Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!

Глава

Название:Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!

Автор(-ы):Monsieur Ilya

Глава 1

Пятница, начало шестого. Третий гудок, четвёртый, восьмой.

Дмитрий Валерьевич трубку не брал. Со среды не брал. В понедельник клялся здоровьем ребёнка, что во вторник всё придёт. Он покупал у меня оснастку под свою линию седьмой месяц и был должен почти две аренды.

Ребёнок, наверное, был здоров. Деньги не пришли.

Я положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел в окно конторки.

Окно у меня выходило прямо в цех, потому что конторку я собрал сам из старой бытовки, поднял на полметра и врезал стекло, чтобы видеть участок целиком. Мужики называли это аквариумом. За стеклом гудела вытяжка, сипел компрессор, где-то в глубине визжала болгарка, и всё это вместе давало гул, под который хорошо думается о деньгах.

Денег не было.

Цех я взял четыре года назад, когда ушёл с большого завода и позвал за собой пятерых. Первый год мы вылезали из долгов, третий я думал, что вылезли, а четвёртый дотянул до этой пятницы.

Денег не было.

То есть на зарплату было. На зарплату я всегда откладывал первым делом, потому что мужики шли ко мне за конкретной суммой, и если бы эта сумма хоть раз пришла с опозданием, я бы остался один в цеху с очень дорогими станками. Но после зарплаты оставалась дырка размером с аренду, и заткнуть её было нечем до понедельника.

Я взял ручку и написал на бумажке три строки. Потом зачеркнул вторую. Потом зачеркнул первую и понял, что зря начинал.

За стеклом через двор шёл Саныч.

Шёл он неспешно, вразвалочку, в своём ватнике, и нёс канистру. Канистра была пятилитровая, белая, и Саныч нёс её на отлёте, хотя пять литров для его рук ничего не весили. Незаметно он идти даже не пробовал. Шёл через середину двора, мимо ворот, мимо камеры, не торопясь.

Я смотрел на него секунд десять.

В этой канистре не могло быть ничего, кроме пива. Саныч не пил спирт, не пил водку на работе и себя пьющим не считал. Он считал себя человеком, который держит норму. Норма у него была одна и та же, каждый день с обеда, и после этой нормы он работал лучше, чем весь остальной участок трезвым.

В понедельник я собирался с ним разговаривать. Уже третий понедельник подряд собирался.

Я встал, взял со стола кружку с холодным чаем и вышел из конторки.

В цеху пахло горячей стружкой, маслом, сваркой и всегда подгоревшим кофе, хотя кофе тут пили двое.

Гера стоял у фрезерного и что-то мерил. Здоровый, бритый, в футболке при пятнадцати градусах в цеху, потому что ему всегда жарко. Меня он заметил спиной и сразу начал говорить громче, чем нужно.

– Тём, я тебе говорил, что эта партия говно?

– Говорил.

– Ну вот. Я тебе говорил, а ты сказал, что нормально.

– Я сказал, что берём, потому что дешевле.

– Ну и вот, – удовлетворённо сказал Гера. – Дешевле. Отвечаю, у меня фреза села за смену. Она новая была. Была новая, Тём.

Гера был на восемь лет старше меня, шире меня в полтора раза и искренне считал, что каждый раз, когда что-то ломается, это лично моя недоработка. Спорить с ним было бесполезно, потому что через десять минут он уже верил, что фрезу подобрал сам и правильно.

– Славик где?

– В подвале сидит. Считает.

– Что считает?

– А я знаю? Он с утра туда полез, вылезал два раза, оба раза ругался.

Я пошёл дальше по проходу.

Стас сидел у лазера, поставив локти на пульт. Двадцать один год, худой, сутулый, волосы лезут в глаза, и он их сдувает вбок каждые полминуты. Смотрел он на экран зло и сосредоточенно. Перед ним на столе лежала пластина с гравировкой, и на пластине был какой-то невозможный узор, к нашему заказу отношения не имеющий.

– Это что?

– А. – Стас дёрнулся и попытался закрыть пластину рукавом. – Это я так. Пробую.

– Что пробуешь?

– Ну короче, я тут подумал, если контур тонкий делать, то получится типа гравюры, понимаешь? Только тоньше. Вот прям... – он пошевелил пальцами. – Ну короче красиво же?

Красиво было. Двадцать один год, третий год у меня, руки золотые, голова хорошая, и вечно занят чем-то, что не приносит ни копейки.

– Заказ на понедельник закрыт?

– Ща закончу.

– Стас.

– Ну через час, Тём. Максимум полтора. Ты чё, я ж не подводил ни разу.

Он подводил дважды, оба раза красиво объяснил, и оба раза я его не тронул, потому что через неделю он вытаскивал такое, чего не вытаскивал никто.

Рустам варил в углу, за ширмой. Из-под брезента било синим, и по бетону прыгали тени. Я подошёл, встал сбоку, чтобы не поймать зайчик, и подождал, пока он опустит держак и поднимет маску.

Руки у него в мелких белых точках, как у всех, кто варит двадцать лет. На левом запястье нитяной браслет, который он не снимает.

– Как?

– Нормально.

– К понедельнику успеваем?

– Успеем.

Он снова опустил маску. Весь разговор. За четыре года Рустам сказал мне слов меньше, чем Гера говорит за одну смену, и при этом я всегда точно знал, что он думает.

Я вышел в тамбур, где стояла железная лестница вниз, и заорал в темноту:

– Слав!

Снизу отозвалось гулко.

– Чего?

– Ты там живой?

– Я тут живой, а вот бочки твои нет!

– Какие бочки?

Внизу что-то грохнуло, потом заскрипело, потом появился Славик.

Подвалом это называлось по привычке. Под цехом у нас лежало нормальное бомбоубежище от старой ремонтки: две двери с задрайками, толстые стены и лестница, по которой Славик спускался боком. Держали там всё, что жалко выбросить и лень нести: барабаны с кабелем, ящики с крепежом, запасные приводы, канистры с водой, бочки с соляркой и генератор, который заводился раз в год и каждый раз с матом.

Славик вылез по пояс, поправил очки на резинке и посмотрел на меня снизу вверх. Он ждал этого разговора недели три.

– Тём. Вот скажи мне. Ты когда солярку в последний раз брал?

– Весной.

– Весной, – с наслаждением повторил Славик. – А теперь смотри. У нас у лестницы две бочки, из них одна вскрытая, и в ней меньше половины, потому что ты в мае гонял генератор, когда подстанцию чинили. Помнишь?

– Помню.

– А потом мы её не долили. Я тебе говорил долить?

– Говорил.

– Ну вот. Я говорил.

Славик был на двенадцать лет старше меня, ворчал непрерывно, всех бесил и был прав примерно в девяноста случаях из ста. Я его за это ценил и никогда ему не признавался, потому что он бы этого не вынес.

– Ладно. В понедельник закажем.

– В понедельник, – кивнул Славик. – Всё у нас в понедельник. Знаешь, что я тебе скажу? Вот помру я, и на камне напишут: ждал понедельника.

Грохнуло без предупреждения.

Именно грохнуло, огромно и низко, так, что пол под ногами дёрнулся и в конторке зазвенело стекло. Я успел подумать про кран-балку. Кран-балка у меня была старая, я её обслуживал сам и каждый раз, когда что-то падало, первым делом думал о ней.

Потом второй раз, длиннее, с железным раскатистым визгом. Балка так не умеет.

Свет мигнул. Погас. Загорелся снова, тускло и на секунду, и погас окончательно.

И стало тихо.

Тишина была страшнее грохота. В цеху всегда шумит. Много лет, сначала на большом заводе, потом здесь, я жил внутри этого шума и давно перестал его замечать. А тут выключилась вытяжка, встал компрессор, замолчали приводы, и в ушах повисло ватное ничего.

– Все живы? – заорал я.

– Живы! – откликнулся Гера откуда-то от ворот.

– Стас!

– Тут я!

– Рустам!

– Здесь.

– Саныч!

Саныча не было слышно.

Из тамбура, пыхтя и матерясь, лез Славик.

– Я тебе говорил! – начал он с середины фразы, ещё не вылезши.

– Славик, что случилось?

– А я знаю? Я в подвале сидел!

Саныча я нашёл между токарками.

Он сидел на ящике, упершись ладонью в грудь, и дышал коротко, через раз. Лицо серое, губы белые.

– Саныч.

– Погоди, – сказал он. – Сейчас.

Я присел рядом. Он посидел ещё немного, потом выдохнул целиком, помотал головой и посмотрел на меня уже нормально.

– Прихватило, – сказал он. – Как грохнуло, так и прихватило. Будто кто в грудь кулаком сунул.

– Сильно?

– Да нормально всё. Отпустило уже.

Подошёл Славик, посмотрел на него, полез в карман и вытащил помятую упаковку.

– На. Под язык.

– Убери.

– Саныч.

– Славик, убери, я тебе говорю. Не сердце это.

– А что?

– А я знаю? – Саныч встал, потоптался, подвигал плечами. – Как током. Только не больно.

Сзади подошёл Стас и сказал:

– Тём, может, скорую?

– Какую скорую, – сказал Саныч. – Отпустило, говорю. Ты Геру иди проверь, он у ворот и молчит.

Гера и правда не подавал голоса с той минуты, как крикнул от ворот, что живы.

Я побежал к воротам. Ворота у нас были распашные, железные, и всегда стояли открытыми до конца смены, потому что иначе в цеху становилось нечем дышать.

В проёме стоял Гера. Спиной ко мне, неподвижно.

– Гер, ты чего? Что там?

Он не ответил.

– Гера. Что там?

Он медленно повернул голову, и я увидел его лицо. За четыре года я видел Геру злым, пьяным, обиженным и один раз испуганным, когда у него мать попала в больницу. Такого лица я не видел.

– Тём, – сказал он. – Иди сюда. Только это. Ты не ржи сразу.

– Отойди.

Я взял его за плечо, отодвинул и вышел за ворота.

Асфальт кончался в трёх метрах от порога.

Он не осыпался и не крошился по краю. Он кончался, срезанный по линейке, и за срезом, на две ладони ниже, начиналась мокрая трава.

Трава была высокая, по колено, и слишком зелёная для сентября.

И воздух был другой.

Это дошло до меня раньше всего остального. У нас за воротами всегда пахло трассой: соляркой, пылью, гарью с котельной, летом ещё горячим асфальтом. Тут пахло мокрой травой, землёй и чем-то сладковатым, вроде подгнивших яблок.

И было тихо. В промзоне тишины не бывает, там всегда где-то гудит и что-то едет. А тут я слышал, как в траве возится мелочь и как далеко, за полем, шумит вода.

Я сделал шаг и посмотрел вправо, вдоль забора.

Забор стоял. Наш забор, из профлиста, зелёный, который мы с Герой ставили в позапрошлом году и который заваливался на третьей секции. Стоял он в точности как утром и заваливался на той же секции.

За забором не было ни трассы, ни гаражного кооператива, ни лесополосы, ни трубы котельной, которую я видел из окна конторки каждый день четыре года.

За забором были горы.

Далеко, на полнеба, в три гряды, и верхние в снегу. Между нами и горами лежало поле в высокой траве, шагов через триста через это поле шла дорога, мощёная тёсаным камнем, широкая и явно старая: плиты просели, и в них были выбиты колеи от колёс.

Слева, ближе, стоял лес. Настоящий, старый, с широкими кронами, и листва в нём уже пошла жёлтым и красным пятнами. От леса тянуло сыростью.

А над полем, справа, поднималась одинокая скала со срезанной верхушкой, будто с неё срубили макушку.

Таких гор нет на тысячу километров от Каменска.

Слева, метрах в двадцати, стояла наша вышка ЛЭП.

Стояла она нормально, только проводов на ней не было. Они висели двумя обрубками, оба конца лежали в траве, и от одного тянулся дымок, и в траве тихо, зло потрескивало.

Я стоял и смотрел на это, наверное, секунд двадцать.

Потом сзади подошёл Стас, обогнул меня, встал рядом, поднял телефон и начал снимать.

– Стас.

– Ща, погоди.

– Стас, ты что делаешь?

– Снимаю, – сказал он совершенно нормальным голосом. – Тём, это надо снять. Это... блин. Тём, тут сети нет.

– Что?

– Сети нет вообще. Ни палки.

Он повернул ко мне телефон, показывая пустой уголок экрана, и лицо у него при этом было расстроенное. Из всего, что случилось за последние полчаса, его добило именно это.

Позади нас, в цеху, второй раз грохнуло железо, помельче.

К четверти седьмого мы обошли всё.

Обходили молча, потому что говорить было нечего, а орать и бегать по кругу было глупо. Я сказал идти по периметру и смотреть, и мы пошли по периметру и смотрели.

Срез шёл по кругу, метрах в двух-трёх от стен, местами дальше, местами почти вплотную. Всё, что стояло внутри этого круга, приехало сюда целым. Всё, что снаружи, осталось там.

Со стороны склада металла срез прошёл прямо по стойкам стеллажа. Стеллаж я ставил на закладные, и половина закладных теперь отсутствовала, поэтому вся моя полоса, весь круг и весь лист поехали, сложились и легли одной кучей в проходе. Это и грохнуло.

Весь этот вес лежал теперь в проходе горкой, и разбирать её предстояло руками: кран-балка над этим местом не ходит.

Кроме того, мы потеряли ввод электричества, водопровод, половину газовой рампы и туалет, который стоял во дворе в отдельной будке.

Про туалет Славик вспомнил первым.

– Тём.

– Что?

– А куда мы теперь ходить будем?

– Славик.

– Нет, ты не отмахивайся. Шесть человек. Ты представляешь, что тут через неделю будет?

Приехало к нам: цех целиком, со всем, что внутри.

А внутри у меня, если считать по-честному, вся моя жизнь за четыре года. Лазер у левой стены, здоровый закрытый ящик с вытяжкой, самая дорогая железка и единственная, за которую я до сих пор плачу в лизинг. Фрезерный с ЧПУ, привезённый с торгов и доведённый до ума за полгода. Две токарки, старая и помоложе, обе достались вместе с цехом и работают лучше нового. Сварочный пост за брезентом, стеллаж с прутком и листом, инструменталка под замком и кран-балка под потолком, которую я обслуживаю сам.

Всё это теперь стояло целое и работать не могло, потому что ввода не было. Компрессорная. Бытовка. Конторка. Курилка с лавкой. И подвал.

Подвал был бомбарём. Старым, ещё заводским, времён, когда тут делали что-то серьёзное, и когда я брал этот цех в аренду, мне про подвал сказали в последнюю очередь и таким тоном, что я решил: там течёт. В подвале у нас лежал весь ЗИП, инструмент, кабельные барабаны, бочки с соляркой, генератор, вода в канистрах, старая спецовка, ветошь и, как я подозревал, значительная часть личных запасов Саныча.

Саныч, кстати, к этому моменту стоял у ворот и курил.

Он вышел одним из последних, посмотрел на горы, на срез, на провода в траве, потом достал папиросы, закурил и молчал минуты три. Потом сказал:

– Ну, значит, в понедельник не выходим.

Гера заржал первым. Потом Стас. Потом я, и смех был плохой, дёрганый, но он снял то, что стояло у всех в горле с самого начала.

Один Славик не смеялся. Славик сидел на корточках у обрубленного кабеля и разглядывал срез.

– Тём.

– Что?

– Тут медь.

– И?

– Так её ж срезало. Гладко. Ты видел, как гладко? – он поднял на меня глаза. – Это чем так можно?

Я не знал, чем так можно.

К этому времени в цеху уже горел свет.

Генератор Славик вытащил из подвала вдвоём с Герой, матерясь на каждой ступеньке, поставил во дворе на поддон и завёл с четвёртого раза. Первые три он объяснял нам, кто виноват в том, что аккумулятор сел: виноват был я, потому что весной не дал денег на новый.

Когда лампы в цеху загорелись, все замолчали. До этого можно было думать, что всё как-то само рассосётся. А тут стало ясно: мы включили свой свет, потому что чужого больше нет.

– Славик, а надолго его? – спросил Стас.

– Чего надолго?

– Ну генератора.

– Стас, – сказал Славик очень терпеливо, – ты сейчас у меня спрашиваешь, сколько мы проживём.

– Ну.

– Вот и я про это.

Мы стояли в курилке. Все шестеро, потому что больше нас не было и, судя по всему, в ближайшее время не предвиделось.

– Значит, так, – сказал я. – Первое. Никто никуда не идёт. Ни в лес, ни на дорогу, никуда. До утра сидим здесь.

– А если там люди? – спросил Стас.

– Вот утром и посмотрим.

– Тём, а вдруг это, ну, – он замялся. – Ну реально другой мир? Ты видел горы? Тут ни столбов, ни проводов, ни самолётов. Я ни одного следа не видел.

– Дорога есть, – сказал Рустам.

Все повернулись к нему.

– Мощёная, – добавил он. – Значит, кто-то мостил.

– Ну и отлично, – сказал Гера. – Значит, есть кому объяснить, куда мы попали. Я пойду и спрошу.

– Никто никуда не идёт, – повторил я.

– Тём, ну ты чего...

– Гер.

Он посмотрел на меня, посопел и сел на лавку.

Славик тут же достал из кармана огрызок карандаша и начал что-то писать на пачке от сигарет. Саныч посмотрел на него, покачал головой и закурил.

– Пиши, пиши, – сказал он. – Оно тебе поможет.

– Мне поможет, – ответил Славик, не поднимая головы. – А тебе твоя папироса.

Гера сплюнул, посмотрел на небо и сказал:

– Я матери в воскресенье обещал приехать.

Никто ничего не ответил. Рустам достал сигарету, покрутил её и убрал обратно. Стас перестал щёлкать телефоном.

– Значит, не приедешь, – сказал Саныч. – Пока не приедешь.

– Спасибо, Саныч. Утешил.

– Я не утешаю. Я говорю, как есть.

– Второе, – сказал я. – Славик, у нас солярка.

– Ага, – сразу оживился Славик. – Ага, ага. У нас солярка. Ты помнишь, что я тебе говорил в мае?

– Слав.

– Что?

– Сколько?

– А чего сразу сколько? Мне посчитать надо. Я тебе сейчас с потолка скажу, а ты завтра скажешь, что я наврал.

– Так посчитай.

– Так я и говорю, что посчитаю! – Славик всплеснул руками и полез в подвал, продолжая ворчать уже оттуда.

– Третье, – сказал я. – Ночью дежурим по двое. Смены по три часа. Первыми я и Гера, потом Рустам с Санычем, потом Стас со Славиком.

– А чего по двое? – спросил Гера.

– А того, что один заснёт.

– Я не засну.

– Вот вдвоём и не заснёте.

Стас сидел на корточках у стены и щёлкал телефоном.

– Стас, сколько у тебя батарейки?

– Сорок восемь.

– Выключай.

– Так я...

– Стас. Выключай. И всем: телефоны в режим полёта, экономим. Пауэрбанки у кого есть, несите в конторку, сложим в одно место.

– Смешно, – сказал Гера.

– Что смешно?

– Режим полёта, – он показал большим пальцем куда-то за спину, в сторону поля. – Ты б видел, кто тут летает.

И тут я вспомнил, что до сих пор не спросил.

– Гер. Ты чего в воротах встал?

Гера помолчал. Потом провёл ладонью по бритому затылку.

– Мужики, вы только это. Не ржите.

– Гер.

– Ну там... – он показал рукой в небо, потом опустил, потом опять показал. – Короче. Тварь пролетела. Здоровая. Метров... я не знаю. С автобус. С крыльями.

– Птица? – спросил Стас с надеждой.

– Стас, какая птица. У птицы шея не такая. И хвост. И оно... – Гера сделал руками движение, которое ничего не объясняло. – Оно медленно летело. Вот прям низко и медленно, как будто ему некуда торопиться.

– И?

– И у него в лапах была коза.

Все замолчали.

– Коза, – повторил Гера. – Обычная, белая. И она орала.

Тишина.

– Коза орала, – сказал Гера ещё раз, и в голосе у него было что-то похожее на обиду. – Она реально орала, я слышал. Вот такое я вообще не готов был.

– Дракон, – сказал Стас.

– Стас, ну какой...

– Дракон. Гера. Ты видел дракона.

– Я видел, – с достоинством сказал Гера, – хер знает что с козой.

– Саныч! – позвал Гера. – Ты слышал, что тут было?

– Хуяныч, – отозвался Саныч из темноты. – Чего разорался, я тут сижу.

Он затушил папиросу о подошву, аккуратно убрал бычок в спичечный коробок, который носил специально для этого, и поднялся с лавки.

– Слушай сюда, – сказал он. – Козу утащили, значит, козы тут есть. А раз козы есть, значит, есть кому их пасти. Так что вы, сынки, кричите потише, а то придёт хозяин козы и спросит, кто такие.

Славик вылез из подвала минут через сорок, когда уже начало темнеть.

Темнело быстро и как-то не по-нашему: небо на западе стало густо-жёлтым, потом сразу лиловым. Я стоял у ворот и смотрел на это и старался ни о чём не думать, потому что если начать думать, то первым делом лезет мать, потом сестра, потом всё остальное, а до утра мне ещё надо было держать пятерых мужиков, которые сейчас держались только потому, что я стоял и делал вид, что понимаю, что делаю.

– Тём.

– Ну?

– Восемь бочек, – сказал Славик. – Две у лестницы, шесть в дальнем углу, за ящиками. Початая одна, остальные полные.

– И надолго их?

– Если жечь как всегда, в две смены, со сваркой, с компрессором и со светом, до конца следующей недели. Может, чуть меньше.

– А если не как всегда?

– А если свет, чайник и один станок по очереди, и то не каждый день, тогда, – он пожевал губами, – месяца три протянем. Может, чуть больше. Я тебе точнее скажу, когда пойму, чего мы жечь собрались.

– Понял.

– И, Тём.

– Что?

– Вода.

– Что вода?

– Скважина осталась там, – Славик кивнул на срез. – У нас в канистрах литров триста и то, что в системе. Мыться я бы пока не советовал.

– Понял.

Он постоял ещё немного, ожидая, что я скажу что-нибудь ещё, а когда не дождался, вздохнул и пошёл в цех.

Я остался у ворот один.

Первую смену мы с Герой отстояли молча. Он сидел на лавке в курилке и грел руки о кружку, я ходил вдоль забора и слушал. Слушать было что: за полем всю ночь кто-то ухал, в траве шуршало, а один раз далеко, у леса, коротко и страшно закричала птица. Или не птица.

Фонарь мы поставили один, на воротах, и светил он метров на двадцать. Дальше начиналась темнота, и в этой темноте лежал целый мир, о котором мы не знали ничего.

Небо над горами было чистое, и звёзд на нём высыпало столько, сколько в городе не бывает. Красиво было, если честно. Очень красиво.

А в голове у меня сидела одна мысль, и мысль была совершенно идиотская. Во вторник платёж по лизингу за фрезерный. Фрезерный стоит в цеху, целый. Лизинговая компания осталась где-то очень далеко.

Я усмехнулся. Потом перестал.

Потому что от леса через поле, по мощёной дороге, шёл человек.

Шёл он не спеша, с вязанкой хвороста на плече, и что-то бубнил себе под нос. До ворот ему оставалось шагов сорок, когда он поднял голову и увидел свет наших фонарей.

Он остановился.

Я поднял руку и хотел сказать что-нибудь такое, спокойное, доброжелательное, вроде: мужик, привет, мы тут заблудились.

Он был мне по грудь. Плечи шире моих раза в полтора. Борода лопатой, заплетённая в две косы, и в бороде что-то блестело металлическое.

Вязанка упала в траву.

Он развернулся и побежал обратно к лесу. Бежал он быстро, не оглядываясь, и на бегу орал одно и то же слово. Слова я не понимал, и от этого по спине пошёл холодок. Хотя, может, это была просто мокрая трава: я весь вечер простоял в росе.

Из-за спины, от ворот, тихо сказал Стас:

– Тём. Это гном. Или дворф.

Глава 2

К утру никто не спал.

Формально смены мы отстояли, как я и сказал: по двое, по три часа. Практически спали только Гера и Рустам, и то по часу, а остальные сидели в бытовке, пили чай и молчали. Молчать вшестером в маленькой комнате оказалось тяжелее, чем работать.

Гера под утро уснул сидя, уронив голову на грудь, и проснулся от того, что уронил кружку. Кружка была пустая, но грохнула она знатно, и Славик потом полчаса объяснял, что он от этого чуть не помер.

– Ты понимаешь, что я пережил? – говорил он. – Я думал, опять началось.

– Славик, ну кружка.

– Я знаю, что кружка. Ты мне сердце верни.

Стас всю ночь сидел с телефоном, хотя телефон я велел выключить. Он честно выключил, а потом честно включил, потому что придумал важное: сфотографировать небо. Смысла я сначала не увидел. Он объяснил: если запомнить звёзды, потом можно понять, где мы. Логика была, поэтому я не стал его гонять.

Часов в шесть посветлело, и я вышел за ворота.

Туман лежал по всему полю, по пояс, и над ним торчали только верхушки травы и дальний лес. Роса была такая, что джинсы промокли на первых десяти шагах. Пахло мокрой землёй, а откуда-то тянуло дымом.

Дым меня и напряг. Дым это чей-то очаг.

Я прошёл вдоль забора до угла, до среза, где кончался асфальт, и остановился.

На срезе, по самой линии, где земля обрывалась и начиналась трава, лежали следы. Кто-то ходил ночью вдоль нашей границы, туда и обратно, несколько раз. Сапог короткий и широкий, с подковкой на каблуке. В одном месте он подходил вплотную и стоял долго: трава там вытоптана кружком.

– Ночью приходил, – сказал Славик у меня из-за плеча. – Пока мы дежурили.

– Пока мы дежурили, – согласился я.

К половине восьмого туман сел, и стало видно всё.

Долина уходила от нас в обе стороны вёрст на десять, если считать по-старому, и была она широкая, зелёная и совершенно пустая. Никаких проводов, никаких столбов, ни одной крыши. Только дорога, которая шла с юга на север, мимо нас, шагах в трёхстах, и вдалеке, на северо-востоке, поднимался дым. Тонкий, прямой, один.