Парфюмерша из Ведьминой Хижины: путь к свободе

Что мне было делать? Серьги — ниточка к прошлой жизни, к маме. Или ночь под небом, среди пьяниц и бродяг, где меня могли обокрасть, избить... или того хуже? Я закрыла глаза, сжала кулаки, и слеза скользнула по щеке. Прости, мама.

— Ладно, — прошептала я, голос сломался. — Забирайте.

Пальцы дрожали, когда я отстегивала серьги. Они казались тяжелыми, как камни. Лара выхватила их с быстротой ястреба, сверкнула беззубой ухмылкой, взвесила в ладони и сунула в глубокий карман передника.

— Умница, девка! Правильный выбор. Нечего нюни разводить, — хмыкнула она, уже поворачиваясь к шатру. — Пошли, накормлю. Похлебка вон закипает, горяченькая!

Похлебка оказалась жидкой, мутной и с подозрительными комочками — сероватыми, скользкими, которые лениво всплывали на поверхность, то еще зрелище. Я старалась не всматриваться в них, черпая ложкой по краям миски, чтобы не думать, что это могло быть: кусок хряща, жира или чего похуже. Вкус был пресным, а от пара, поднимающегося над миской, в шатре стало еще душнее, все было пропитанным запахом дыма, пота и перегара. Тюфяк, который Лара милостиво постелила в углу, оказался жестким, колючим — солома внутри сбивалась в комки, торчала сквозь тонкую ткань, царапая кожу даже через платье, и пахла старым сеном, плесенью и чем-то кислым, как забродившее молоко. Ночь обещала быть длинной.

Я ворочалась на этой импровизированной постели, чувствуя каждый бугорок земли, каждый укол соломы, и сначала прислушивалась к бодрым, пьяным голосам — они еще не спали, перебрасывались шутками и сплетнями, их хриплые, громкие голоса, заставляли меня вжиматься в тюфяк и притворяться спящей. Лара, развалившаяся на своем месте с кружкой в руке, хохотала громче всех, ее смех был грубым.

— Ой, девки, слыхали про того купчишку из Нижней Деревни? — завела она, чавкая чем-то — наверное, остатками похлебки. — Того, что с бородой до пупа? Ха, приехал на ярмарку, а баба его, вишь, с соседом сбежала! Оставила ему записку: "Твои монеты — мне, твой сосед — тоже мне!"

Подруга Лары — тощая, как вобла, женщина по имени Мара, с голосом визгливым, в самый раз для базарной торговки, фыркнула и подхватила, перекатываясь на бок и толкая меня локтем — случайно или нарочно, не разобрать.

— Ха, Ларка, а помнишь ту толстуху с прошлой ярмарки? Что пряностями торговала? Вишь, она мужу своему в суп мышьяк подсыпала, чтоб от него отделаться! А он выжил — теперь сам пряностями торгует! А она пропала! Ой, девки, мужики — они как сапоги: старые жмут, новые натирают, а без них и шагу не ступишь!

Они заржали в унисон, их смех перешел в сиплый кашель — от жижи в кружках или от дыма костра снаружи, — и Лара, отдышавшись, ткнула пальцем в сторону Мары, ее глаза блестели в полумраке.

— Ой, Мара, ты сама-то от своего благоверного сбежала, потому как он храпит, как медведь в берлоге! А помнишь, как он тебя искал? "Где моя баба? Где моя баба?" — а ты в кустах сидишь, хихикаешь! Ха, бабы мы крепкие, нас не сломишь. Вот как эта рыжая, что мы приютили — мужик ее выгнал, а она жива-здорова, ей повезло еще, что я ночлег предложила, а расплатиться пришлось только сережками. Эй, рыжая, спишь али подслушиваешь? Не боись, мы не кусаемся... ну, разве что иногда!

Мара хихикнула, и показательно щелкнула зубами. И добавила, понижая голос до шепота, но достаточно громко, чтобы я услышала:

— Ага, Ларка, сережки-то ладные, с камушком. Ты их завтра толкнешь тому ювелиру в городе? Он за такие хорошо даст! А девка эта... эх, жалко ее, но жизнь такая — кто не кусает, того сожрут. Спокойной ночи, бабы, завтра вставать ни свет ни заря!

Они ещё поворчали, обмениваясь сплетнями о соседях — "А тот кузнец, вишь, с дочкой мельника путается, жена-то его рогами дом подпирает!" — и постепенно затихли, их разговор утонул в храпе и сопении, которые теперь заполнили шатер, как густой туман. Лара захрапела первой — громко, с присвистом, как кузнечные меха, а Мара бормотала во сне что-то неразборчивое, перекатываясь и толкаясь. А я лежала и смотрела в потолок шатра, чувствуя, как холодок пустоты расползается по всему телу, как паутина, опутывая сердце. Моя жизнь, моя безопасность, мое достоинство — все это теперь оценивалось в пару серебряных сережек. Горько. Унизительно. Слезы жгли глаза, но я не дала им вырваться — только сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пообещала себе: это не конец. Это только начало.

Утром они поднялись с рассветом, шумно и бодро, будто и не ложились накануне, — шатер наполнился шорохом, стуком посуды и громкими зевками. Лара, увидев мое помятое лицо с темными кругами под глазами, лишь фыркнула, шмыгнув носом.

— Жива? Ну и славно. А то помрешь — потом куда тебя девать, еще разбираться. Вставай, девка, не лежи, как барыня! Мы-то не спим, ярмарка ждет.

Они стали быстро собираться в путь, сворачивать палатки и грузить товар. Лара уже торговалась с каким-то проезжим купцом по поводу партии сапог, даже не взглянув в мою сторону. Я стояла в стороне, на краю опустевшей площади, понимая, что мне не пойти вместе с ними. Моя дорога с этим караваном закончилась. Они забрали свою плату и забыли обо мне.

Телеги, скрипя, тронулись с места, поднимая тучи едкой пыли. Я закрыла лицо руками, пытаясь не закашляться. Когда пыль осела, я увидела, как последняя телега скрывается за поворотом. Они уехали. Я осталась совершенно одна на опустевшей, изрытой колесами площади. Впереди была лишь пыльная дорога, уходящая в никуда.

И тут мой взгляд упал на одинокую фигурку у самого края дороги, у подножия старого, корявого дуба. Сидела морщинистая старушка, сгорбленная, как вопросительный знак. Над ней болтались редкие седые пряди, выбившиеся из-под темной шляпки. Перед ней на потрепанном, но чистом одеяльце лежала крошечная, жалкая кучка яблок. Мелких, кривоватых, явно диких, не для барского стола.

Что двигало мной — то ли жалость к такой же одинокой душе, то ли отчаянное желание сделать хоть что-то простое и осмысленное, чтобы не сойти с ума, — я не знала. Ноги сами понесли меня к ней.

— Здравствуйте, бабушка, — мой голос прозвучал сипло. — Торгуете? Хороший нынче урожай?

Старушка медленно подняла голову и уставилась на меня своими удивительно ясными, пронзительно-зелеными глазами, которые казались совсем не старыми. Они были яркими, как молодая трава после дождя.— А ты как думаешь, милая? — ее голос скрипел, как несмазанное колесо, но в нем чувствовалась стальная, нестареющая жилка. — Сама-то купить хочешь? Выглядишь как благородная дама, хоть и потрепанная. Тебе бы яблочко с королевского сада, а не мое дикое.

Я честно покачала головой, опускаясь на корточки перед ее одеяльцем.— Нет, не куплю. Просто… не могу смотреть, как вы тут одна сидите. Все уже разъехались.

— Добрая душа, значит, сквозь все несчастья проступила, — старушка хмыкнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — А лицо-то у тебя зареванное и грязное. И платье грязное. Мужик, значит, бросил? — она повторила вопрос Лары, но в ее устах он звучал не как насмешка, а как констатация факта.

— Не просто бросил, — горько выдохнула я, и вся история разом поперла из меня, подогретая участием в ее голосе. — Он Дракон огня. Я его жена. Бывшая жена. Он вернулся из долгой отлучки и привел в мой дом другую. Молодую. И с сыном. Своим наследником. Мне был предложен выбор: стать служанкой и нянькой в собственном доме или уйти с пустыми руками в никуда.

Старуха внимательно слушала, кивая головой.— А-а-а, — протянула она многозначительно. — Значит, так. Ну-ка, помоги старухе, раз такая добрая. Глаза у меня уже не так хорошо видят, слеповата стала. Посмотри мои яблочки, не червивые ли они? А то боюсь, зря я их собирала.

Я машинально наклонилась ближе, взяла в руки одно из яблок. Оно было маленьким, неказистым, но на удивление твердым, упругим и на редкость душистым. Я глубоко вдохнула его аромат. От него пахло лесом, осенью и чем-то еще, неуловимо-знакомым и таким теплым. Я внимательно, поворачивая, осмотрела его со всех сторон, потом взяла другое, третье.

— Нет, бабушка, все чисто, — сказала я искренне. — Ни червоточинки, ни пятнышка. Все яблоки целые и крепкие.

Старушка странно улыбнулась, и ее морщинистое лицо преобразилось и стало лукавым. Ее глаза будто бы вспыхнули изнутри мудрым, знающим светом.— Значит, и жизнь у тебя наладится. И червивое яблочко достанется не тебе, а твоей сопернице. Проверено. Запомни это.

Я замерла с яблоком в руке, ощущая внезапный холодок, пробежавший по спине. Эти слова прозвучали не как простое утешение, а как… предсказание. И такое странное ощущение возникло.

— Откуда вы…? — начала я, и голос мой дрогнул. — Почему вы так уверены?

— А ты же вчера ко мне в гости без спроса заглядывала, — сказала старуха, и ее улыбка стала еще шире и загадочнее. — Правда, я тогда дома не была. На сборе корней была, за горами. Спасибо моему проказнику, что проводил тебя, а то бы ты, поди, в моем лесу заблудилась, бедовая.

У меня перехватило дыхание. Лед по спине превратился в настоящую метель. Эта старуха… Она знает. Знает о хижине! Знает о коте! Она…

— Вы… Вы та самая… Ведьма? — прошептала я, отступая на шаг и чуть не падая от неожиданности.

— Ведьма? — она рассмеялась, и ее смех звучал как дружный треск сухих веток под ногами. — Ну не прям таки ведьма. Ну по крайней мере не такая как ты себе нафантазировала. И вообще это говорит девушка, которая только что променяла память о матери на ночь в вонючем торговом шатре? А тебя легко обмануть, детка! А кот? Ты поверила, что он просто так, по своей кошачьей прихоти, водит кого попало в чужие дома? Ой, наивная!

И тут из-под ее широкой, пестрой юбки вдруг выскользнул черный, как смоль, хвост, а затем и сам виновник торжества появился, лениво потягиваясь. Жнец. Он грациозно вылез, обтерся о ее высохшую, как палка, ногу и уставился на меня своими невероятными глазами, в которых плясали искорки чистого, неподдельного злорадства.

— Она, как ни странно, права, — произнес кот, садясь в изысканную позу и поднимая заднюю лапу, чтобы вылизать шерстку на животе. — Ты удивительно доверчива для особы, прожившей несколько лет в обществе одного из самых коварных хищников. Хотя, учитывая твой незавидный выбор супруга, это не удивительно. Ты явно питаешь слабость к плохим идеям и их реализациям.

Я стояла, разинув рот, и смотрела то на старуху, то на кота, чувствуя, как земля уплывает у меня из-под ног. Весь мир перевернулся с ног на голову.

— Так вот оно что! — наконец выдавила я, обращаясь к Жнецу. — Ты меня специально завел в ту хижину? Но... зачем? Что тебе с того?

— Развеял твой тоскливый вечер, добавил немного драмы, — парировал кот, не прекращая умываться. — А еще... Мне стало интересно, что ты за фрукт. Многие на твоем месте уже бы сдались. А ты — нет. В тебе есть искра. Правда, хорошо запрятанная под слоем глупых надежд и ненужных сантиментов. — Он наконец перестал вылизываться и уставился на меня. — И потом... хозяйке нужна помощница. А выбирать ей обычно некогда. Вот я и решил провести небольшой... кастинг.

Старуха фыркнула, и ее морщинистое лицо расплылось в улыбке. Она сделала небольшой, почти театральный поклон, удивительно ловкий для ее возраста.

— А это, — она с некоторой торжественностью указала на себя костлявым пальцем, — Яра. Провидица лесных троп, хранительница забытых рецептов и по совместительству хозяйка того самого дома с дурно пахнущими барсуками и шевелящейся мебелью. Официально — ведьма. Неофициально — та, кто всегда находит то, что потеряно. И иногда — то, что лучше бы и не находить. — Она подмигнула, и в ее глазах плескалась не злоба, а какая-то озорная, веселая искорка, заставляющая меня сомневаться в ее трехсотлетнем возрасте. — Ну что, рыжая, не боишься теперь старуху-ведьму?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь собрать в кучу свои разбегающиеся мысли. Страх? Да, был. Но его перебивало дикое, неукротимое любопытство. А еще — та самая ярость, что вскипела во мне при виде счастливой семьи Гордана в магическом шаре. Эти двое — странная ведьма и ее саркастичный кот — были единственными, кто предложил мне не жалость, а… что-то другое. Что-то реальное.

— Я уже ночевала в шатре со злой торговкой, поэтому добрая Ведьма мне не страшна. — сказала я, и в моем голосе впервые зазвучали нотки прежнего, огненного «я». — После этого ведьма с говорящим котом кажутся куда более приемлемой компанией.

Яра залилась своим трескучим смехом.— Ну вот и славно! Значит, не совсем дура. Слушай сюда, помощница мне нужна. Руки-ноги у меня еще работают, но спину прихватывает, да и глаза уже не те. Травы собрать, зелья разлить, банки помыть, метлу приручить… Да много чего. В обмен — крыша над головой (шевелящаяся, но надежная), еда (гораздо лучше, чем та бурда, что тебя угощали, уж поверь на слово) и, возможно, пара-тройка полезных навыков на будущее. Ну что, рыжая? Как насчет сделки? Предупреждаю, откажешься — кот будет страшно обижен. А он мстительный.

Жнец издал нечто среднее между фырканьем и шипением.— Я не мстительный. Я просто злопамятный. И у меня очень длинная память. И острые когти.

Я посмотрела на дорогу, ведущую назад. Потом на свою запыленную, испачканную одежду. Потом на эту парочку — древнюю, как холмы, ведьму с глазами молодой девушки и циничного кота-философа. Выбора, по сути, не было. Но впервые за этот долгий, ужасный день у меня внутри все не сжалось от страха, а наоборот, запылало от предвкушения чего-то нового.

— Ладно, — сказала я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я согласна. Я надеюсь, вы меня научите многому. Это может пригодиться.

Яра снова рассмеялась, её трескучий смех эхом разнесся по опустевшей площади.

— Договорились, деловая! Ну, что ж, добро пожаловать в новую жизнь, Алиша. Алиша? Верно? Жнец мне шепнул — он у нас болтливый, когда дело касается интересных гостей. Обещаю, твоя жизнь будет гораздо интереснее прежней. Ты точно не соскучишься

Она легко, словно пушинка, поднялась на ноги, собрала свое одеяльце с яблоками и сунула его мне в руки.

— Неси. Первое задание. А то я, старая, устала.

И тут она будто случайно ткнула своим кривым посохом в землю у своих ног, что-то негромко и быстро пробормотала на непонятном языке. Воздух затрепетал, и на месте, куда она ткнула, появился маленький, потрепанный холщовый мешочек, перетянутый кожаным шнурком.

— А, вот еще кое что , — коварно блеснув глазами, Яра наклонилась, подняла его и протянула мне. — Держи. Пригодится. Считай это авансом за будущие трудовые подвиги.

Я аккуратно взяла мешочек. Он был удивительно тяжелым для своего размера. Изнутри прощупалась до боли знакомая форма. Сердце у меня сжалось. Нет, не может быть...

Пальцы дрожали, когда я развязала шнурок и заглянула внутрь. На темной ткани тускло серебрились два знакомых силуэта.

Мои сережки.

Я онемела. Просто уставилась на них, не в силах вымолвить ни слова. Серьги с рубином, холодные и гладкие, лежали на моей ладони, вернулись домой.

— Как... — я сглотнула комок в горле. — Как вы...? Они же у той торговки!

Яра усмехнулась, и в ее смехе слышалось шкодливость кошки, стащившей сливки.— О, не беспокойся о ней. У нее теперь есть кое-что гораздо более ценное.

— Что? — прошептала я, все еще не веря своим глазам.

— Пробки от бутылок, — с азартом ответила ведьма, поворачиваясь и заковыляла по дороге. — Очень редкие. Коллекционные. Она сейчас, наверное, пляшет от радости. Или плачет. Не всегда могу угадать с реакцией смертных на мои... эквивалентные обмены.

Я стояла, держа в одной руке мешок с яблоками, а в другой — заветные сережки, и чувствовала, что все еще есть те, кому я могу доверять.

Жнец, проходя мимо, бросил взгляд на мою ладонь и фыркнул:— Ну и ну!Что за пошлость, твой вкус к безделушкам ужасен. Хотя он лучше, чем твой вкус на мужчин.

Он гордо проследовал за своей хозяйкой.

Я постояла еще мгновение, затем бережно, как самое дорогое сокровище, спрятала сережки в надежный внутренний карман платья. Груз вины и потери, давивший на сердце, стал чуть легче.

Потом, глубоко вздохнув, я двинулась вслед за уходящими фигурками.

В мою жизнь ворвалась магия.Неожиданная. Странная, немного пугающая, но определенно справедливая. И, черт возьми, это было куда лучше, чем быть нянькой у мужа-изменника.