Пряжа судьбы

Глава

*

Сумерки спускались на славянское селище, укутывая плетни и срубы густой синевой, а над рекой уже стелился белёсый туман — верный знак, что духи вод пробуждаются и бродят по берегам, прислушиваясь к людским страхам. За тыном догорал долгий летний день, и воздух, ещё тёплый от дневного жара, понемногу остывал, отдавая запах свежескошенной травы, дымка от печей и горьковатого запаха полыни.

У маленького костра, сложенного из сухих берёзовых веток, тесно сбились ребятишки — кто на еловой шапке, кто прямо на мягкой траве, подстелив отцовский кожух. Их глаза, широко распахнутые в наступающей темноте, ловили каждый отблеск яркого пламени: казалось, в этих пляшущих искрах прячутся лесные духи и домовые, готовые выскочить и закружиться в веселом хороводе. Старшие дети прижимали к себе младших, чтобы те не вздрагивали от каждого ночного шороха — ведь в эту пору, когда день уступает место ночи, граница между мирами становится тоньше, и всякое слово звучит громче, а всякая сказка — правдивее.

Рядом, опершись на резной посох из корявой рябины, сидела смешная юродивая сказительница — её знали во всех окрестных деревнях.

Говорили, что подобрали Веду еще ребёнком в дремучем лесу, отбили у стаи волков. Так и поселилась она в небольшой избушке на окраине леса. Вечно скиталась по лесам и полям, разговаривала с ветром и птицами, а однажды целую ночь просидела на камне у лесного озера, слушая шёпот предков, разговаривая с ветром. Одежды её были залатаны и выцвели от дождей и солнца, но в глазах светился тот особый, нездешний свет — свет человека, знавшего больше, чем дозволено обычным смертным. На шее у неё висели простые обереги: медвежий клык, кусочек янтаря и медное колечко, скрученное в спираль — знак солнца, которому поклонялись ещё пращуры.

Странница тихо покачивалась в такт своим мыслям, а дети, затаив дыхание, ждали. В селище уже разошлись по избам: женщины пряли при свете лучин, мужчины проверяли запоры на воротах, помня, что в сумерках по дворам ходит полуночник, пугая нерасторопных. Но здесь, у костра, время будто замирало.

— Веда, расскажи про Купавушку, — прошептал самый смелый мальчик, теребя край рубахи.

— Да, про ту, которая ходит медведем по лесам и знает все тропы, — подхватила девочка с косичками, крепче прижимаясь к брату.

Странница улыбнулась, и её улыбка была не от мира сего — будто она видела не детей, а тени давно ушедших предков. Она подняла посох и слегка коснулась им углей — те вспыхнули ярче, отозвавшись на древний зов.

— Слушайте, ребятушки… Было это во времена, когда боги ещё ходили босиком по земле рядом с людьми, когда леса были старше гор, а реки помнили имена всех, кто когда-либо пил их воду…

И она начала свой рассказ — не просто сказку, а предание, в котором переплелись вера в силы природы, уважение к предкам и отголоски реальных обычаев древних славян: почитание Велеса как покровителя скота и магии, вера в тонкую грань между мирами в переходные часы суток, использование оберегов и сакральное значение огня, который не только грел, но и защищал от нечисти.

Пламя трепетало, отбрасывая длинные тени, и казалось, что вместе с детьми у костра сидят и духи леса, чтобы тоже послушать эту древнюю историю.

«В далёкие стародавние времена, когда леса были густы, а деревья закрывали кронами небо, реки пели свои тягучие песни голосами нежных русалок, а звезды слагали свои истории и запускали их по млечному пути в вечность, жила в заповедной стороне, скрытой от людских глаз за семью холмами и семью туманами, принцесса Купавушка, дочь самой Матушки Природы. Она берегла мир и покой Земли, и всё живое преклонялось перед наследницей трона, только мир духов не имеет плоть, лишь в ночь, когда луна стояла в зените, а звёзды, казалось, касались верхушек деревьев, Матушка-Природа собрала в свои ладони росу с лепестков диких трав, смешала её с дыханием ветра, теплом солнечных лучей и шёпотом древних дубов. И из этой живой, трепетной смеси рождалась дочка — Купава.

Глаза её были цвета утреннего неба, волосы струились, как золотистые нити лунного света, а кожа хранила прохладу родниковой воды. Лесные звери сбегались к ней, чтобы коснуться её руки, птицы умолкали, лишь бы послушать её тихий смех, а цветы раскрывали лепестки навстречу её шагу. Сама Природа рассказывала Купаве тайны, скрытые от людских ушей: как шепчутся травы перед грозой, о чём тоскует старый дуб и куда улетают журавли, когда небо становится серым. Купава была частью этого мира — его нежным, живым дыханием.

Лишь в день Ивана Купалы, когда закат окрашивал небо в багряные тона, Купава могла сохранить свое тело, навсегда покинув мир духов Древнего Леса. Словно струна, натянутая между землёй и небом, и в душе принцессы дрожала тоска, надежда, жажда свободы и чего то неведомого. Так и росла Купава год за годом в любви и заботе, в вечной волшебной сказке. Часто, сидя на берегу серебряного ручья, она слушала рассказы старого филина о мире людей: о том, как они поют песни у костров, как смеются и плачут, как любят и прощают. И чем больше слушала Купава, тем сильнее билось ее сердце. Душа молодой красавицы томилась и трепетала, рождая желание увидеть этот мир своими глазами.

Матушка Природа видела тоску дочери и предостерегала её:

— В мире людей жизнь иная. Там радость соседствует с болью, а любовь бывает горькой. Ты, дитя моё, рождена из самой сути природы — чистой, свободной, вечной. Людской мир может ранить твоё сердце.

Любопытство, сдерживаемое матерью прежде, зашевелилось в груди красавицы пуще прежнего. Купава подошла к самой границе леса — туда, где тени становились короче, а запах дыма от людских костров смешивался с ароматом хвои. И тогда она поняла: её сердце больше не может ждать, в этом году она скроется в мире людей, где жизнь горит ярко, как костёр в тёмную ночь.

Не сказав ни слова даже Ветру, что столько раз шептал ей сказки, Купава шагнула вперёд — сквозь завесу листвы, прочь от объятий Матушки Природы, навстречу неизведанному пути…»

Мужской хриплый смех испугал детишек. Из зарослей орешника вышел молодой охотник Радомир.

- Ай да сказками ты, мастерица, детям голову забивать.

Веда вздрогнула от знакомого голоса и поёжилась, словно от холодного ветра, и посмотрела на своего мучителя. Охотник был статен и могуч — косая сажень в плечах, руки крепкие, словно выкованные из железа. Высокий, широкоплечий, с гордой посадкой головы — он сразу притягивал взгляды. Его русые волосы были собраны сзади в тугую косу, лишь несколько прядей свободно падали на лоб. Лицо — будто высеченное из светлого камня: чёткие скулы, прямой взгляд, лёгкая тень бороды. В движениях — ни суеты, ни лишней резкости: только уверенность и точность. На поясе — нож в резных ножнах, на плече — лук, за спиной — тугой лук и колчан, да полный короб дичи.

Веда еще раз вздрогнула от вида крови. Радомир всегда двигался бесшумно, читал следы, как книгу, и никогда не возвращался без добычи. Для девушек в селении он был воплощением «красного молодца»: и статен, и смел, и правильный до мозга костей. Для старейшин — надёжной опорой и лучшим следопытом. Только для Веды он оставался вечным гонителем и насмешником. Именно Радомир тогда нашел ее умирающую в лесу, приволок в избу, бросил у печи.

А Когда Веда пришла в себя и посмотрела на него -охотник отшатнулся.

- Знать ведьма, глазищи зелёные огромные так и въедаются в душу. Убил бы гадину.Тьфу, нечисть.

Только потом Веда узнала, что решило её участь – предсказание волхвов. Брат его старший был смертельно болен, не вставал с кровати много лет, так и лежал бы овощем, пока не подсказали мудрые люди у волхвов совета исросить. Узнали, что спасти брата и вытащить из мира духов, сможет, лишь «лесная потеряшка».

Радомир еще , когда услышал предсказание – понял, что смерть брата близка, потому как случиться такому трудно. Да только предсказание сбылось: в тот же день нашел он лесную потерю. Отогрел, отмыл девку.

Можно ли было ее бабой назвать? Ни спереди, ни сзади, словно травинка лесная с горящими глазами. Сначала Веда пробовала кусаться и убегать, да от охотника не скроешься. Так и обженил он ее с чуркой недвижимой, своим братом Лелем.

Стала жить Веда в избушке у леса. Сначала даже смотреть на Леля не хотела, а потом привыкла, приняла свою долю, да и как ее не принять, когда Радомир, словно тень, так за ней следил постоянно. Разве реденько сбежит к детишкам поиграться, да сказки свои пересказать, ведь и самой ей было годков не много, совсем птичка-невеличка, чумазое личико.

Веда вскочила и попыталась улизнуть в лес, но Радомир ловко схватил ее за шиворот рубахи.

- Опять мужскую рубаху напялила. Вот и выросла, а ума не вынесла. Так и будешь вечно лесной юродивой числиться. Когда мне брата вылечишь? Я тебя третий год кормлю, ведьманку!

Радомир тащил ее к дому, ногой выбил дверь и тряхнул хорошенько непослушную сказительницу.

Веда попыталась его укусить за руку, но только получила по губам и заплакала, завыла протяжно:

"Ой, славяне-ведуны,

Силой древних чар полны!

Пусть горит огонь в груди —

Мир от тьмы убереги!

Ой, славяне-ведуны —

Дух земли и дух луны!

Сквозь века и сквозь года

Не померкнет никогда!"

В это самое время Лель застонал и заохал за печкой. Радомир бросил Веду в угол и, не разбирая дороги, ринулся к брату. Зажег лучину, обтер влажной холстинкой лицо и рот Леля, положил ему голову на грудь, прислушался к стуку сердца.

Знать правы волхвы, есть толк от этой ведьмы.

- С этого дня будешь с ним в одной кровати спать, согревать своими сказками, тело-то твое тьфу. Уж выросла, хватит краюшки даром грызть.

Вышел вон, хлопнув со всей силы дверью.

Веда тихонечко подползла к кровати Леля, взглянула на его бескровное синеватое лицо. В чем только жизнь держится? Сначала ей не то, что смотреть, жить с ним рядом было страшно, словно мертвяк за печкой лежит, а теперь пообвыклась, даже разговаривать с ним стала. Рассказывала о своей жизни, жаловалась на жестокость людей, говорила, о чем нашептывали ей деревья.

А теперь и спать вместе заставляют. Дак попробуй не послушайся, Радомир и прибить может, как птиц небесных.

Веда вспомнила, как первое время, воровала у охотника убитых зверюшек и возвращала их к жизни, да только проклятый Радомир что-то заподозрил и спровадил ее к жить к мужу, хоть ей тогда и десяти лет не было.

Перед глазами всплыл ужас первой брачной ночи с Лелем.

Свадебный пир в избе жениха затих, только никто не радовался, все сидели словно при покойнике. За окнами сгущалась тьма, и даже самые стойкие гости, до этого горланившие срамницкие песни, начали расходиться. Но прежде, чем оставить молодых наедине, родня должна была исполнить древний порядок.

Опочивальню устроили в подклете — холодном, низком помещении под жилой частью дома. Здесь, вдали от сквозняков и чужих глаз, готовили брачное ложе. Постельницы — опытные женщины из родни жениха — стелили перины и простыни из приданого невесты, клали под матрас ржаные снопы и поленья: чтобы род был крепким, а детей было много. По углам раскладывали ветви можжевельника и клали кочергу — от нечистой силы, что могла явиться в самую уязвимую минуту.

Веда, юная и бледная, стояла у порога, закутанная в свадебный наряд. Её косы расплели, волосы свободно легли на плечи — знак того, что она теперь не девица, а жена. В глазах её читался страх, но не перед мужем-чурочкой, а перед всем этим чужим, шумным людом, перед тяжестью нового статуса.

Жениха внес брат и положил на брачное ложе. Лель был красив и ужасен, лицо его казалось увядшим цветком от долгой болезни с темными глубокими кругами под глазами. Жених спал вечным сном. Раны его промыли, перевязали, но жизнь так и не желала возвращаться в его тело. Гости, и без того невеселые, теперь совсем притихли: брачная ночь — всегда испытание, а тут ещё девка мелкая да жених-мертвяк.

Проводы молодых превратились не в потеху, а в почтительный ритуал. Радомир трижды ударил кнутом по ложу — чтобы выгнать злых духов, словно случайно задев девку( для остраски). Посмотрел злобно на неё исподлобья и отошел. Женщины шептали обережные слова, крестили углы. Молодым подали курицу и хлеб — на плодовитость и достаток.

И вышли гости, оставив Веду одну одинёшеньки у постели жениха. У печки тяжелыми шагами мерил избушку Радомир, коли откажется -прибить не жалко: им спасена - им и убита будет. Дрожащими руками сняла Веда с мужа сапоги — знак покорности и готовности служить. Потом она опустилась на колени и тихо спросила позволения не ложиться рядом. Радомир, собрав последние силы, пихнул ее на брата, злобно зыркнув из-под густых бровей.

Когда дверь наконец закрыли, в подклете повисла тишина, нарушаемая только треском лучины. Веда осторожно присела на край постели. Она не знала, чего ждать: ей ничего не рассказывали, о том, что делать этой ночью. Но сейчас перед ней был не грозный муж, а упелёнанная кукла. Её плечи вздрагивали от каждого шороха. Страшно было – вдруг он умрет совсем, полностью, тогда Радомир с неё шкуру спустит.

Она попытался улыбнуться мужу, но улыбка вышла кривой.

— Прости, — прошептал Веда, глядя в темноту, будто стыдясь своих страхов. — Я хотела бы помочь, но ты не птичка и не зверушка-силы моей теперь не хватит.

Живой труп ничего не ответил, а невеста отодвинулась на край ложа, свернулась калачиком и заснула.

Утром проснулась с пением первых птиц, накрыла плечи Леля своим платком, подложила деревянную чурку под его голову, чтобы ему было легче дышать. И в этой тишине, среди оберегов и ржаных снопов, их первая ночь стала не обрядом свершения, а обрядом заботы.

А потом бежала в лес, неслась со всех ног, в надежде скрыться от Радомира, да ничего не получилось. Поймали, за волосы притащили, к кровати мужа бросили. Так и зажила Веда с тех под строгим приглядом Радомира.

Запертая в избушке девушка шептала Лелю сказки, кои помнила с детства, чтобы не было скучно. А он, слушая её голос, пока не проваливался в тяжёлый, но уже не такой мучительный и мертвый сон. Дух его постепенно оживал, возвращаемый к жизни маленькой ведуньей.

Сейчас в избе повисла мертвая тишина. Веда тихонечко опустилась на край кровати, не решаясь коснуться Леля. Тонкая ткань ее рубашки казалась нелепой в этой комнате, пропахшей травами и кровью. Веда провела рукой по груди Леля, здесь темнело пятно — след стрелы, когда-то пущенной из леса врагами. Много лет назад он, говорят, сражался с врагами, да стрела настигла его грудь, проскочив рядом с сердцем, не разрешая ему жить или умереть. Так и мыкался Лель с тех пор между небом и землей -недвижимый, еще и кровью харкающий.

Вдруг тело мужа дернулось, и он еле слышно прошептал:

— Не смотри так, Веда.

Она схватила его руку, холодную, почти безжизненную, и прижала к своей щеке.

— Так ты ожил, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты вернулся?

Лель слабо улыбнулся, и эта улыбка обожгла её сильнее холодного ветра. В ней было столько нежности, столько сожаления, что Веда почувствовала, как внутри что-то ломается и тут же срастается заново.

— Я не хочу, чтобы ты запомнила нашу ночь так, — хрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Хочу, чтобы ты знала, как я слушаю тебя днем, любуюсь ночами, и , глядя на тебя, бьется где-то в горле мое сердце! Спасибо, Веда! Спасибо, что ты рядом.

Веда слушала Леля, поглаживая его тонкие пальцы, согревая их в своих ладонях, и чувствовала, как страх отступает. Его слова были крепче любых клятв, теплее любого одеяла. Они сплетались вокруг них невидимым коконом, защищая от холода, тьмы и даже Радомира.

Когда силы почти оставили его, он вдруг прошептал, так слабо, что она едва почувствовала движение воздуха.

— Останься со мной. Просто будь рядом. Этого пока хватит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.