которое располагалось недалеко от ж/д станции Малороссийской; в институте вручили направления, выдали деньги только на проезд и мы поездом отбыли на практику; никакого представления ни о заводе, ни о его расположении мы понятия не имели; поселили нас в станице Архангельской в одноэтажном покосившемся доме одинокой старушки Фроси, которая, вероятно, долго жила одна, ибо дом, комнаты, двор были крайне не ухожены, а во дворе на огороде почти ничего не росло, кроме кукурузы; вода была в колонке на улице, сортир – во дворе, т.е. обычная деревенская обстановка; добрая хозяйка тётя Фрося, так мы её называли, предоставила нам полную свободу действий в «усадьбе», не докучала нам, и в течение всего времени пребывания мы видели её редко; любила она погулять: по вечерам была или на свадьбах, или в гостях, приходила в сильном подпитии и сразу шла к себе спать; утром, когда она ещё спала, мы рано вставали, чтобы успеть уехать вместе с рабочими на стройку. Большая строительная площадка располагалась в трёх километрах от станицы в чистом поле; нас распределили по объектам: Юру – на главный корпус завода, меня – на корпус моечного отделения сахарной свеклы; постепенно мы многое узнали и увидели воочию это большое только разворачивающееся строительство; два года назад согласно постановлению ЦК КПСС и СМ СССР в стране начались одновременно строиться 22 современных сахарных завода большой производительности, поскольку к тому времени выяснилось, что сахар требуется не только для питания, но также для нужд военного производства; кроме этого, надо было поставлять его дружественным странам соцлагеря.

Сахарный завод полного цикла – это огромный комплекс по переработке сотен тысяч тонн свеклы, урожай которой всегда был огромным; циклопических размеров технологическое оборудование изготавливали многие заводы страны; к нашему приходу нулевые циклы на всех объектах были в основном окончены и начиналось возведение надземной части зданий; конструкции моечного отделения были запроектированы на 100% в монолитном железобетоне по причине больших динамических нагрузок при работе огромных моечных машин. Из технического персонала на участке работали: начальник, прораб и нормировщик; начальник участка – пожилой опытный довоенный строитель сахарных заводов на Украине; любил выпить вместе с прорабом, т.е. пили на работе каждый день, но не пьянели, закалка; помню проверку качества: в моём присутствии в обеденный перерыв, крепко выпивший начальник лихо разваливал кривую и пузатую кирпичную кладку простенков, выложенных рабочими после получения зарплаты и сразу же отметивших этот «праздник».

Однажды начальник взял у одного из рабочих велосипед, дал мне денег и попросил съездить за водкой в кемпинг, расположенный в 5км на автостраде Ростов-Баку; я привёз пять бутылок, он вылил водку в оцинкованное ведро и поставил его в шкаф; после обеда в нашей прорабской, где главный инженер управления проводил планёрку с ИТР стройки; я наблюдал за нашим начальником, который часто приоткрывал дверцу шкафа, из ведра черпал кружкой водку и пил вместе с прорабом; при этом деловито отвечали на все вопросы; к семи часам вечера ведро было уже пустым; естественно, Юра и я никогда с ними не пили, да они и не предлагали. Однажды я никак не мог разобраться с одним узлом крепления закладных деталей в бетон, решил спросить совета у начальника; он был уже в подпитии, посмотрел чертёж, тоже ничего не понял и, махнув рукой, убрал чертёж; прораб ничего не мог сказать, я отправился в ПТО, где выяснил, что по этому чертежу сделан запрос в проектный институт.

Мне, дублёру мастера, приходилось несладко, помощи ждать было не от кого, но слава Богу, бригадиром большой бригады плотников-бетонщиков работал молодой парень Николай Бабак, с которым у меня сразу сложились хорошие взаимоотношения, а к концу практики мы подружились; он не имел строительного образования и только мечтал поступить в институт, но практического опыта у него было более, чем достаточно; мы вместе разбирались с арматурными и опалубочными чертежами, объясняли задачу звеньевым, планировали работу; Николай был открытым, деятельным, все рабочие беспрекословно ему подчинялись, выработка бригады была высокая и заработок приличный, а это для любого рабочего главное; при выписке и закрытии нарядов у нас проблем не было.

Однажды утром начальник подвёл меня к группе из пятнадцати мужиков солидного возраста и объяснил, что это плотники, командированные из соседних совхозов для работы на нашем участке; у каждого из них я увидел топор, пилу и ящик с мелким инструментом; поставили их на урочную работу по сооружению опалубки фундаментов под оборудование, с которой они за две недели справились прекрасно. Всё бы ничего, но каждый день стояла 40-градусная жара, и ни одного дождя, страшная духота; пришлось нарушить этикет и прийти мне и Юре на работу в шортах, а к полудню мы сняли рубашки, а это по деревенским понятиям того времени ходить «голым» было неприлично; я извинился перед бригадиром женской бригады изолировщиц, а она любезно поручила легкотруднице, которая поливала бетон, периодически обливать меня из шланга холодной водой, чему я был рад; часто мокрым я приходил в прорабскую за чертежом или нивелиром; глядя на меня, рабочие тоже стали работать без рубашек. Нормировщицей участка работала Лида, деревенская красавица, из-за которой на танцах бывали частые драки среди ребят; как-то в воскресенье вечером мы первый раз пошли на танцплощадку, и сразу местные парни предупредили, чтобы мы не танцевали с Лидой; вероятно, они знали, что на работе она с откровенным интересом разглядывала нас; мы не стали дожидаться приключений и больше на танцы не ходили. В самую жару обедали в столовой поднавесом: горячие щи, второе и компот; но однажды начальник послал меня и Юру с двумя рабочими на бахчу, мы привезли полную телегу арбузов и дынь, которых разгрузили в кладовку; в течение недели у нас был отличный десерт.

Приближался День строителя, девушки из ПТО пригласили нас на пикник, который устраивало стройуправление для ИТР; утром на автобусе прибыли на станцию Кавказская (г. Кропоткин), поднялись на второй этаж вокзала в ресторан, где к нашему приезду был накрыт длинный стол с обильной выпивкой и богатой закуской; во главе стола сидел главный инженер управления, человек маленького роста в белом костюме, очень подвижный, выполнял роль хозяина и тамады; под тосты за строителей проходило застолье; я спросил у соседки, как будем платить за это, но она махнула рукой, мол не наше это дело, помалкивай; шеф встал из-за стола и объявил танцы, включил проигрыватель и поставил пластинку; в конце он стал при всех расплачиваться с официантом, выложив из кармана пиджака на стол кучу денежных купюр. Снова все сели в автобус и поехали на берег Кубани, нашли небольшую заводь (течение на реке очень быстрое, купаться опасно), разместились на берегу среди деревьев и продолжили празднование Дня строителя; Юра и я искупались, а выходить на берег было сложно, очень скользко; наш прораб, сильно выпивший, тоже решил искупаться, хотя жена и её подруги не пускали его; однако он прыгнул в воду, поплавал, а выйти никак не мог; его силы были на исходе, водка действовала; вдруг все увидели, что он стал захлёбываться и тонуть на глазах жены и своих детей; поднялся крик, мы вдвоём прыгнули в воду; тащить пьяного к берегу было очень трудно, нам тоже не хватало сил; кое-как подтащили его к берегу и положили голову чуть выше уреза воды и там оставили; и дальше он полз раскорякой, теряя сходство с человеком и приобретая сходство с отражением человека в воде, трусы он потерял в воде; наконец добрался до полянки, где все сидели. Мы легли на песок отдохнуть, помню, стараясь вытащить его из воды и теряя собственные силы, (мы ведь тоже были не совсем трезвыми) в какой-то момент появилась мысль бросить его, чтобы самим не утонуть, но всё-таки, сделав последнюю попытку, мы его спасли; вот такой неприятный финал праздника.