Наркозы

– Да не шейте вы мне рвачество и бездушие! Хотите – богатством поделюсь? «Роллс-Ройс» на вас отпишу? Нашлись, понимаешь, благородные! – Успекаев, директор кладбища «Климовское 1», шагал взад-вперед по своему офису – если эту его конуру с ноутбуком на видавшем виды столе, с сейфом, платяным шкафом из ДСП, промятым диванчиком из кожзама и углом наподобие кухоньки с раковиной и микроволновкой язык повернется назвать офисом, – нервно жестикулировал и бросал, как плевки, фразы в отмазку своей вины. А вины-то его в рассматриваемом случае, если начистоту, вовсе не было. Ясно, что не было. Во всей нашей необъятной стране творится одно и то же, а если по правде, не только в ней одной: сам по себе бизнес уж больно щекотливый.

Нарышкин в глубине души понимал, что директор не лукавит. До того, как сюда явиться, он подробнейшим образом изучил ситуацию с отказниками, даже имел разговор по телефону с парой-тройкой персон, которые волею судеб не смогли предать земле тела своих одиноких брошенных родственников. А что поделаешь, если на момент их смерти в России не оказывалось никого, кто мог бы организовать похороны и проводить их в последний путь как подобает, как положено? Приходит время – и уже постфактум, спустя месяцы, а то и годы все-таки находится человек, которого в нужную минуту не оказалось рядом, а сейчас, только сейчас, когда уже слишком поздно, он пытается что-то изменить. Взять хотя бы последний случай. Нарышкин пообщался по скайпу с неким Валерием Терентьевым. Программист, работал по контракту в Канаде, в транснациональной корпорации – не хухры-мухры! Так вот: когда в какой-то замшелой деревне под Смоленском преставился его одинокий, как перст, дядя, Валерий находился за океаном, и в ближайшие полгода на родину не собирался даже в мыслях. С дядей этим он не был в тесных отношениях, однако, будучи человеком совестливым, изредка ему позванивал, спрашивал о житье-бытье, о том, может ли еще родственник дойти на своих клешнях до сельского продмага, чтобы отовариться едой, узнавал о погоде в средней полосе и беседовал о всякой прочей банальной ерунде. Все это бессмыслица, конечно, и никакого реального толку эти разговоры по телефону не приносят, но Валерий понимал: дяде крайне важно, чтобы хоть одна живая душа на свете о нем справлялась. И вот звонит он как-то из Канады – а к трубке дядя не подходит. Ладно, мало ли – может, в огороде копается, не к спеху, как-нибудь потом наберу. Звонит через неделю – та же ерунда. Напрягся. Звонит уже в учащенном режиме, то есть буквально на следующий день – тишина. А потом выясняется, что дядя помер и что соседи узрели этот факт спустя несколько суток, да и то по случайности: труп в доме стал разлагаться и вонять. С кем им контактировать, кого ставить в известность? Близких родственников у этого дяди нет, друзей-подруг тоже. Взяли и похоронили как отказника – за госсчет, в соответствии с законом «О погребении и похоронном деле». Терентьев долго рассказывал обо всех ужасах ритуала, с коими Нарышкин впоследствии и сам столкнулся. Но сейчас не об этом. Каким-то чудом региональной администрации удалось откопать терентьевский канадский телефон, Терентьеву позвонили и все объяснили. Это еще хорошо, что так. Ну и, разумеется, прилететь ему в Россию «по горячим следам» не удалось. Босс в компании ему сказал: «Вау, так похороны уже состоялись? Ну и какой, Вал, тебе смысл лететь в Рашу сей же час? У нас в разгаре серьезный проект: доделаем – лети». И вот Терентьев, наконец, прилетает, является на кладбище, а могилы-то и нет. Вернее, есть, но… как бы сказать… братская, вперемешку с десятками других отказников. И такая история – капля в море, как говорится, одна из…

Случай Нарышкина сильно походил на терентьевский. По этой причине, собственно, он и сидел сейчас в офисе директора кладбища «Климовское 1» и выслушивал оправдательную речь А.И. Успекаева. Почему он приехал именно сюда? Да потому что обращаться было больше не к кому. Именно с подачи Успекаева его, нарышкинский, отказник был наравне с другими, поступившими в морг во время бурных майских праздников, завернут в транспортировочную бумагу – гроб в таких случаях, как выяснилось, не используется, хотя деньги на него государство выделяет, – далее был выгружен из минивэна на самом отшибе территории рядом с кладбищенским забором, а затем сброшен и закопан экскаваторным ковшом в небольшую яму.

– Сейчас-то вы от меня чего хотите? – продолжал Успекаев свою гневную тираду. – Справедливости? А где вы были, когда ваш Козлов умер? А? Вот то-то и оно. Все мы задним умом крепки.

– Хорошо, – сказал Нарышкин, – а почему там хотя бы креста с именем нет?

– Плохо искали, значит. Крестов мы не ставим, а доску с табличкой – на ней ФИО, дата рождения и смерти – всегда втыкаем. Хотите – пошли вместе поищем, если вам от этого легче станет.

Успекаев не боялся Нарышкина. Как администратор, имеющий дело со смертями не один десяток лет, он навидался всякого: и как братков застреленных хоронили в девяностые, и как престижные места под могилы выбивали, и как водружали VIP-памятники, а потом их же демонтировали и эксгумировали тела, и прочая, и прочая, и прочая. Поэтому сегодняшнее появление у дверей своей конторки шикарного черного «Лексуса», откуда вылез седеющий и дорого одетый мужик – Нарышкин – он воспринял без нервов, зная, что в состоянии разрулить любую проблему, связанную с покойничками, как он их ласково называл.

– Хочу, пошли, – отреагировал, выслушав, гость. – Думаете, я сюда просто так катался, что ли?

– Не вопрос – прошу на выход.

До окраины кладбища они добрались минут за пять. Место захоронения отказников поразило Нарышкина. Он достал смартфон и сделал несколько снимков – чисто для себя. Зрелище удручающее: прямо из земли, не больше чем в метре друг от друга, торчали деревянные палки – одни старые, почерневшие, другие поновее, – к которым гвоздями были прибиты мелкие таблички из фанеры. Как и говорил Успекаев, ничего кроме ФИО мертвеца, даты его рождения – если ее удавалось установить – и смерти, причем не фактической, а лишь когда тело поступило в кладбищенский морг, на них написано не было. Весь этот «сухостой» исчислялся сотнями штук, а зона захоронений упиралась в типовой кладбищенский забор из серых железобетонных плит.

– А где же я своего-то найду? – спросил пораженный Нарышкин.

– Да вот, среди всего этого добра. Других мест у нас нет. Я помогу, если вспомню, где именно «майских» закапывали.

– А что, документов на сей счет не заводят?

– Формально положено, а на деле… Вы же понимаете специфику ситуации.

Нарышкин в ответ только махнул рукой и приступил к поискам. Он чесал между палками, как слаломист, схватывая глазом имена, причем взгляд обращал не на темные и трухлявые, а на свежие «кресты». Позади, не особо торопясь, следовал виновник всего этого безобразия – Успекаев. Исследовав приличную площадь и ничего не найдя, Нарышкин понял, что достичь желаемого будет ох как непросто. Оглянувшись, он спросил:

– Ну, что насчет «майских»? Ничего в памяти не вздрогнуло?

– Я вам вот что скажу: вспомнил бы на раз, если бы я тут находился, когда их закапывали. Но у меня других дел полно, я ведь не прохлаждаюсь. А закапывать – задача рабочих.

– Так опросите рабочих! Так до ночи можно провозиться!

– А что, мысль! – выдохнул с оптимизмом Успекаев. – Айн момент! – и полез в карман за телефоном.

Минут через двадцать на место явились два потертых молодца в спецовках. Довольно быстро сориентировавшись, они пошли в направлении прямо противоположном тому, которое выбрали директор и его гость, – и почти тут же привели их на место.

– Здесь вроде, да, Лех? – сказал один.

И, получив утвердительный кивок от напарника, продолжил:

– Как фамилия его?

– Козлов, – ответил Нарышкин.

– Козлов… Козлов… Ща найдем вашего Козлова. Да вот он! – и рабочий указал на свежий столбик.

Подойдя, Нарышкин прочитал табличку:

КОЗЛОВ С.А. 03.04.1960 – 03.05.2020

– Ваш?

– Да, все правильно. Спасибо, ребят. К вам вопросов больше нет, если только у вашего начальства…

– У меня тоже нет, – заверил Успекаев. – Возвращайтесь на свой объект.

Когда парочка удалилась, директор выдохнул:

– Вот и слава Богу! Что теперь делать собираетесь?

С умершим Нарышкина связывало столько всего важного, что сейчас, в данный момент, он даже не знал, что ему делать. Главную свою миссию – найти могилу – он выполнил, а дальше… Дальше жизнь покажет.

– Вот что, Андрей… э-э… Иванович, – замешкался он, – я обмозгую и сообщу вам. На сей момент прощаюсь, но скоро дам о себе знать.

– Заметано, – удовлетворенно ответил Успекаев, пожимая гостю руку.

+ + +

В те далекие советские времена, когда жизнь столкнула друг с другом Нарышкина и Козлова, город Климовск никак не подходил под определение «захолустье», и объяснялось его относительное благополучие исключительно близостью к Москве. Конечно, продуктовым изобилием и идентичными столичным возможностями для досуга он похвастать не мог, но необходимые и достаточные блага своим жителям предоставлял. Тогдашний Климовск являлся самостоятельной административной единицей, а не частью Подольска, как ныне. Новомосковский же поселок, в котором встретились наши герои, тоже имел статус самостоятельного населенного пункта, а не жилой зоны Климовска, как зарегистрировано в официальных документах сегодня. В шестидесятые годы двадцатого века в Новомосковском поселке имелись два добротных продуктовых магазина, почта, аптека, газовая подстанция, предприятие по бурению скважин, живописный чистый пруд с карасями и карпами, а также ухоженное футбольное поле классических размеров. С южной стороны поселок упирался в грибной лес. Если двигаться на север в сторону Климовска – а это несколько сотен метров по дубовой роще, – то по пути вы встретились бы с еще одной группой магазинов, в том числе промтоварных, еще одним большим футбольным полем, наткнулись на площадки для волейбола и баскетбола, парк аттракционов – и после них вышли бы к средней ширины речке с песчаными, а кое-где поросшими травой берегами. По ту сторону речки начинался уже сам Климовск – маленькие Нарышкин и Козлов считали этот городок чуть ли не мегаполисом. Поселковый переулок, где они познакомились и где проходило их детство, назывался Рыбный; дом Нарышкиных являлся дачным и использовался с мая по октябрь – плюс-минус, в зависимости от погоды, – Козловы же, будучи местными, жили в своем основательном кирпичном строении безвылазно, «на постоянке».

Козлов был старше Нарышкина на два года, и последнему казалось, что он знал Козлова всегда. По большому счету, так оно и было. Начнем с того, что свою дачу Нарышкины-старшие приобрели сразу после рождения Нарышкина-младшего. И как-то так получилось, что его семья сразу после вселения сдружилась с Козловыми, жившими напротив. Нельзя сказать, чтобы и те и другие шастали из дома в дом без предупреждения, открывая двери у соседей ногами, – нет, такого не было. Но общались тесно, вместе чаевничали, ходили по грибы и так далее. И, в принципе, когда Нарышкин начал осознавать, кто он такой на этом свете и кто такие люди вокруг, Козлов уже расценивался им как данность. Впрочем, те совсем юные годы лучше опустить, ибо никаких дельных реминисценций они о себе не оставили. То, что его сосед незаурядная личность, Нарышкин осознал, приехав на каникулы то ли после второго, то ли после третьего класса начальной школы: тогда он впервые увидел Козлова на футбольном поле. В поселке состоялся матч между «рыбными» – пацанами, жившими в их переулке – и «буровыми», теми, чьи дома стояли недалеко от конторы, занимавшейся бурением водных скважин. Нарышкин тогда только-только начал разбираться в футболе и делать первые шаги в собственном игроцком развитии – в московских дворовых баталиях с такими же сопляками, как и он сам. Так вот, наблюдая за матчем в поселке, поучаствовать в котором ему не дали – «Вы чего, офигели? Зашибем мелкого – кто отвечать будет?» – Нарышкин вдруг увидел, что Козлов играет феерично, реально феерично, и впервые ощутил гордость за старшего соседа. Стало понятно, к какому уровню надо стремиться и ему. А чтобы достичь этого уровня, надо напроситься на наставничество. Пусть два года разницы – пропасть, но дружба между их семьями обяжет Козлова уделить какое-никакое внимание мелюзге Нарышкину. И Козлов уделил, причем с удовольствием: процесс обучения азам футбола превратился в настоящий тренировочный лагерь, длившийся целое лето. Вернувшись в Москву после такой солидной подготовки, Нарышкин, играя во дворе и в школе, убедился, что в мастерстве он сильно вырос, и заслуга здесь была понятно чья. Итак, футбольные уроки, которые преподал Козлов Нарышкину тем летом, стали, пожалуй, первым – пусть не особо значимым, но первым – толчком к их сближению.

Прошел учебный сезон, и когда Нарышкин вновь оказался на даче, он заметил, что Козлов стал относиться к нему с большей теплотой, нежели год назад. Если разобраться, это было вполне объяснимо: Нарышкин подрос, стал лучше разбираться в жизни, разнообразнее на выдумки, а главное, изъявлял все то же желание учиться футболу, – и Козлову это нравилось. В те времена спорт и творческие кружки были едва ли не единственным развлечением у молодежи, и ценность индивидуума определялась по меркам: представляет он из себя что-нибудь в спортивном/творческом отношении или нет. В общем и целом, летние каникулы Нарышкина становились для Козлова некой отдушиной. Как ни крути, а жизнь в провинции, пусть и не сильно удаленной от столицы, имеет свои особенности, и Козлова они коснулись самым непосредственным образом. С одной стороны, поселковые пацаны уважали его за любовь к футболу, точнее, за то, что он защищает на поле их общие интересы, а с другой, они считали его маменькиным сынком. В то время как они, его ровесники, уже вкусили прелести табака, а также «Плодово-выгодного», «Зоси» и прочих дешевых вин, Козлов, опекаемый сверх меры от влияния улицы матерью и бабкой – отца у него не было, – оставался «лишенным жизненных удовольствий», но, как казалось, абсолютно не переживал по данному поводу. Это слегка выводило из себя пацанву, которая навесила на него ярлык агнца и кличку Козел, – последнее логично вытекало из фамилии. Словом, назвать интересной и насыщенной жизнь Козлова во время учебного года язык не поворачивался. Она сводилась к простой и нудной схеме: подъем – школа – обед – выполнение домашних заданий – тусовка в поселке в компании настороженных ровесников – новости или спортивная передача по вечернему ТВ – сон. Наверное, здесь и крылась разгадка дружелюбного настроя Козлова по отношению к «мелкому» Нарышкину: когда тот приезжал на лето, Козлов превращался в авторитета, ментора, тренера, – короче, обретал все необходимые регалии, позволявшие ему почувствовать собственную значимость. Но дело не только и не столько в этом. Его юный сосед, надо признать, был вовсе не глуп, чему свидетельством хотя бы тот факт, что он учился в спецшколе с английским уклоном, неплохо для своего возраста разбирался в спорте и мог анализировать события, происходящие в футбольном мире. Собственно, на их тогдашней возрастной планке ничего большего и не требовалось. Ну, а для Нарышкина это общение вообще не имело цены. Еще бы, получить приятеля на два года старше, который тебя и тренирует, и травит взрослые анекдоты, и учит премудростям рыбалки – пруд и речка под боком, – такое его московским знакомым даже не снилось! Немудрено, что каждое первое сентября, из года в год, приветствуя друг друга перед первой школьной линейкой, одноклассники находили «осеннего» Нарышкина гораздо более состоявшимся и зрелым, нежели они сами. Вот, например, каким фольклорным багажом баловал он в юные годы свою ученическую компанию:

Как у тети Иси до колена си…

А? Что? Ничего – синий сарафанчик!

Как на карнавале две старухи сра…

А? Что? Ничего – с радости плясали!

Как у дяди Луя потекло из ху…

А? Что? Ничего – из худой кастрюли!

Мотив под эти двустишия шел незамысловатый, текст получитался-полунапевался, и современный музыкальный критик легко мог бы назвать сии куплеты предвестниками рэпа. А матерная версия приключений Робинзона Крузо под мелодию «Где-то на белом свете…»? А матерный речитатив про купца Садко «Три дня не унимается, бушует океан…»? А стихотворение об акте испражнения нищего на могиле «На кладбище ветер свищет, сорок градусов мороз…»? Что говорить – фурор в среде сверстников!

Спустя пару летних сезонов под руководством Козлова Нарышкин обрел полноправное место в составе «рыбных». Обучение дало потрясающие плоды: связка Козлов – Нарышкин творила на поле чудеса, оба понимали друг друга с полувзгляда, разрывая острой перепасовкой оборону противника, – и это не замедлило сказаться на результатах. В клоунов были превращены сначала «буровые», а за ними «почтовые» и «газовые». В одночасье у «рыбных» в поселке просто не осталось соперников, а тандем Нарышкин – Козлов получил прозвище «Наркозы», – да-да, именно во множественном числе, что предусмотрено нормами русского языка. Наркозов, несмотря на их оторванность от «светской жизни» с ее дешевым вином и сигаретами, сильно зауважали, и когда, допустим, вечерком в шалаше за прудом собиралась компания, они были в ней уже полноправными членами, хотя и не прикладывались к стакану. Апофеозом футбольной эпопеи стал матч против сборной Климовска в один распрекрасный летний выходной. Это событие достойно особого описания хотя бы еще и потому, что явилось лебединой песней и в то же время, можно сказать, поворотным пунктом в судьбе одного из героев.

Игра Климовск – Новомосковский поселок была обставлена с помпой. Городская команда играла в региональной союзной лиге, что по местным меркам расценивалось как крутизна, и когда только-только пошли разговоры о перспективах устроить матч с новомосковскими, климовские вообще хотели отказаться, полагая, что это будет шоу с избиением младенцев. Слово «младенцы» понималось в самом прямом смысле, ибо за Климовск, в отличие от подростков из поселка, играли мужички от двадцати до тридцати лет – самый футбольный сок. Тем не менее, их все же удалось подбить на участие, и Новомосковский возликовал. Не только болельщики, а вообще все его обитатели расценивали предстоящую игру как экстраординарное событие, – хрен с ним, пусть наши и проиграют. Еще бы: впервые с момента основания о Новомосковском поселке будут знать не только то, что он формально существует, но и то, что у этой «медали» есть и еще одна сторона, спортивная, удостоенная внимания аж самого административного центра. На подготовку команде дали неделю. Никто не мандражировал: «рыбные», заткнув пару-тройку позиций в обороне с помощью приглашенных «буровых» и «почтовых», тренировались в будничном режиме. Возник вопрос с формой, потому что у поселковой команды ее как таковой не водилось. Договорились, что новомосковские выйдут в белых футболках или майках – кто что дома найдет – без номеров и трусах любого цвета. Игра проводилась в выходной и вызвала огромный интерес. В принципе – вскользь мы об этом уже упоминали, – жителям Климовска было чем заняться в дни досуга: в городе работал дом культуры с танцполом и кинотеатром, на реке – лодочная станция и пляж, в той же роще – парк с аттракционами, захотелось выпить – к твоим услугам рюмочная и пеньки на природе – красотень! Однако весь народ повалил на футбол, даже бабы и дети. Газон на поле, что в дубовой роще, был приведен в идеальное состояние, разметку освежили, сетку на воротах подлатали. На церемонии приветствия команд в центральном круге климовские, оглядев «детей» в белых футболках, переглянулись между собой со смыслом, который был им предельно понятен. Но после свистка судьи все, как ни странно, покатилось вопреки общим ожиданиям. Новомосковский сразу прижал грандов к их воротам, и в очередной позиционной атаке – с начала матча прошло всего ничего – Козлов огорчил их вратаря в первый раз. Климовские, расценив этот гол как досадное недоразумение, бросились всей командой отыгрываться и были близки к успеху, но зевнули контратаку, в которой Козлов вколотил второй. Нарышкин выжигал центр на позиции опорника: он душил атаки климовских в зародыше; отобрав мяч, он отдавал передачи, наводившие панику в штрафной соперника. После первого тайма Климовск «горел» 0:3. В начале второго Новомосковский, пропустив нелепый гол, стал спокойно играть по счету: держал мяч на своей половине и переходил в атаки только тогда, когда для них рисовалась реальная перспектива. Когда судья дал финальный свисток – 3:1,– началось что-то невообразимое: десятки родных поселковых болельщиков высыпали на поле, обнимали и качали победителей, смеялись и наливали водки игрокам, – тем, которые уже имели репутацию пьющих. Нарышкин с неприязнью заметил, что Козлов тоже заглотнул стакан. А что касается климовских – они сразу учесали на пределы поля, и единственной реакцией с их стороны, которую Нарышкин случайно подслушал, был краткий и емкий диалог между капитаном и вратарем:

Капитан. – Что это было?

Вратарь. – А буй его знает. Ты меня спрашиваешь?

Эту игру в поселке еще долго муссировали все, кому не лень, и она обрела статус легенды на многие годы. Больше примечательных событий в то лето не было. Нарышкин уехал в Москву – начиналась учеба, – а вот когда он приехал в начале июня на очередные каникулы, то, встретив в первый же вечер Козлова, крайне удивился происшедшим с ним переменам. Они столкнулись у пруда, и во время объятий в нос Нарышкину ударил дешевый запах перегара. Разомкнув руки и отойдя на полшага, радостный Козлов извлек из кармана пиджака початую бутылку «Сахры» и, приподняв ее в воздухе, радостно спросил: «Будешь?» – «Нет, нет, – замахал руками Нарышкин, – пей сам». – «Ну, как знаешь». Козлов извлек из того же пиджака складной пластмассовый стакан, сделал из него телескоп и влил туда часть содержимого бутылки: «С приездом!» Когда он хлопнул и закусил какой-то дрянью – то ли баранкой, то ли черным сухарем, – Нарышкин спросил: «Мать с бабкой знают?» – «А як же? А як же?» – ответствовал Козлов. Нарышкин не ожидал, что все так плохо. Впоследствии от дружков-футболистов он узнал, что практически сразу после того памятного матча Козлов продал душу зеленому змию. Будучи десятиклассником и учась в Климовске, городе без достойного досуга, он быстро нашел себе товарищей по увлечению, и повлиять на него в положительном смысле никто не мог. Вся их новомосковская компания, к слову, тоже вошла в тот возраст, когда «уже пора», поэтому и из них помогать Козлову тоже никто не собирался; напротив, команда, состоявшая, за исключением Нарышкина, только из местных, за минувшие осень, зиму и весну явно сменила ориентиры, и когда он задал вопрос, будет ли у них серьезный футбол этим летом, по общей реакции понял – не будет. Таким образом, за исключением недолгой романтической связи с одной особой, приехавшей навестить своих родственников в Новомосковском, ничего примечательного в очередной летний сезон с Нарышкиным не произошло. Козлов от него отдалился, и виной тому оказалась пресловутая разница в возрасте: Нарышкин пока еще не чувствовал ни желания, ни возможности присоединиться к Козлову и его «братьям по выпивке», хотя ему не раз предлагали, – а раз так, то он просто выпал из обоймы. Разумеется, иногда по вечерам он приходил к заветному шалашу, но пребывание в теплой компании, распивающей «Плодово-выгодное» и слушающей «Там, где клен шумит…» на переносном магнитофоне, не представляло для него интереса, – посидев какое-то время с пацанами чисто из вежливости, Нарышкин возвращался домой. Нельзя сказать, что все эти перемены толкали его на тягостные размышления, нет: Нарышкин отчетливо понимал, что захватывающим развлечениям здесь, в поселке, взяться неоткуда, в вялотекущие дни заняться ребятам нечем – и вот к чему они логично пришли. Дальше – больше.       Следующей весной Козлова призвали на армейскую службу, и попал он на Северный флот – а это не два, а целых три года. Немного погодя пришло время определяться в жизни и Нарышкину, и он успешно осуществил задуманное: окончив школу, поступил в иняз – на переводческий факультет. Заботы и жизнь в большом городе со своими особенностями – вечеринки с коктейлями, амуры, культурные ивенты и прочая, и прочая – задвинули дачу и связанные с ней воспоминания, включая дружбу с Козловым, на второй план. Окунувшись в новый мир, обретя массу интересных знакомых и пережив пару серьезных романов, Нарышкин осознал, насколько ерундовым был весь этот его дачный уклад с футболом, рыбалкой, купанием и вылазками в лес за грибами, при этом понимая, что всему свое время: просто сейчас в жизни начался другой этап. О Козлове он думал все меньше, да и в Новомосковском появлялся ненадолго: июнь – сессия, июль – стройотряд, а в августе и дома находились дела… Всю информацию о друге детства, ныне моремане, Нарышкин, оказываясь на даче, получал от его матери: бабка Козлова к тому времени преставилась. «Ну как, теть Надь, Серега-то пишет?» – спрашивал он, здороваясь. «Да пишет, пишет, все нормально у него».