Начальник 2, или Как в ином мире кончились расходники

Глава 1

Стекло треснуло на девятой скобе.

Звук был короткий и сухой, и сперва я решил, что это щёлкнул ремень на валу. Я стоял у пресса, смотрел, как Гера перекидывает вилкой ремень с холостого на рабочий, и не обернулся. Обернулся я, когда Стас сказал из-за станка слово, которого Саныч при молодых не одобряет.

Лазер уже стоял. Стас успел ударить по красной кнопке, и в цеху стало слышно, как гудит чиллер и как стучит машина у стены.

– Рустам, – сказал Стас. – Рустам, иди сюда.

Рустам положил резец, вытер руки ветошью и пошёл, не торопясь. Он всегда шёл к лазеру не торопясь, даже когда горело, и Саныч говорил, что так ходят к начальству и к покойнику.

Скоба лежала на столе в дыму. Контур по ней шёл чистый до половины, а дальше кромка поплыла, раздалась вдвое, и по краю пошёл нагар, рыжий, с бахромой. Там, где рез кончился, в листе стояла обугленная ямка.

– Стекло, – сказал Стас. – Слышал? Щёлкнуло.

– Слышал.

Рустам снял кожух с головы. Делал он это медленно, по винту, и винты складывал в крышку от банки. Потом вынул защитное стекло в оправе, подержал его на весу и отнёс под лампу.

Мы подошли все, кто был. Гера с вилкой, Саныч от горна с клещами, Славик от щитка. Ларни у горна не бросил, у него сидела заготовка в огне, но голову повернул.

Стекло было круглое, с пятак, и через него было видно лампу. Почти от края к середине шла трещина, тонкая, и от неё в сторону ещё две, короче. Сходились они у тёмной точки, маленькой, с маковое зерно. Вокруг точки стекло помутнело кольцом.

– Грязь, – сказал Рустам. – Прикипела. Луч в неё упёрся, она грелась, стекло не выдержало.

– Я его утром смотрел, – сказал Стас.

– Смотрели. Утром свет плохой.

Стас ничего не ответил. Утром свет у нас правда плохой: лампы под балками горят жёлто, а в окна до девяти ничего не видно, одна синева.

– Сколько их было? – спросил Гера.

– Шесть, – сказал Славик от щитка. Он сказал это раньше, чем Гера договорил, и мы все посмотрели на него. – Шесть в коробке и это на станке. Теперь пять.

Рустам положил треснувшее стекло на ветошь, отдельно, и пошёл вниз, в подвал, за второй дверью. Ключ от второй двери Славик отдал ему сам, из кармана, и стоял у лестницы, пока Рустам не вернулся.

Новое стекло Рустам вставлял дольше, чем снимал старое. Протёр оправу. Протёр гнездо. Вынул стекло из бумаги, посмотрел на просвет, дунул, посмотрел опять. Поставил. Закрыл кожух, по винту, из крышки от банки.

– Пробуйте, – сказал он Стасу.

Стас пустил десятую скобу. Контур лёг чистый от начала до конца, и кромка была такая, какая у нас бывает всегда: серая, без бахромы, с тонкой радужной полоской.

Никто не сказал ни слова. Гера вернулся к прессу. Саныч к горну. Славик ушёл к щитку и открыл тетрадь.

Скобы эти заказал Тург Головня, старшина железного ряда в Бочках. Заказ привёз Гриша, на прошлой неделе, вместе с мукой, и пересказывал его долго, с удовольствием, глотая половину слов. Из Вагги в Бочки слух дошёл за две недели, как и положено, и дошёл так: за столом меры в Вагге теперь меряют скобой с кружком, и ряды берут эти скобы у гильдии по марке. Тург послушал, посчитал и решил, что в Бочках ряд будет мерить тем же, чем в Вагге, и скобы будет брать у того, кто их режет, мимо гильдии. Тридцать штук, на свой ряд и на соседей, по марке.

– Он сказал, по марке, – повторил Гриша. – Сказал, в Вагге по марке, и я не дам меньше. Он хитрый. Если он даст меньше, выйдет, что его ряд хуже ваггского.

Тридцать марок за три дня работы станка. Славик, услышав это, сказал, что лучшего заказа у нас не было с первого мешка гвоздей, и тут же спросил, сколько стоит защитное стекло. Спросил он это в шутку. Никто не засмеялся, и Славик больше не шутил.

Теперь это стоило одного стекла из шести.

Я постоял ещё у станка.

– Грязь откуда? – спросил я.

Стас пожал плечами. Потом посмотрел мимо меня, вдоль прохода, туда, где у ворот стоял горн, и где Ларни как раз вынимал из огня заготовку, и над горном, под балками, висело серое облако. Оно висело там с тех пор, как мы поставили горн в цеху, и мы к нему привыкли за месяц настолько, что перестали его видеть.

– Оттуда, – сказал он.

Горн у ворот горел с утра до ночи с тех пор, как мы стали бить болты для Хорна. Топили его своим углём, жжёным в земле, с пылью и с мелочью, и за день уходило два мешка. У ворот от горна было тепло, и зимой туда тянулись все. Под балками висел дым.

Дым этот я видел каждый день. Про стекло я ни разу не подумал.

– Горн не уберём, – сказал Гера, когда мы собрались у щитка. – Две тыщи болтов до ледохода. Ильда считать будет каждый.

– Никто и не говорит убирать.

– Я на всякий случай говорю.

– Лазер тоже не уберём, – сказал Стас. – Его и не поднять.

– Тогда отгородим, – сказал Саныч.

Он сказал это просто, и все повернулись к нему, и он пожал плечами.

– В пятом корпусе у нас покрасочная стояла в том же пролёте, что шлифовка. Шлифовка пылит, покраске пыль смерть. Отгородили брезентом до потолка, и живи. Двадцать лет простояло.

Я посмотрел на лазер. Станок стоял в углу, у дальней стены, и от горна до него было метров тридцать. Дым доходил и туда, это было видно: на кожухе чиллера лежал серый налёт, и если провести пальцем, оставалась полоса.

Отгораживали после обеда.

Доски у нас были, из тех возов, что я купил ещё осенью, и брезента было два куска, большой от склада и малый, которым мы накрывали уголь. Уголь Гера накрыл рогожей и сказал, что так даже лучше, мешки дышат. Каркас сварил Рустам, из уголка, по трём сторонам станка, до самых балок. Доски шли снизу, в человеческий рост, выше брезент. Щели между досками Саныч конопатил паклей, стоя на ящике и ругаясь на паклю, на доски и на то, что в пятом корпусе у них была нормальная плёнка.

Дверь сделали из того же брезента, на рейке, внахлёст, чтобы входить боком.

К вечеру вышла коробка. Внутри лазер, чиллер, стол и Стас. Снаружи всё остальное.

– Как в бане, – сказал Гера, заглянув внутрь.

– В бане хоть пар, – сказал Стас.

Мы опустили брезентовую дверь, включили лазер и пустили скобу. Резалось хорошо. Дым от реза уходил в вытяжку, и воздух внутри был чистый, без серой взвеси, и лампа, которую Рустам повесил над столом, горела белее, чем все остальные в цеху.

На пятой скобе запищал чиллер.

Писк был тонкий и противный, и я его раньше слышал только однажды, в первые дни, когда Стас включил станок, не долив воды. Стас сунулся к экрану чиллера и выругался второй раз за день.

– Греется, – сказал он. – Двадцать девять. Он в двадцать пять пищит.

– А снаружи он сколько держал?

– Снаружи двадцать. Он же воздухом охлаждается, Тём. Сзади вентилятор. Горячее выдувает. А куда ему теперь выдувать, в брезент?

Я посмотрел на заднюю стенку чиллера. Вентилятор гнал тёплый воздух прямо в доски, и от досок он возвращался обратно, к передней решётке, и чиллер пил собственный выдох.

Лазер остановили. Брезентовую дверь откинули настежь. Чиллер попищал ещё минуту и затих.

– Ну заебись, – сказал Саныч с ящика. – Отгородили.

Гера засмеялся. Смеялся он громко и долго, и Саныч сначала сердился, а потом засмеялся тоже.

– Дыру надо, – сказал Рустам. – Сзади. На улицу.

– На улицу холодный пойдёт, – сказал Стас. – Минус двадцать. Он замёрзнет, у него вода внутри.

– Не на улицу. – Рустам подумал. – В цех. Над горном тепло.

Он снял с полки обрезок трубы, из тех, что остались от вала, и приложил к задней стенке коробки, против вентилятора чиллера. Труба была толстая, в две ладони. Рустам посмотрел на неё, потом на балки, потом на горн.

– Коробом, – сказал он. – Из жести. От вентилятора вверх, под балки, и в цех. Горячий воздух туда, где и так тепло.

– А дым назад по коробу не пойдёт? – спросил Славик.

Рустам подумал ещё.

– Не пойдёт, если дуть. Чиллер дует.

– А когда чиллер стоит?

– Заслонку, – сказал Рустам. – Как в печи.

Короб гнули вечером, из жести от старой вытяжной трубы. Гера держал, Рустам гнул на краю плиты киянкой, Саныч клепал. Вышло кривое колено в рост человека, и его подвесили на проволоке к балке, так что тёплый воздух от чиллера уходил под крышу над проходом. Заслонку сделали из того же листа, на гвозде вместо оси, с грузиком из гайки, чтобы сама падала, когда вентилятор встаёт.

Я стоял у щитка и смотрел, как они это вешают.

Утром Стас пустил лазер, закрыл дверь и простоял у экрана чиллера полчаса. Двадцать один. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать один.

– Держит, – сказал он, выглянув.

– Сколько скоб?

– Шесть. Режу седьмую.

После обеда Рустам снял кожух и вынул стекло. Посмотрел на просвет. Чистое. Показал мне, и я посмотрел тоже. Стекло было чистое.

– Каждый день смотреть, – сказал Рустам. – Два раза. Утром и после обеда. И при своей лампе, не при общей.

Стас кивнул.

У горна весь этот день стоял Ларни. Бил он, как всегда, в такт, и между двумя болтами поднимал голову и смотрел на брезентовую коробку в дальнем углу. Смотрел недолго, и снова бил. Я подошёл к нему, когда Гера ушёл за углём.

– Интересно?

Он подумал, прежде чем ответить. Ларни всегда думал, прежде чем ответить, и думал долго, и я привык ждать.

– Туда тоже нельзя? – спросил он.

– Туда никому нельзя. Только Стасу и Рустаму. Мне тоже без дела нельзя.

Ларни кивнул. Сунул заготовку в огонь, подержал, вынул. Посмотрел на цвет.

– У деда тоже такая комната была, – сказал он. – Со шторой. Туда тоже нельзя было никому.

Он положил заготовку в матрицу и ударил, и больше про комнату не говорил. Я не спрашивал.

Весь этот день Гера, проходя мимо меня, смотрел на мои руки. Раз на пятый я спросил, чего он.

– Ты ими махал, – сказал он. – Там, у короба. Я видел.

– Я показывал, куда вешать.

– Вот и показывай головой, – сказал Гера. – Кивком. Как Хёгни.

И пошёл дальше, к прессу. Руки у меня были в карманах с того самого утра после верстака, и доставал я их без нужды редко. Гера это знал, и всё равно смотрел.

Считали у щитка вечером, когда остальные ушли ужинать.

Славик раскрыл тетрадь на той странице, где наверху было написано: светильники. Под этим словом с прошлой недели стояло три строки. Сто. Линзы – две. Знаки – ноль.

Он перевернул лист и начал новый.

– Давай по порядку, – сказал он Стасу. – Что ест. Всё.

Стас сел на ящик напротив, с чистым стеклом в оправе, которое снял после обеда и так и держал в руке. Держал он его за оправу, двумя пальцами, и я видел, что держит он его, чтобы было что держать.

– Стекло, – сказал Стас. – Пять. Одно на станке. Это стекло стоит, пока его не убьёшь. Грязь, брызги, сопло забилось, дым. Вчера мы его убили за девять скоб, а старое стояло с самого начала, с Земли. Значит, если беречь, оно стоит месяцами.

– Месяцами сколько?

– Не знаю. На Земле его меняли, когда пачкалось. Никто не считал.

Славик записал: стекло – пять, беречь.

– Сопло?

– Сопло Рустам точит. Из меди. Родное съелось за месяц, Рустамово стоит второй месяц. Четыре земных в коробке. Сопло не считаем.

Славик записал: сопло – точим.

– Газ?

– Кислород на толстое. Два баллона и один початый. Тонкое режу на воздухе от компрессора, скобы и пластины на воздухе. Кислород берегу на то, что не режется воздухом.

– А компрессор…

– Компрессор от щитка. Считает Славик. – Стас посмотрел на него. – Ты считаешь.

– Я считаю, – согласился Славик и записал: газ – два и початый, кислород на толстое.

– Линза, – сказал я.

Стас положил стекло на колено.

– Линза. Одна на станке, две в подвале. На станке родная, с Земли. Сколько в ней осталось, не знаю. По паспорту линзе пишут часы, если её не пачкать. Две тысячи. Три. Смотря какая. Паспорт у нас на китайском и на английском, английский я читаю через слово.

– А по-английски там что?

– Там написано: менять при потере мощности. – Стас пожал плечами. – Мощность падает, рез хуже. Режешь медленнее, газ больше, кромка поплыла. Потом совсем не режет.

– Сколько у неё часов уже?

– На счётчике тысяча сто сорок. Это с того дня, как станок привезли в цех. До нас на нём резали в другом месте, сколько, не знаю.

Славик записал цифру и поставил рядом знак вопроса.

– Светильник, – сказал я.

Стас взял стекло снова.

– Светильник – это пластина. Сталь калёная, три прохода. Контур мелкий, внутри знаки, если бы они у нас были, и знаки ещё мельче. Под мелкое фокус держишь в ноль и скорость на самый низ, и на мелком линза горит быстрее всего. Это в паспорте тоже есть, картинкой, её я понял без английского. – Он помолчал. – Я на той неделе сказал: сто штук – это линза. Если повезёт, полторы. И это если больше ничего не резать.

– А мы режем.

– Режем. Скобы. Пары. Матрицы для пресса. Каждый день. – Стас посмотрел на меня. – И если линза встанет посреди заказа, короне ты что скажешь? Что у нас кончилось стекло?

Я не ответил.

Славик посчитал в столбик, стёр, посчитал снова. Потом стянул очки и подышал на стёкла.

– Тогда так, – сказал он. – Родная линза на всё, пока живая. Две из подвала на корону, и больше их никто не трогает. Ни на скобы, ни на пары, ни на что.

– А если родная встанет до весны?

– Тогда одна на корону, одна на нас. И полторы нам не светит.

– А потом?

– А потом, Тём, всё. – Славик надел очки. – У нас всё так. Солярка кончилась, генератор кончился, электроды кончатся. Всё, что с Земли, кончается. Ты сам это говорил на третий день.

Я это говорил. Тогда это было про солярку, и про солярку мы нашли жилу. Жилу мы нашли потому, что Гоша полез греться, куда ему было хорошо.

Про линзу Гоша не полезет никуда.

– Скобы для Турга, – сказал я. – Сколько осталось?

– Семь.

– Дорежь. Потом пары пока не режем.

Стас кивнул. Славик записал: пары – стоп. Подчеркнул дважды.

Потом Славик ушёл ужинать, а Стас остался. Он делал это каждый вечер с той ночи, как улетел верстак, и каждый вечер я сидел рядом, с руками в карманах.

На полу у щитка лежал обрезок листа, тот же самый, с карандашной меткой в углу. Стас садился над ним на корточки и вёл пальцем контур съёмника. Прямая, поворот, дуга, крючок, замкнуть. Смотрел.

Ничего не было.

Он вёл медленнее. Вёл быстрее. Вёл левой, хотя он и так левша, и правой, для проверки. Вёл с закрытыми глазами. Однажды вёл, держа в другой руке свой старый контур, пластину, которую вырезал ещё в первую неделю, до всего, и я спросил зачем, и он сказал, что не знает, но вдруг.

Обрезок лежал на полу, где лежал.

– Может, дело в том, что я знаю, что ничего не будет, – сказал он в тот вечер. – А ты не знал. Ты не думал вообще. Палец пошёл сам.

– Может.

– Тогда я не могу. – Он поднялся с корточек, и колени у него щёлкнули. – Я не умею не думать, Тём. Я всю жизнь думаю.

Он убрал обрезок под щиток, на полку, и мы пошли к Санычу.

На другой вечер ужинали у Саныча, как всегда.

Торке днём привёл овцу для Гоши, а для нас привёз на санках баранью ногу, за полмарки, и Саныч тушил её с ячменём до вечера. В бытовке пахло мясом и хлебом, и окно запотело изнутри так, что снаружи ничего не было видно, кроме жёлтого пятна от камня у опоры.

Ларни сидел с краю, рядом с Герой. Сидел он там с первого вечера, и Гера каждый раз двигал ему миску поближе и подливал, и Ларни каждый раз говорил спасибо, коротко, и больше ничего.

– Как болты? – спросил я.

– Сорок сегодня, – сказал Гера. – Тридцать восемь годных. Два в брак, оба мои. Он, – Гера кивнул на Ларни, – ни одного.

Ларни ничего не сказал. Он ел и смотрел в миску.

– Руки у него хорошие, – сказал Саныч. – Ильда сказала.

– Ильда много чего сказала, – сказал Гера и покраснел, и Стас тут же спросил, что именно ему сказала Ильда, и Гера бросил в Стаса хлебом.

Смеялись долго. Ларни тоже улыбнулся, глядя в миску, и я подумал, что за неделю у нас он улыбается уже второй раз, и оба раза за пивом.

Потом Саныч налил пива. Пиво было то же, тёмное, с хлебом в запахе, и он сказал, что это последняя варка до Нового года, а Новый год он будет считать сам, по своему календарю, потому что другого тут нет. Гера спросил, какого числа по его календарю Новый год. Саныч сказал, что когда пиво доспеет, тогда и Новый год.

Гоша за окном завозился на насесте, и снег с опоры сошёл вниз, шурша. Камень в его лапах светил белым.

После второй кружки Стас сходил на свою полку и принёс светильник.

Купленный в Бочках, за сорок гвоздей, с треснувшим краем. Камень с ладонь, обточенный, тёмный. Принёс он и свои листы, четыре, в папке из картона, и положил всё на стол между мисками.

– Тём, – сказал он. – Я думал.

– Давай.

– Весна. Сто штук. Черту мы режем, это не вопрос. Черта у нас есть, вот она. – Он открыл папку и показал верхний лист, тот, где два круга лежат один на другом и сходятся серединой. – Четвёртый лист. Я её с осени срисовал до последней точки. Ширину гуляющую выправил, повороты выправил. Резал три раза. Черта вышла лучше, чем у них, и камень мёртвый. Три раза.

– Знаю.

– Знаков нет. – Стас положил лист. – Знаков нет, и взять их негде. Гриша говорит: учат наизусть, секрет цеха. Цех – это гильдия. Гильдия – это…

Он не договорил.

Тишина за столом получилась короткая, но все её услышали. Гера перестал жевать. Саныч держал ковшик над кружкой и не наливал. Рустам смотрел на светильник. Славик снял очки.

Никто не посмотрел на Ларни. Я это заметил, и заметил, что все старались. Про знаки мы между собой договорились ещё в тот день, когда он пришёл: не спрашивать. Он пришёл к нам делать то, что меряют скобой, и про остальное мы его не спрашивали. Спросить его про знаки – это спросить, продаст ли он деда.

Ларни ел.

– Короче, – сказал Стас, уже тише. – Весной ты им что скажешь?

Он спрашивал это уже второй раз за неделю. Я ответил так же, как в первый.

– Не знаю.

Саныч наконец налил. Гера снова стал жевать. Разговор пошёл про другое, про Ильду, про то, привезёт ли она через месяц вторые двадцать пудов или пришлёт своих, и про то, что Хёгни придёт по кругу через три дня и надо отложить ему мешок гвоздей на род, по уговору. Стас сидел над своими листами и водил пальцем по черте, по кругу, по второму кругу, по общей середине.

Светильник лежал рядом с его локтем.

Ларни доел, отодвинул миску и потянулся за хлебом. Рука его прошла над светильником и остановилась.

Он взял светильник. Сначала просто взял, двумя пальцами, за треснувший край, и поднёс к глазам. Потом повернул к лампе.

Я смотрел на него. Смотрел и Стас.

Ларни поворачивал камень медленно, так, чтобы свет от лампы ложился на него сбоку, низко. Черта при таком свете становилась глубокой и тёмной, оба круга. А в середине, там, где круги сходились, в общей области проступала сетка мелких царапин. Я видел её и раньше, в Бочках, в первый же день: мелкие, короткие, во все стороны, без всякого порядка. Середина была стёртая, как у старой сковородки.

Стас эти царапины срисовывать не стал. Он показывал мне их тогда, осенью, под лупой. Сказал: это протёрто, сюда ладонью кладут, каждый день, годами.

Ларни провёл по середине ногтем большого пальца. Один раз, от края к краю.

Потом положил светильник на стол, перед Стасом, и отнял руку.

– Это знаки, – сказал он.

Стас смотрел на него.

– Там стёрто, – сказал Стас. – Ладонью. Я смотрел.

Ларни ничего не ответил. Он встал, взял свою миску и понёс её к ведру у двери, где Саныч мыл посуду, и больше ничего не сказал.

За столом никто не двигался. Гера так и держал хлеб у рта. Славик держал очки в руке.

Стас взял светильник и поднёс его к лампе, низко, сбоку, как держал Ларни.

Он смотрел на середину долго. Потом полез в карман за лупой, не отводя глаз от камня, и лупа выпала у него из пальцев на пол. Он поднял её, навёл на середину и замер.

– Тём, – сказал он. – Их тут два десятка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.