Продавец тайн

© Поль Монтер, 2026

ISBN 978-5-0069-2575-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Подкидыш

В спальне барона Лавасьера царил полумрак. Комната была пропитана тошнотворным запахом крови и едва уловимым ароматом увядающих цветов. Сиделка старательно таращила глаза на грузного доктора, тихо перешептывавшегося со своим помощником. Сам Жан-Пьер Лавасьер лежал в забытьи после жестокого приступа удушья, после которого у него вовсе не осталось сил. Прекрасный особняк из терракотового кирпича, расположенный неподалеку от Гаронны, охватила тоскливая тишина. Слуги ходили на цыпочках, словно боясь потревожить умирающего и решившую вздремнуть хозяйку.

Барон Жан-Пьер был довольно молод и обладал приятной наружностью. От отца он унаследовал живой интерес к знаниям, от матери – некую наивность и доверчивость. Оставшись круглым сиротой в возрасте десяти лет, Жан-Пьер воспитывался дядей, старым графом де Вердье. Можно сказать, что детство, отрочество и юность мальчика прошли безмятежно. Окруженный любовью и заботой, он рос словно редкий цветок в саду заботливого садовника. Жан-Пьер с радостью постигал науки, коим его учили нанятые дядей учителя. К его услугам был отличный форейтор, обучавший верховой езде, обедневший шевалье Латур, преподававший ему уроки фехтования, и даже чудоковатый старик Монсо, составлявший вместе со своим подопечным карты звездного неба. Словом, молодой барон был отлично образован – куда лучше, чем его ровесники, которых отправляли на обучение в монастыри или вовсе ограничивались умением скакать на лошади и владеть шпагой. И вот теперь богатый и знатный сеньор Лавасьер готовился ко встрече с Создателем. Всему виной была охота и норовистая кобыла Нене, которая, не желая перемахнуть через узкий овражек, попросту сбросила седока.

Меж тем в своей обтянутой нежно-лиловым шелком спальне металась мадам баронесса. Буквально накануне она собиралась сообщить мужу, что ожидает дитя. Но теперь, когда появился шанс стать богатой вдовой, красавица Лоран отчаянно придумывала, как избавиться от будущего младенца. Право же, узнав, что супруг при смерти, мысль о беременности выводила ее из себя. Ну что же, пока ее состояние позволяло скрывать правду, у нее хватит времени придумать достойный выход.

Баронесса не любила мужа, ибо сердце ее с самого детства принадлежало троюродному кузену Франсуа. Но обе семьи давно разорились и жили весьма скудно, из месяца в месяц перешивая свои туалеты в страхе, что о реальном положении вещей станет известно светскому обществу Монпелье. Конечно же, свадьба отпрысков обедневших до крайности семей приводила родню с обеих сторон в ужас. Поправить дела можно было только браками со стороны. И вот Жан-Пьер Лавасьер, посетивший Монпелье в поисках очередной книги, показался родителям Лоран отличной партией. Девушку тотчас выдали замуж за барона и, счастливо вздохнув, заказали мессу в благодарность всем святым. Откровенно говоря, несостоявшийся жених, кузен Франсуа Сенешаль дю Корсо, не слишком убивался от разлуки. Несомненно, кузина ему нравилась, но влачить жалкое существование он вовсе не собирался. Франсуа обожал свою стройную фигуру, щегольские усы, светлой пеной кудрявившиеся над верхней губой, свои голубые глаза с поволокой, которые так нравились дамам, прямой нос, густые золотистые локоны. Словом, если влюбленная до крайности Лоран готова была жить в бедности рядом с ним, то Франсуа вовсе не собирался жить в нужде. И брак кузины с бароном вызвал у него не ревность, а жгучую зависть. Время от времени он посылал девушке письма, полные любовных излияний, а меж тем охотно флиртовал с любой девицей, которую прочили ему в жены. Когда Лоран понесла ребенка, ее охватило отчаяние. Франсуа написал, что известие о ее положении убивает в нем всякую надежду, ибо окончательно доказывает ее любовь к другому. И баронесса вообразила, что без дитя у нее есть шанс воссоединиться с любимым. Пожалуй, сам дьявол услышал ее мысли, когда бедняжка-муж упал с лошади. Теперь выходило, что она может стать богатой вдовой, а ребенок барона может все испортить одним махом. Куда лучше, если бы она была одна. И вот еще до рождения участь младенца была решена.

Меж тем в особняке Лавасьера послали за священником, ибо доктор сообщил, что больной вряд ли доживет до утра. В спальню мужа вошла баронесса. Она присела возле супруга и уткнулась лицом в платочек. – Примите мое искреннее соболезнование, мадам, – кивнул доктор. – Месье весьма плох. Далее доктор подробно перечислил, что больной при падении сильно повредил себе грудь. Прерывистое, тяжелое дыхание точно указывает на это. Барон приоткрыл глаза и едва слышно прошелестел: – Ах, дорогая… больше всего мне жаль, что мы не успели обзавестись наследником… Теперь тебе будет совсем одиноко…

Внезапно он закашлялся, в уголках рта показались струйки крови. Несчастный дернулся всем телом и затих. Месье Лавасьер скончался, не дождавшись священника. Молодая вдова разрыдалась, что, впрочем, оставило кружевной платочек абсолютно сухим. Единственной ее мечтой было выпить бокал вина и написать письмо ненаглядному Франсуа. Горничные подхватили ее под руки, и доктор с пришедшим святым отцом Ренуаром сочли, что вдовушка слишком убита горем, чтобы сидеть возле покойного всю ночь.

Пышные похороны барона прошли, как и подобает, когда умирает знатный сеньор. Молодая вдова была крайне бледна и пару раз лишалась чувств, что у всех вызвало сочувствие. «Вот бедняжка! Такая потеря для нее. Ведь замужем мадам Лавасьер побыла всего-то полтора года». Публика, одетая в траурные одежды из черного шелка, бархата и кружев, закатывала глаза и вздыхала, качая головами. «Какая трагедия! Надо же было вполне здоровому, молодому и богатому мужчине так нелепо окончить свой земной путь». Лоран, ссылаясь на траур, старательно избегала общества и со с трудом сдерживаемым бешенством ожидала своего срока. И когда он настал, мадам баронесса отправила почти всех слуг из дому, воспользовавшись праздником, что устроили по случаю открытия ярмарки. Конечно же, прислуга с радостью покинула дом. А тем временем в спальню мадам тайком шмыгнули две женщины. День угасал, сквозь бархатные портьеры едва доносились звуки музыки и нестройное пение крестьян. По комнате топтались повитуха Селин и ее младшая сестра Анна. Тайком принесенный в спальню кувшин горячей воды остывал на консоли. Грубая бельевая корзина была припрятана за портьерой. – О, Боже! – простонала Лоран. – Это никогда не кончится! Проклятый младенец решил меня уморить. – Мадам, стоит положиться на удачу и помощь святой Урсулы, – состроив постную гримасу, произнесла Селин. В мыслях она подсчитывала монеты, и их заманчивый звон ласкал ее слух. Еще бы, за такую службу хозяйка посулила достаточно, чтобы держать рот на замке и рисковать. Невыносимо резкая боль пронзила тело Лоран. Зажав зубами край покрывала, сдерживая стоны и вскрики, она наконец разрешилась мальчиком. – Ну вот и готово дело, – бросила повитуха. – Пожалуй, простолюдинка не справилась бы быстрее. – Он живой? – пробормотала Лоран. – Живехонек, и чудо как хорош! – воскликнула Анна, укутывая младенца. – Какая разница, красив он или уродлив, – устало произнесла баронеса. – Избавьтесь от него как можно быстрее, и я добавлю еще по сто экю каждой. Селин покраснела от радости, ее широкое лицо стало еще шире от улыбки. «Мадам-хозяйке нечего волноваться, за такие денежки все мигом будет сделано!»

Потянув сестру за рукав, она быстро зашептала ей в ухо: – Накрой младенца тряпьем и тихонько доберись до садовой калитки. Пройди вдоль реки, чуть выше. Непременно оглядись, нет ли лодок поблизости. И брось корзину в воду. Да, положи в нее пару камней, тогда она не всплывет. Да не таращь так свои глупые глаза, тупица ты эдакая! Это вовсе не такой уж большой грех. Представь, что мальчишка помер при родах. В любом случае душа его попадет в рай, так что ему повезло. – Ну как же, сестра… – пролепетала Анна. – Смотри, у него на виске отметина в виде сердечка, может, его охраняют святые? – Дура ты, что ли?! – прошипела Селин. – Отметки на теле – это козни дьявола! Спроси кого хочешь. Так что ты сделаешь благое дело, утопишь маленькую нечисть. Давай, торопись, мне еще прибирать спальню. Хотя ты тупа как деревяшка, но такое дело тебе по плечу.

Анна шла в полнейшей темноте, однако блестевшая под луной вода служила ей ориентиром. Женщина вздрагивала от каждого шороха, прижимая к груди корзину и испуганно оглядываясь. Младенец молчал, и Анна стала подбадривать себя мыслью, что несчастный успел помереть, а стало быть, она не станет убийцей. Однако когда она положила в корзину пару камней и стала опускать ее в воду, ребенок зашевелился и слабо пискнул. Анну обдало холодом. Она вскрикнула, задрожала и, подхватив корзину, со всех ног кинулась вдоль берега в сторону монастыря Святой Катарины.

Никто из знакомых не выказал удивления, когда спустя месяц Лоран Лавасьер продала особняк и земли и покинула солнечную Тулузу, вернувшись к родителям. Откровенно говоря, сестры Каботен были рады радешеньки. Селин более не опасалась наконец-то открыть торговлю сластями, о которой мечтала еще с молодости, и с удовольствием занялась продажей, кривясь всякий раз, когда ей напоминали о прежнем ремесле повитухи. Анна еще в ту злосчастную ночь, пряча взгляд, отчиталась сестре о выполненном задании. Теперь бедняжка стала удивительно набожной. Она постоянно молилась и слушала проповеди кюре, приоткрыв рот и страдальчески прикусив губу. А после слов священника о нераскаявшихся грешниках она и вовсе тронулась умом. Бормотала, что когда-нибудь за ней явится некий посланник и призовет ее к ответу. Но поскольку Анна с детства слыла туповатой, никто не обращал внимания на ее россказни. Сестра поручала ей самую простую грязную работу в лавке и давно махнула рукой на ее душевный изъян. По крайней мере, младшая Каботен кое-как отрабатывает свой кусок хлеба и миску супа.

Меж тем сестры монастыря Святой Катарины, обнаружив подкидыша, поспешили отдать его в сиротский приют Лангедока, где его нарекли Габриэлем в честь святого и дали фамилию Леклерк в честь патронессы обители. Мальчика положили в рассохшуюся от старости люльку, где обитало еще трое младенцев, и предоставили абсолютную свободу выбора: выжить или умереть.

Непризнанный вожак

Вопреки дурному уходу и отвратительной еде маленький Габриэль продолжал цепляться за жизнь. И так в один прекрасный день восьмилетний сирота с красивыми голубыми глазами своей матери и дерзким нравом, который так и не удалось смирить ни послушницам, ни суровому отцу Рашфору, решился сбежать. Единственный приятель, худосочный белокурый Огюст, тотчас согласился на авантюру, ибо всегда слушал товарища, открыв рот.

– Смотри, Огюст, – в ночной тиши шептал Габриэль своему дружку, накрывшись тощим вытертым одеялом. – Я все рассчитал точно. Когда нас поведут на вечернюю молитву, схоронимся за старым платаном у ограды. Один из прутьев едва держится, уж я постарался его раскачать. Выберемся на волю и прямиком на пристань. Затаимся на какой-нибудь барже и поминай как звали.

– На словах всё легче легкого, – шепнул в ответ Огюст. – А если сторож нас сцапает? Или сестра Амалия хватится раньше, чем вылезем за ограду?

– Ну и трус же ты! Да что они сделают? Ну, высекут или запрут на два дня в винный погреб. Сам подумай: стоит пара оплеух свободы?

Оба мальчика замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Но когда вечером следующего дня они шмыгнули к заветному месту за платаном, за ними неожиданно протиснулся высокий глуповатый парень по имени Ксавье. Шмыгая широким вздёрнутым носом, он схватил Габриэля за рукав обтрепанной блузы и заскулил:

– Возьмите меня с собой, ради милосердного Отца и всех святых! Ни сегодня завтра меня отправят в работники к арендатору. Мне ведь минуло десять лет.

– И что с того? – раздражённо спросил Габриэль.

– Да пристукнут меня, клянусь, пристукнут! Уж приютского никто жалеть не станет.

Лицо Ксавье сморщилось, круглые глаза наполнились слезами.

– Вот ещё навязался! – зашипел Габриэль. – Давай, ещё зарыдай погромче, чтобы все сбежались.

Однако беглецам повезло. Они благополучно выбрались за ограду, изо всех сил ринулись в порт и, только нырнув в набитую сеном баржу, смогли отдышаться, не веря своей удаче.

Утром голодная и успевшая замерзнуть троица прибыла в Бордо. – Вот чёрт! Есть охота, – воскликнул Огюст, вытряхивая из волос травинки. – Можно попросить милостыню, – произнёс Ксавье. – Ещё чего, – нахмурился Габриэль. – По мне так это последнее дело. Такое сгодится для малышни или девчонок. – А что же делать? – Посмотрим, – Габриэль уверенно двинулся по пристани, и друзья поспешили за ним.

Дорога привела их к рынку, и там от ароматов зелени и свежих овощей беглецы ещё острее почувствовали голод. Габриэль пару минут наблюдал за торговками, затем заметил мальчишку-оборванца, который, ловко шныряя вдоль торговых рядов, незаметно тащил всё, что плохо лежит. Подождав, пока воришка, насвистывая, направится в подворотню, ребятня устремилась за ним.

Знакомство состоялось проще простого. Узнав, что перед ним простофили, только что прибывшие в город, вертлявый оборванец по кличке Медяк широко улыбнулся щербатым ртом.

– О! Так сеньоры сделали ноги из своего замка? Вот умора! Бьюсь об заклад, вы подыхаете с голоду. Но вам посчастливилось встретить славного месье. Ладно, шевелите подпорками, я сведу вас в отличное местечко. Потом не забудьте поставить огромную свечу за моё здоровье!

Медяк привёл беглецов в унылый нищий квартал, где остановился у одной из лачуг. В грязной комнатёнке воняло потом, прелым тряпьём и прогорклым жиром. При скудном свете огарка беглецы едва разглядели старика с лохматой, словно старая метёлка, бородой. Медяк зашептал ему на ухо, то и дело указывая на оробевших гостей.

– Ну, стало быть, вы сироты? – скрипучим голосом произнёс старик. – Что ж, вы попали куда нужно. Я так добр, что вечно подбираю осиротевших бедняжек и учу их уму-разуму. А когда они выходят в люди, то благодарят меня за науку.

Чуть позже беглецы узнали, о какой науке идёт речь. Папаша Тюсо по прозвищу Тряпичник держал с полдюжины мальчишек от шести до десяти лет и обучал их воровству. Все добытое подопечные отдавали ему и получали не более двух-трёх медяков. Тюсо часто повторял, что он даёт своим ученикам стол и кров и в придачу учит мастерству, так что жалкие монетки – даже слишком щедро с его стороны. Однако его щедрость и забота не мешали ему колотить любого из учеников, если несчастный принёс слишком мало или вовсе явился с пустыми карманами. Особенно тяжко выводку старика Тюсо пришлось зимой. Жалкий очаг топился только в комнате Тряпичника, а в чулане, где прямо на полу на тощих тюфяках из соломы спали мальчики, было ничуть не теплее, чем на улице. Стуча зубами, они жались друг к другу, набросав сверху вовсе негодное тряпьё. И вот однажды, когда самый младший из воришек, Аристид по прозвищу Кнопка, заходился от кашля, который сгибал его тщедушное тельце пополам, Габриэль, прозванный за отметину на виске Мушкой, хмуро заявил:

– Вот дьявол! Не о такой жизни я мечтал, сбежав из чёртова приюта. – Ну, здесь нас хотя бы не заставляют стоять на коленях и каяться в грехах, – протянул Огюст. – Да заткнись ты, – в сердцах бросил Леклерк. – Чем наша жизнь сейчас лучше? Старик сидит в тепле целый день напролёт, а мы словно голодные крысы шастаем по переулкам в поисках добычи. А вечером получаем миску капустной бурды и оплеухи. Вспомни, не тебе ли три дня назад досталось от торговки рыбой? – Это верно, – вздрогнул Огюст. – Веришь, до сих пор в ухе звенит. Сроду не думал, что рыбой можно так сильно дать по роже. – Эх… – вздохнул Ксавье. – Уж мне-то точно радоваться нечему.

Габриэль усмехнулся. Бедняге Ксавье, прозванному Верзилой, доставалось от Тюсо больше всех. Высокий и нескладный парнишка был невероятно неловким, и за весь день мог стащить лишь пару яблок или горсть орехов, чтобы его не заметили.

– Ну, вот что, – немного помолчав, сказал Габриэль. – По весне я уйду. – Куда? – Мне всё равно. Мало ли мест на свете. Воровать везде можно, – пожал плечами Габриэль. – По крайности, не придётся отдавать добычу и получать колотушки. – Экий ты дерзкий, – проворчал Ксавье. – Тебе-то грех жаловаться. Ты ловкий и быстрый, и твой улов вечно больше, чем у каждого из нас. Тебе и от старика-то досталось всего единожды за всё время. То-то он вечно ставит тебя в пример остальным. – Эй вы, недоумки, – злобно прошипел Медяк. – Вот я скажу хозяину, что вы надумали. Получите славную трепку. Ещё чего выдумали – бежать. Где это видано, чтобы сопляки работали без хозяина. – Попробуй только вякни, – бросил Габриэль. – Живо отрежу тебе язык. У меня и нож есть.

Медяк засопел. Чёрт знает этого наглого щенка Мушку! Меньше чем за год он стал непризнанным вожаком маленьких голодранцев, словно его внутренняя сила легко подчинила остальных. Стоило ему насмешливо сощурить голубые глаза, как непонятная робость охватывала ребят старше него. А уж в драке он, пожалуй, преуспел ещё больше, чем в воровстве. Все видели, как он сцепился с Англаром, что вдвое превосходил его ростом и возрастом. И хотя с неделю Габриэль ходил с подбитым глазом и разбитой губой, Англар и вовсе едва не отправился прямиком на небо. Медяк рассудил, что, пожалуй, безопаснее всего будет промолчать. Вдруг Леклерк и впрямь пырнёт его ножом.

К началу весны умер заморыш Аристид. Кровавый кашель доконал бедняжку. Его смерть окончательно укрепила Габриэля в верности его решения. Он должен бежать, и если дружки не последуют за ним, он уйдёт один. Как только яркое солнце начало заливать город вплоть до его самых бедных кварталов, троица двинулась в путь. В этот день старик Тюсо так и не дождался дневного улова. Всё, что удалось стащить с утра, беглецы забрали себе. И так у них оказалась мерка картофеля, две рыбешки, горсть орехов, сладкая булочка и даже кувшинчик вина, что опрометчиво выставил на приступку крыльца крестьянин, поивший лошадей. За пару перчаток из лайковой кожи, ловко стянутых Мушкой, они доехали до Ла-Рошели, развалившись на полу крытой повозки торговца углем.

Раненый у мельницы

Спустя пару дней троица решила, что стоит поискать что-то получше. И так, в странствиях они провели более двух недель, всякий раз находя недостатки в очередном городе. На самом деле, все трое просто наслаждались полнейшей свободой. Никто не гнал их на работу, и частенько они спали до полудня, забившись на чердак крестьянского амбара или конюшни. А после отправлялись на промысел только ради того, чтобы раздобыть себе еды. Наконец, основательно вымокнув под зарядившим с ночи дождём, Габриэль заявил, что следует обзавестись крышей над головой. Как ни крути, а ночёвки тайком таят массу неудобств. И когда беглецы добрались до Рамбуйе, Огюст и Ксавье облегчённо вздохнули, услышав, что Габриэлю он пришёлся по душе. А когда троица набрела на заброшенную мельницу, что едва виднелась с дороги, беглецов и вовсе охватило ликование.

Сказать по совести, строение было в плачевном виде. Дорожка, ведущая к нему, давно заросла. Через прохудившуюся крышу текла дождевая вода. Ставни сорваны, да и дверь давно разбухла от сырости и не открывалась. Но погреб, найденный в одной из двух жалких комнатушек, был вполне пригоден для жилья. Подгнившие доски пола служили ему неплохой крышей. И через крохотное оконце выходил дым от простого, грубо сложенного неумелыми детскими руками очага. Прежде всего, мальчишки натаскали в свой новый дом елового лапника, а на него накидали сухой травы. Теперь бы стащить пару лошадиных попон – и постель готова.

Толку от Ксавье в умении воровать было мало. Посему ему досталось вести хозяйство, пока дружки шмыгали по предместью в поисках добычи. Но глуповатый верзила наловчился ловить раков в узкой заболоченной речушке, и, услышав похвалу за вкусный ужин, краснел от удовольствия. Он собирал желуди, из которых варили кашу, а однажды каким-то чудом поймал отбившегося от матери кабанчика. Объевшись, друзья валялись возле очага, слушая монотонный стук дождя по доскам, и дружно считали, что устроились они отлично, лучше и мечтать нельзя.

– Да-а-а… – протянул Огюст. – Нам и впрямь можно позавидовать. Смотрите, сколько мест мы прошли, и везде ребятня вроде нас вынуждена работать на кого-то, вроде папаши Тряпичника. – Точно, – кивнул Габриэль. – Да ещё получать сущие гроши, а то и вовсе одни оплеухи и зуботычины. Толи дело мы! Вот, к примеру, третьего дня дождь лил как из ведра, и мы вообще остались дома. Подумаешь, жратва. Каша из желудей, конечно, не чета жареному гусю, но зато мы не тряслись от холода. – Правда, – закачал головой Ксавье. – Уж чего-чего, а хвороста и шишек на растопку в лесу предостаточно. – Завтра ярмарка, – подмигнул Габриэль. – Можно будет отлично поживиться. Главное – не попасться, иначе угодим на каторгу. – Ха! – хлопнул себя по ляжкам Ксавье. – Тебе-то уж волноваться не за чем. Тебя охраняют ангелы. Да, уж это верно. Недаром у тебя отметина на виске.

Габриэль и Огюст замолчали. Кто знает, может, верзила и прав?

Всё лето прошло для компании воришек отлично, не считая выдраной пряди волос и едва не оторванного уха у Огюста, что попал под рассерженную руку торговки, да распухшего пальца у Ксавье, которого здорово прихватило рачьей клешнёй. Наступала осень. Ночи становились холоднее, стоило бы как-то утеплить жилище. Да и натаскать припасов. Когда округу засыпет снегом, вряд ли придёт охота тащиться на промысел в жалком тряпье.

Габриэль и Огюст как раз рассуждали об этом, когда возвращались из города. Габриэль нёс мешок, куда друзья совали всё, что удалось стащить. А Огюст нёс жирного гуся, ловко стянутого в ближайшей деревне. Спускались сумерки, но дорога к развалинам мельницы была им хорошо знакома, пожалуй, и в темноте они могли бы добраться домой. Но внезапно Огюст споткнулся и покатился кувырком, выронив гусиную тушку. Когда он вскочил, Габриэль рассмеялся и опустил мешок, чтобы похохотать всласть. Однако его лицо вмиг стало встревоженным.

– Проклятье! Неужто ты так сильно ушибся? У тебя кровь. Огюст ощупал руки, ноги и голову и с удивлением уставился на окровавленный рукав рваной блузы. – Я вовсе не ушибся. Странно… Сдаётся, это не моя кровь.

И только пройдя чуть правее от тропинки, приятели заметили лежащего на земле человека. – О, чёрт! Мертвяк! С измальства боюсь мертвецов, – воскликнул Огюст. – Ну, мертвяк, чего тут такого? Мало ты видел? Вспомни беднягу Кнопку. Давай лучше пошарим в его карманах. Если найдём пару монет, вряд ли покойник на нас обидится.

Однако стоило дружкам перевернуть лежащего ничком мужчину, как он тихо застонал. – Проклятье! – Габриэль и Огюст отскочили от раненого и замерли чуть поодаль. – Что будем делать? – Что, что? Давай утащим его в дом. Дождь начинается, пусть этот бедняга хотя бы помрёт под крышей. Не дело оставлять его тут, словно бродячую собаку. – А если он и впрямь помрёт? На кой чёрт нам в доме покойник? – Вот дурак ты, братец, – скривился Габриэль. – Утащить тело в лес и скинуть в овраг мы всегда успеем.

Поливаясь потом от усилий и кляня раненого на все лады, мальчишки поволокли его к мельнице. Незнакомец был грузным, и его бесчувственное тело казалось приятелям вовсе неподъёмным. Наконец, отдышавшись и с помощью Ксавье, что держал факел, стараясь держаться поодаль, Габриэль осмотрел незнакомца. Рукав его камзола пропитался кровью, накидка тоже была вся в крови. Но несчастный дышал, об этом объявил Габриэль, бесстрашно приложив ухо к окровавленной груди незнакомца. Ну и пришлось же повозиться троице беглецов! Подпол, куда мальчишки спускались по сколоченной кое-как лестнице, не мог бы выдержать раненого, и пришлось приладить пару досок, чтобы по ним спустить мужчину вниз. Уложив несчастного на жалкий тюфяк, Габриэль принялся осматривать раны. Дружки нипочём не соглашались помогать. Ксавье ограничился разведением огня, Огюст поставил разогреваться воду. А после оба они забились в дальний угол и оттуда задавали вопросы о состоянии раненого.

В эту ночь все спали дурно: и незнакомец, что скрипел от боли зубами и стонал, и его спасители. Несмотря на уверенность Ксавье и Огюста, что бедняга помрёт ещё до рассвета, утром незнакомец очнулся и хрипло пробормотал:

– Вот дьявол! Не думал, что чертенята в аду похожи на оборванцев. Он обвёл притихших ребятишек тяжёлым взглядом запавших от жара глаз и облизнул запёкшиеся губы. Габриэль тотчас наполнил кружку водой и подал раненому. – Спасибо, соплячок, – криво улыбнулся незнакомец. – Я предпочёл бы винца. Пошарь у меня в кармане камзола, там была фляга.

Глоток вина и впрямь немного подкрепил больного. Он пощупал руку, обмотанную холстиной, и, охнув, осторожно провёл по боку, где так же неумело замотанная виднелась перевязь, успевшая пропитаться кровью. – Эй, соплячок, ты, с тёмными вихрами. Кажется, ты порасторопней своих дружков. Помоги мне снять эти тряпки и хорошенько раскали нож.