Эстурийский змеелов

Дизайнер обложки Людмила Яхина

© Поль Монтер, 2026

© Людмила Яхина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-5691-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Если бы кто-нибудь посмотрел на Эстурию с высоты птичьего полёта, то увидел бы страну, окружённую горной грядой в форме подковы. Она брала своё начало в степи и, заключив в каменные объятия селения и города, в степь и возвращалась. И только малая часть степи, свободная от скал, упиралась в пустыню. Безжизненное серо-жёлтое пространство уходило до самого горизонта, и в Эстурии никого не интересовало, заканчивается ли оно где-то или нет. Ещё не нашлось жителя, который решился бы проверить это. Как и то, что находится за каменной грядой. В горы периодически пытались уходить любопытные и отчаянные смельчаки, но ни один не вернулся. Жрецы убеждали, что за скалами начинается царство духов, и простому смертному туда хода нет — разве что после смерти.

Время в Эстурии измеряли не минутами и часами, которых здесь не знали, а горстями песка1 — так примерно можно было отсчитать короткий промежуток, за который умирала надежда или рождалась любовь. Дни считали восходами — от одного появления солнца до другого. А годы — пыльными бурями, которые пустыня приносила ровно раз в году. И жители, упоминая какое-либо событие, так и говорили: «Это случилось пять бурь назад» или «Он пришёл через три восхода».

Эстурийцы знали всего два времени года: зиму и лето. Весна просто была началом лета, а осень — его окончанием. Жители никогда не видели снега, и дождь был крайне редким гостем.

Своих умерших эстурийцы не хоронили в земле. Ведь под землёй обитают злые нижние духи. Тело заворачивали в ткань или шкуру и сжигали. Прах уносил ветер, и, следовательно, усопший сразу попадал к верхним духам, которые считались добрыми.

Южная часть страны была крайне скудной на любую зелень. Утварь в основном делали из глины. Но зато горная гряда была щедра на красивый розовый камень, из которого строили дома для богачей. Одна из гор давала металл красновато-рыжего цвета. И хотя он был не слишком твёрдым, утварь и мечи из него вполне годились.

К северу природа становилась щедрее. В Новом городе, где жила знать и сам правитель Эстурии, выращивали ири. Разводили коз, плодовые деревья, сажали овощи. На севере ограничивались жёсткими кустиками саула2 и тощими стеблями дикого лука. Из стеблей саула делали грубую ткань бурого цвета, из перебродившего сока — вино. Сухими кустиками кормились зуры — неприхотливый крупный скот с короткими тупыми рогами. Из шкур делали одежду или загораживали вход в жилище. Дверей в глиняных лачугах никогда не было.

Эстурийцы искренне ненавидели гиен, считавшихся символом подлости. Боялись змей, приписывая им связь с нижними духами. В бедных селениях охотились на эрликов — юрких пушных зверьков, при малейшей опасности исчезающих в норах. В жаркие дни томились от назойливых мух, круживших над лачугами и ямами для нечистот.

Жители владели простыми ремёслами: ткачи, скорняки, кузнецы и горшечники. В Старом городе были базарные ряды, трактиры и лавки. Из года в год бедняки становились беднее, богатые люди — богаче. Бедняков душили непомерными налогами, законами в пользу богачей, унижали и вообще не считали за людей. И жизнь их ничего не стоила. Но бедняки не роптали, опасаясь, что может стать ещё хуже. И несли в храмы последнее в надежде, что верхние духи избавят их от всех невзгод.

— 1 —

Мелкие камешки покалывали колено. Элон замер, тело напряглось. Приближение змеи он чувствовал всей кожей. Миг — и раздвоенная вилкой, побелевшая от времени кость вонзилась в землю, пригвоздив змею к пожухлой траве. Элон ловко ухватил свою добычу за шею, возле треугольной, злобной головки, и поднес к лицу.

— Ты красавица, — шепнул он, глядя в глаза рептилии. Змея шипела, кольца туго обвились вокруг его мускулистой руки. Смертоносная пасть безуспешно пыталась дотянуться до врага. Элон опустил змею в корзину и завязал тесемки на крышке. Он поднял корзину и связку тушек эрликов, двинулся к дому. Его лачуга ничем не отличалась от соседских. Постройка из глины, смешанной с травой. Без окон, с круглой крышей. Вход прикрывала полинявшая, выдубленная временем шкура зура. Посреди жилища — сложенный из камней очаг. Дым от него выходил в узкое, толщиной с кулак, отверстие в крыше. Пахло сырыми шкурами и варевом, которое готовила мать, сидя перед очагом на коленях. Высокая, с чёрными волосами, заплетёнными в толстую косу. Фигурой и быстрыми, ловкими движениями она походила на девушку. Но лицо её сразу выдавало возраст: смуглое, с глубокими заломами над переносицей и по бокам упрямого рта. Как и у сына, у Майты были чётко очерченные скулы, волевой подбородок и карие, почти чёрные глаза с густыми ресницами.

Элон бросил тушки возле очага. Мать улыбнулась, сверкнув белыми крепкими зубами.

— Отнеси еды старику.

Лачуга старого шамана Тенгора была на другой стороне селения. Змеелову предстояло пройти мимо храма и площадки под навесом, где жрец3 вдалбливал ребятишкам каноны праведной жизни. Его хартон4 из белой шелковистой ткани и высокий убор резко отличались от скромной, постоянно чиненой одежды селян. Стояла жара, жреца одолевала дрема и назойливые мухи, которых вяло отгонял мальчишка с потрёпанным опахалом. Завидев Элона, жрец оживился и, указывая на него пальцем, закричал:

— Посмотрите на этого несчастного! Вот кем вы станете, если не запомните важных истин и не будете знать молитвы! Смотрите лучше, дети. Вот он — приспешник нижних духов. Разве порядочный человек решится на такое ремесло? Да он тотчас умрёт от змеиного яда. А Элона, сына Карта, змеи не жалят. А почему? Потому что змеи — посланники нижних духов. И этот юноша такой же слуга духов зла, как и ползучие твари!

Элон хотел промолчать и пройти мимо, но, заметив, что у единственного в селении колодца столпились девушки и женщины, а мужчины, привлечённые громким голосом жреца, начали выходить из лачуг, усмехнулся. Все знали, что у Змеелова острый язык, и предвкушали перепалку.

— Значит, я слуга нижних духов, потому что ловлю змей? — невозмутимо переспросил Элон.

— Конечно!

— А кто же ты, жрец, если носишь пояс из змеиной кожи?

Старик машинально прикоснулся к поясу, и женщины у колодца засмеялись, прикрывая ладонями рты.

— Замолчи, нечестивый! — старик подобрал полы хартона и пихнул мальчишку с опахалом. — Совсем заснул, сын гиены! — желание поквитаться с дерзким змееловом вновь заставило жреца указать на него пальцем и воскликнуть: — Такой же бесстыжий, как твои повелители — нижние духи. Нарочно носишь узкую одежду, чтобы смущать женщин. Ишь как обтянул все срамные места!

Элон уже успел продолжить свой путь, но, заслышав слова жреца, резко остановился и обернулся. В глазах его плескалась такая ярость, что старик невольно вжал голову в плечи. Выбор слишком узкой одежды, обтягивавшей мускулистое тело змеелова, был вызван его опасным ремеслом. Широкие штаны и невысокие голенища грубых сапог из воловьей кожи не могли дать достойной защиты при опасном промысле. И все, в том числе и жрец, прекрасно об этом знали. Старый Могар, который когда-то взял Элона в ученики, тоже носил одежду, плотно облегающую тело. Штаны змеелова были сшиты из кожи молодого зура. Тонкая выделка обошлась Элону недешево, как и сапоги с высокими, доходящими почти до колен, голенищами. Вместо тканой рубашки он носил безрукавку из шкурок эрликов, заботливо выделанных матерью. Майта кропотливо сшивала маленькие кусочки, подбирая их по ворсу и цвету. И теперь несправедливая насмешка жреца вызвала у змеелова приступ бешенства. Однако лицо его осталось непроницаемым, лишь пухлые губы скривились в брезгливой усмешке.

— Ты прав, жрец, — кивнул он. — Я молод и пока могу показать всё, чем одарили меня духи. Вот когда я состарюсь, обзаведусь толстым животом и тощими ножками, я стану одеваться как ты.

Селяне оглушительно захохотали. Мужчины хлопали себя по ляжкам, закидывая головы. Женщины сгибались от смеха, повиснув друг на друге. Мальчишки, сидевшие на земле перед жрецом, и вовсе повалились на спины, дрыгая ногами и хохоча во всё горло. Лицо жреца покраснело. Посох взметнулся над учениками, ударяя нечестивцев по ногам и плечам. Пошевелив губами, старик вновь уселся в кресло, его бесило, что какой-то щенок выставил его дураком. И, глядя в спину уходящему змеелову, он злобно прошипел:

— Духи неба покарают тебя, паршивец! Ты плохо кончишь.

Выплюнув проклятье, жрец тотчас пожалел, что не смог промолчать. Не сбавляя шага, Элон обернулся и широко улыбнулся.

— Да ладно! Спроси у городских шлюх, они уверяют, что пока что я кончаю хорошо.

Эта фраза вновь вызвала у мужчин новый взрыв хохота. А женщины, опустив глаза, пытались скрыть душивший их смех под напускной скромностью.

— 2 —

В лачуге шамана царили полумрак и прохлада. Аромат сухих трав перебивал запах сырой глины и старых шкур.

Старый Тенгор сидел возле очага. Он походил на вырезанных из дерева идолов, которые украшали храм. Тёмное костистое лицо сплошь покрыто мелкими морщинами, орлиный нос над бледными губами казался слишком большим и тяжёлым для узкого безбородого лица. Глаза Тенгора были подёрнуты белой пеленой. Волосы шамана, несмотря на преклонный возраст, были густыми и спускались серебристыми прядями на впалую грудь.

— Ты опять сцепился со жрецом, Элон. — Старик скрипуче рассмеялся. — Не можешь придержать свой язык? Будь настороже, мальчик. Жрец может отравить тебе жизнь.

— Да ну его, — отмахнулся змеелов, присаживаясь напротив. — Я принёс тебе поесть, Тенгор.

— Благодарю тебя и славную Майту. Твоя мать — хороший человек.

— Да, — кивнул змеелов.

— Почему ты сторонишься других людей, Элон? Откуда такая страсть к одиночеству в твоём возрасте? — внезапно спросил шаман.

— Потому что хорошо знаю им цену, шаман. Ты ведь знаешь, что мой отец был каменотёсом. А я всегда был рядом с ним. Он трудился у подножья Розовой горы. Тогда каменотёсам хорошо платили. Отец был лучшим работником. Я гордился его силой, его ловкостью. Мне было всего восемь бурь, когда я стал ходить за каменотёсами с корзиной, подбирая мелкие камни. Через две бури отец сделал для меня молот, как у взрослых. Хотя он был легче и меньше, чем у отца. И я стал работать рядом с ним. Ах, Тенгор, я ведь был счастлив тогда. Хотя руки мои дрожали от напряжения и к концу работы я буквально падал на землю и засыпал. Но мальчишкой я радовался, что постепенно тело моё становится всё сильнее и сильнее. А люди вокруг казались такими же сильными и смелыми, как отец. А когда мне минуло четырнадцать, отец погиб. Его придавило огромным камнем. Знаешь, шаман, отец умирал до захода солнца. Потому что никто не помог мне поднять камень и вытащить его. — На секунду лицо Элона скривила болезненная гримаса. — Хозяин заявил, что плату за потраченное на помощь отцу время он вычтет у каждого, кто оставит свою работу. И я, мальчишка, в одиночку, срывая ногти на пальцах, пытался сдвинуть проклятый камень, чтобы вызволить отца. Когда я увидел, что он не дышит и даже струйка крови из его рта начала засыхать, я понял, что он умер и мои усилия пропали зря. Это был первый и последний раз, когда я плакал.

Змеелов помолчал, проведя рукой по лицу, словно пытаясь стереть горькую картину перед глазами.

— Так вот, Тенгор, люди, которые работали вместе с отцом, просто испугались потерять деньги, испугались прогневить хозяина. За что мне любить людей, шаман?

Лицо Тенгора было непроницаемо, незрячие глаза словно смотрели внутрь себя.

— Чем тебя так привлекают змеи, Элон?

Змеелов удивлённо взглянул на старика: он не ожидал такого вопроса после своего рассказа. Однако сложил руки на груди и, растянув губы в ухмылке, ответил:

— Тем, что до конца борются за свою жизнь, даже если силы не равны. Не то что зуры. Ведь они могут легко затоптать или пронзить рогами любого, но покорно носят ярмо, едят даже сухие колючки, если нет ничего другого, и покорно идут на бойню. Кто из них больше достоин уважения, Тенгор?

— Сколько тебе минуло, Элон?

— В зимнюю бурю будет двадцать.

— Ты совсем мальчик, змеелов, и знаешь только то, что видел. А видел ты ещё мало. Ты изучил жизнь змей, поинтересуйся жизнью волков. Они так же, как змеи, бьются за жизнь до последнего, но не только за свою. Когда идет стая, вожак всегда впереди, чтобы первым встретить опасность. За ним идут несколько бойцов. В середине держатся самки, детёныши, старики, словом слабые волки, но позади вновь идёт несколько сильных бойцов. Ты понял меня, змеелов?

Элон так внимательно слушал шамана, что презрительная гримаса исчезла с его лица; сейчас он напоминал ребенка, услышавшего сказку.

— Если это правда, Тенгор, то волки благороднее людей. Я видел правителя, видел господ. Впереди них всегда-всегда идёт стража. И позади стража. Значит, они слабы, шаман, или трусливы?

Старик рассмеялся:

— Думаю, и то и другое. Ну, хватит об этом. Просто постарайся стать волком, а не змеёй. А теперь иди, я хочу говорить с духами.

Тенгор прикрыл глаза и приложил ладони ко лбу. Змеелов взялся за полу шкуры, прикрывающую вход.

— Будь осторожен, Элон, — пробормотал старик, не открывая глаз. — Да хранят тебя духи неба.

— 3 —

На заходе солнца змеелов заглянул в лачугу соседа-сапожника. Авес сидел, согнув широкую спину, под факелом, отбрасывающим неровные блики на сапог, лежащий у него на коленях.

— А, это ты, садись, — улыбнулся сапожник с тёмным от загара лицом и выгоревшими на солнце волосами. Его светлые глаза казались ещё светлее по сравнению с загорелой кожей. Авес был ровесником змеелова, но отношения их вряд ли можно было считать дружбой. Элон ограничивался двумя-тремя фразами, встречая сапожника. Впрочем, он ни с кем не водил дружбы, довольствуясь обществом матери и Тенгора.

— Едешь завтра в город? — не отрываясь от работы, спросил Авес.

— Да, как раз зашёл спросить тебя об этом, — рассмеялся змеелов.

— Отлично! Подожди, закончу работу, и выпьем вина.

Элон уселся на земляной пол и вздохнул привычный запах шкур с терпким ароматом смолы. Он смотрел, как Авес, напрягая жилистые руки, прокалывает остро отточенным камнем дырки в подошве. Змеелов бросил взгляд на родителей сапожника. Отец, подслеповато щурясь, клеил подошвы, промазывая вырезанные следы горячей смолой. Под плошкой с ней лежали угли, чтобы смола не застыла раньше времени. Для мужских сапог подошву клеили из пяти слоёв, для женщин — из четырёх, для детей — из трёх. Готовую подошву старик укладывал под плоский камень, который помогал поднимать сын. Мать тянула жильную нить. Это занятие тоже требовало умения. Воловьи жилы вымачивались в жгучем соке саула несколько дней. Затем по одной их отбивали камнем, чтобы расплющить как можно тоньше, а после навешивали на грубое сооружение, состоящее из перекладины и двух подпорок, вкопанных в землю. Женщина закрепляла кончик будущей нити в высохшей и пожелтевшей бедренной кости зура и принималась скручивать нить, отходя как можно дальше, чтобы растянуть её. По лицу матери Авеса градом лился пот. Но она лишь смахивала капли рукой и вновь принималась за дело.

Плеснув в грубые глиняные плошки вина, юноши вышли из дома. Ночной ветер приятно холодил разгорячённую кожу. Степное небо казалось совсем чёрным. Звёзды и луну закрывали тучи.

— У тебя тяжёлое ремесло, — сказал Элон.

— Да ладно! — захохотал Авес. — По мне, лучше сидеть не разгибаясь над куском кожи, чем каждую минуту рисковать жизнью, отлавливая посланников нижних духов.

— Ты веришь в россказни жреца? — усмехнулся змеелов.

— Конечно, — серьёзно произнёс сапожник. — А как же? Любой зверь приносит пользу человеку: мясо, шкуру, мех. Даже птицы — ведь из перьев делают украшения. А змеи могут только убивать.

— А как же пояса из змеиной кожи и яд, из которого лекари делают притирания?

Авес пожал плечами.

— Всё равно они слуги нижних духов, — уверенно повторил он.

На рассвете селяне, собравшиеся в город, ждали возле храма. Подъехала старая скрипучая арба. На козлах сидел работник жреца Магул — сутулый, неловкий парень с пустыми глазами. Позёвывая, вышел сам жрец с блюдом, куда селяне опустили по два амана с человека — плата до города и обратно. Заметив Элона, жрец нахмурился, но промолчал, стараясь не встречаться с ним взглядом. Наконец арба тронулась, покачиваясь и издавая резкий скрип. Гончар Расмон занял своими горшками и плошками почти всё место, то и дело заглядывая под ветошь и проверяя, не побился ли его товар. Тощий, с больными глазами подручный гончара Таболт смотрел по сторонам. Повозка мерно покачивалась, и вскоре селяне задремали, уткнувшись носами в колени. Путь неблизкий, можно поспать. Змеелову не спалось, впрочем, как и несколько ночей до поездки. Молодое и сильное тело его отчаянно томилось от вынужденного воздержания. Бессонными ночами он высчитал, что не был с женщиной почти десять восходов. Авес тоже погрузился в размышления. Вчера он рассказал Элону, что собирается жениться на Лауне — скромной сироте, живущей при храме и исполняющей чёрную работу. Авес прикидывал, как бы выгадать денег от продажи сапог, чтобы хватило на смолу, зерна ири5 и на подарок Лауне. Ему хотелось купить ей голубые бусы. Именно голубые — как чистое небо и глаза девушки. Арба проезжала мимо селения скорняков, и седоки как по команде зажали носы. Резкая вонь киснувших в чанах шкур вызывала тошноту. Ещё не выделанные шкуры мокли в раздавленных стеблях саула не менее семи восходов. После их раскладывали на площадке и начинали скоблить, оставляя тонкий слой мездры, скупо поливали водой и только потом вывешивали сушиться на белых от времени и жгучего сока брусьях под навесом, тщательно оберегая от солнечных лучей.

— Знаешь, — шепнул Авес, наклоняясь к Элону, — а ведь скорняки добавляют в чаны мочу. Да, мочу. Так выделка идёт быстрее. Поэтому у них так воняет.

Змеелов недоверчиво взглянул на собеседника. Хотя, может, он и прав. От селения скорняков воняло на два-три полёта стрелы. Вода, как и во всех степных, граничащих с пустыней селениях, была слишком дорога, чтобы позволить себе часто мыться и стирать одежду. Всё это несчастные могли позволить себе только изредка, когда шёл дождь. И резкая вонь, от которой резало глаза, накрепко въедалась им в кожу и волосы. В глубине души скорняки страдали от того, что окружающие кривились при их приближении, и они предпочитали держаться особняком. Для поездок в город у них была своя повозка, и чужие арбы они окидывали равнодушным взглядом.

— Ух, — потирая нос, пробормотал Авес, — пожалуй, если выбирать, то твоё ремесло лучше, Элон.

— А как же слуги нижних духов? — рассмеялся змеелов.

— Ну-у-у, — развёл руками сапожник.

Меж тем арба двигалась дальше, минуя селения и пустоши. Самым захватывающим для седоков был вид участка возле подножья горы, тщательно огороженный камнями. За оградой с дороги ничего не было видно, но все, кроме Элона, как по команде приложили руки ко лбу и зашептали молитву верхним духам. Причиной их страха было Чёрное озеро. Толком никто не мог его описать. Редко находился смельчак, решившийся подойти к ограде ближе чем на сто шагов. Говорили, что вода в озере черна как ночь. Жрецы уверяли, что озеро есть не что иное, как врата в царство нижних духов. Из них они пробираются на землю, чтобы вредить людям. Приближавшимся к озеру грозят такие страшные мучения, что от перечисления их стынет в жилах кровь.

Змеелов мало верил жрецам, но и он не решился бы подойти к ограде близко и взглянуть на Чёрное озеро. Конечно, жрецы — знатные вруны, но… Элон слышал от отца про некоего смельчака, что видел озеро совсем близко. Он говорил, что вода в нём совсем не похожа на воду: густая маслянистая жижа с резким запахом. И вокруг не растёт ни одного растения, а птицы не пролетают над ним. На вопрос сына, что стало со смельчаком, каменотёс ответил, что несчастный сошёл с ума и вскоре умер. А мёртвое тело утащили нижние духи, чтобы продолжать мучать любопытного вечно. Похожую историю пересказывали в каждом селении и городе Эстурии, и желающих проверить её правдивость не находилось.

Авес вытащил из-за пазухи амулет.

— Хорошо, что я вчера помолился в храме и купил защитный камень, — сказал он, показывая амулет соседям. Все уважительно закивали.

— Ну и дурак, — пробормотал Элон. — Теперь тебе не хватит денег на что-то более нужное.

Авес насупился и, убрав амулет за пазуху, отвернулся.

— 4 —

Солнце уже поднялось и стало припекать, казалось, что запряжённый в арбу зур пошёл быстрее. Вдоль дороги стали появляться нищие. Они словно вырастали из-под земли и брели медленно, изредка переругиваясь хриплыми голосами. По дороге поплыл запах немытых тел и кислого дешёвого вина. Позади всех тащились калеки: одногие неловко подпрыгивали, опираясь на сучковатые палки; слепцы шли, выставив вперёд руки. Внезапно змеелов встретился взглядом с высоким человеком в накинутом капюшоне. Буквально на минуту показалось его бледное лицо с чёрной бородой, густыми бровями и пронзительным взглядом тёмных глаз. Он надвинул капюшон ещё ниже и быстро зашагал, опираясь на посох. Элон только теперь заметил, что никто из нищих даже не пытался помочь калекам и спокойно обгонял или вовсе грубо сталкивал с дороги как назойливое препятствие. Змеелов вспомнил о порядках волчьей стаи, про которые говорил шаман. Значит, он, Элон, совершенно прав: люди не достойны ни сострадания, ни уважения. Он отвернулся. Над толпой нищих витала вонь грязных лохмотьев и немытых тел, тяжёлый запах гниющих ран и испражнений. Змеелов прикрыл веки и стал представлять себе приятно волнующие картины обладания женщиной. В низу живота появилась сладкая тяжесть. Скорей бы конец проклятой дороге!

Покинув арбу, селяне тотчас разбрелись в разные стороны. Добродушный Авес не мог долго таить обиду и договорился с Элоном встретиться в полдень в кабаке на базарной площади.

Змеелов быстрым шагом направился в лавку лекаря и, не став торговаться, продал ему змей за десять медных аманов и половину золотого.

Гул базара оглушил его, но Элон знал, что спустя пару минут перестанет его замечать. Направился к жестянщику и купил железную ступку, о которой просила мать. Её каменная ступка уже крошилась от старости, и каменные крошки вечно попадали в еду. Затем, потолкавшись среди визгливо торгующихся женщин, купил внушительный ком спутанной козьей шерсти. Мать умела прясть тонкую аккуратную нить и после вязала из неё накидки на колючие травяные тюфяки, служившие постелью.

Закинув покупки в заплечный мешок, он поспешил к узким тёмным улочкам, опутавшим весь город.

В сумеречной сырости задворков он сразу услышал тихое звяканье колокольчиков. И звук одного из них он узнал бы из десятка остальных. По двое и трое к центру города шли шлюхи. На правой ноге у каждой был тонкий медный браслет с позеленевшим от времени и пота бубенчиком — символ их позорного ремесла.

— Наиза! — крикнул змеелов.

Брюнетка с пышной грудью в хартоне с высокими, доходящими до бёдер разрезами метнулась к нему и, поднявшись на цыпочки, повисла у него на шее. Тело Элона напряглось, он прижал женщину к себе, вдыхая лёгкий запах пота, смешанный с ароматом дешёвого притирания из листьев масуна. Наиза обернулась к подругам, что остановились и посмеивались, глядя на пару.

— Гета! — Женщина подняла раскрытую ладонь и сложила большой палец. Подруга рассмеялась и кивнула. Больше не оглядываясь, женщины скрылись в выходящем на площадь проулке.

Наиза схватила змеелова за руку и быстрым шагом направилась в тёмный двор. Захлопнув за собой дверь конюшни, она тихо рассмеялась воркующим смехом. В сумраке старого сарая пахло прелой соломой и навозом. Элон отшвырнул свой мешок в сторону и, обхватив женщину за талию, повалил на тюки сена.

— Подожди, — шепнула Наиза. Сорвав тряпку, поддерживающую её тёмные волосы, она быстро обмотала щиколотку с колокольчиком и приникла к змеелову.