В паутине

Глава 1

О старом кувшине Дарков рассказано немало историй. Эта самая что ни на есть подлинная.

Из-за него в семействах Дарков – Пенхаллоу произошла уйма событий. А кое-чего не произошло. Как говорил дядюшка Пиппин, виной тому могло быть провидение или дьявол, который вселился в кувшин. Так или иначе, если бы не кувшин, Питер Пенхаллоу, возможно, так и продолжал бы в одиночку фотографировать львов в африканских джунглях, а Большой Сэм Дарк, скорее всего, так и не научился бы ценить красоту обнаженной женской натуры. Что до Денди и Пенни Дарков, те до сих пор радуются, что вышли из всей этой передряги без потерь.

По закону кувшин принадлежал тетушке Бекки Дарк, урожденной Ребекке Пенхаллоу. Строго говоря, большинство Дарков были урожденными Пенхаллоу, а большинство Пенхаллоу – урожденными Дарк, за исключением тех немногих, что родились Дарками или Пенхаллоу да так ими и остались. За три поколения шестьдесят Дарков и шестьдесят Пенхаллоу переженились между собой. В получившейся генеалогической паутине мог разобраться разве что дядюшка Пиппин. Даркам и Пенхаллоу, в общем-то, не на ком было жениться, кроме друг друга. Рассказывали, что раньше они бы не приняли в свои ряды никого другого. Теперь же никто не принял бы их. Во всяком случае, так утверждал дядюшка Пиппин. Но к его заявлениям следует относиться с некоторой долей скепсиса. Ни Дарки, ни Пенхаллоу еще не настолько низко пали. Это все еще был гордый, энергичный и плодовитый клан; между собой они грызлись и рубились насмерть, но перед лицом врага или какого-нибудь чужака мгновенно сплачивались, образуя единый фронт.

Главой клана в некотором роде была тетя Бекки. Если считать по старшинству, то Кросби Пенхаллоу, которому стукнуло восемьдесят семь, тогда как ей было только восемьдесят пять, мог бы оспорить ее главенство, будь у него такое желание. Но в восемьдесят семь лет Кросби Пенхаллоу заботило только одно: каждый вечер встречаться со своим старым приятелем Эразмом Дарком и играть в дуэте на флейте и скрипке, и пока у него для этого находились силы, тетя Бекки могла оставить корону клана себе, если ей так угодно.

Откровенно говоря, представители клана не особо жаловали тетю Бекки. Слишком уж она любила говорить всем в лицо то, что называла чистой правдой. А как любил повторять дядюшка Пиппин, правда хороша к месту, но незачем лить ее ведрами там, где ее не хотят слышать. Впрочем, с такими понятиями, как такт, дипломатия и благоразумие, не говоря уж об уважении чьих-либо чувств, тетя Бекки была незнакома. Если она хотела что-то сказать, то говорила. В общем, что ни говори, а скучно с тетей Бекки никогда не было. Приходилось выносить удары и уколы в свой адрес ради удовольствия понаблюдать, как другие переносят удары и уколы, направленные на них. Поскольку тетя Бекки как свои пять пальцев знала все печальные, фантастические или ужасные истории клана, не было такой брони, которую не могли бы пронзить ее стрелы. Маленький дядюшка Пиппин утверждал, что ни за что на свете не пропустил бы ни одного из «приемов» тети Бекки.

– Она – личность, – снисходительно заметил однажды доктор Гарри Пенхаллоу, заглянув на похороны кого-то из членов клана.

– Она – чудачка, – прорычал Джон Пенхаллоу по прозвиу Утопленник, который, сам будучи тем еще чудаком, не терпел соперников.

– Это одно и то же, – усмехнулся дядюшка Пиппин. – Все вы боитесь ее, потому что она слишком много о вас знает. Уверяю вас, мальчики, только тетя Бекки и ей подобные не дают нам зачахнуть.

Уже двадцать лет все называли тетю Бекки «тетей Бекки». Однажды в почтовое отделение Индиан-Спринг доставили письмо, адресованное миссис Теодор Дарк, так новый почтальон вернул его с пометой «Адресат неизвестен». А ведь это было официальное имя тети Бекки. Когда-то у нее был муж и двое детей. Все они давно ушли в мир иной – так давно, что даже сама тетя Бекки почти их забыла. Вот уже много лет она жила в двух арендованных комнатах в Соснах – доме ее старой подруги Камиллы Джексон в Индиан-Спринг. Немало Дарков и Пенхаллоу распахнули бы перед ней двери своих домов, ибо о своих обязанностях клан никогда не забывал, но тетя Бекки и слышать об этом не желала. Она имела собственный крошечный доходец, а Камиллой, не принадлежавшей ни к Даркам, ни к Пенхаллоу, легко было управлять.

– Я собираюсь устроить прием, – сообщила тетя Бекки дядюшке Пиппину как-то вечером, когда он зашел ее проведать.

Он прослышал, что она неважно себя чувствует, но застал ее сидящей в постели, в окружении подушек, а ее широкое, изборожденное морщинами лицо выглядело, как всегда, хитрым и насмешливым. Вряд ли с ней что-то не так. Тетя Бекки и раньше имела привычку укладываться в постель, если считала, что родня ею пренебрегает.

Обосновавшись в Соснах, тетя Бекки то и дело устраивала собрания родственников, которые называла «приемами» и о которых обычно давала объявление в местной газете: миссис Ребекка Дарк в такой-то день будет принимать у себя друзей. Всякому, кто не мог придумать железную отговорку, чтобы не явиться на прием, приходилось идти. Два часа гости выслушивали сплетни о клане, подвергаясь насмешкам и ехидным улыбкам тети Бекки, пили чай с сэндвичами и тортом, а потом шли домой зализывать раны.

– Замечательно, – сказал дядюшка Пиппин, – а то все как-то заскучали. Давненько не происходило ничего интересного.

– Вот теперь произойдет, – обещала тетя Бекки. – Я им кое-что скажу – не все, конечно, – о том, кому достанется старый кувшин Дарков, когда меня не станет.

– Ух! – тут же заинтересовался дядюшка Пиппин. Впрочем, о хороших манерах он все же не забыл. – Но зачем сейчас об этом беспокоиться? Вы еще век проживете.

– А вот и нет, – возразила тетя Бекки. – Сегодня утром Роджер сказал Камилле, что я и года не протяну. Мне – заинтересованной стороне – он об этом не сказал, но я все вытрясла из Камиллы.

Ошеломленный дядюшка Пиппин ненадолго замолчал. Вот уже три дня ему мерещился звон похоронного колокола, но он никак не связал это с тетей Бекки. Никому и в голову не могло прийти, что тетя Бекки когда-либо умрет. Казалось, смерть, как и жизнь, совсем о ней забыла. Он не знал, что сказать.

– Врачи частенько ошибаются, – заикаясь, выдавил он.

– Только не Роджер, – мрачно изрекла тетя Бекки. – Полагаю, придется умереть. Ну а почему бы и нет? Нынче до меня никому нет дела.

– Что ты такое говоришь, Бекки? – с намеком на слезы произнесла Камилла. – А как же я?

– И тебе нет! Ты слишком стара. Мы с тобой обе слишком стары, чтобы о ком-то или о чем-то заботиться. Ни для кого не секрет, что ты про себя думаешь: «Когда она умрет, я смогу заваривать чай покрепче». Нет смысла закрывать глаза на правду или прикрываться сантиментами. Я пережила всех своих настоящих друзей.

– Да ну что вы, а как же я? – запротестовал дядюшка Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему седую старушечью голову.

– Ты! – В ее голосе сквозило презрение. – Так тебе всего шестьдесят четыре. Ты еще на свет не появился, а я уже была замужем. Если подумать, мы с тобой едва знакомы. К тому же едва ли ты мне родня. Помни, Пенхаллоу тебя усыновили. Твоя матушка всегда клялась, что ты сын Неда Пенхаллоу, но уверяю тебя, не у меня одной на сей счет возникали сомнения. Мало ли что выплывет на поверхность, Пиппин.

«Не слишком-то вежливо», – подумал дядюшка Пиппин и решил больше не навязываться тете Бекки в друзья.

– Камилла! – прикрикнула тетя Бекки. – Умоляю, прекрати реветь. На тебя смотреть больно. И так уже пришлось отослать Амбросину прочь, потому что мне невмоготу слушать ее завывания. Амбросина ревет по любому поводу, будь то чья-либо смерть или скисший пудинг. Но ее можно простить. Для нее это единственное развлечение в жизни. Я готова умереть. Я испытала в жизни почти все, что возможно испытать, – о да, я осушила чашу до дна. Но я намерена умереть пристойно и в нужное время. Собираюсь устроить последнее большое сборище. О дате будет объявлено в газете. Но на угощение не рассчитывайте – захотите поесть, приносите с собой. На смертном одре я не стану утруждать себя подобными глупостями.

Дядюшку Пиппина постигло истинное разочарование. Будучи вдовцом, он жил один и питался кое-как, а потому очень любил обеды и ужины у родственников. А тут нате вам: тетя Бекки собирается устроить прием без угощения… Как-то совсем уж негостеприимно. Разумеется, такое никому не понравится, и тем не менее все придут. Дядюшка Пиппин хорошо разбирался как в Дарках, так и в Пенхаллоу. Всем до последнего не терпится узнать, кому достанется старый кувшин Дарков. Каждый считает, что унаследовать кувшин должен именно он (или она). Кстати, Даркам всегда было не по нраву, что им владеет тетя Бекки. Она всего лишь Пенхаллоу. Кувшин должен принадлежать урожденному Дарку. Но старый Теодор Дарк в завещании четко указал, что оставляет его своей горячо любимой супруге, и с этим пришлось смириться. Она могла распоряжаться кувшином, как пожелает. А за все восемьдесят пять лет ее жизни никто ни разу не сумел предсказать, как тетя Бекки поступит в том или ином случае.

Дядюшка Пиппин забрался в свою так называемую двуколку, запряженную смирной белой кобылой, и поехал по узкой, тихой красной проселочной дороге, что вела из Индиан-Спринг в Бэй-Сильвер. На его маленьком морщинистом лице, поразительно напоминавшем печеное яблоко, играла довольная ухмылка и лукаво блестели ярко-синие, на удивление молодые глаза. Забавно будет наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Истинное удовольствие для того, кто не был в числе основных претендентов. Дядюшка Пиппин понимал, что у него самого нет никаких шансов получить кувшин. Он был в лучшем случае лишь четвертым кузеном, а если допустить то сомнительное происхождение, над которым насмехалась тетя Бекки…

– Сдается мне, старая леди собирается выкинуть что-нибудь эдакое, – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

Глава 2

Несмотря на отсутствие угощения, на «приеме» тети Бекки собрались все Дарки и все Пенхаллоу, кто по праву рождения, брака или усыновлению мог попасть туда. Даже старуха Кристиана Дарк, мучимая ревматизмом и много лет нигде не бывавшая, заставила зятя отвезти ее на телеге молочника через лес за Соснами.

Складные двери, разделявшие две комнаты тети Бекки, были распахнуты, гостиная заставлена стульями, а она сама с горящими глазами, как у кошки, готовилась принять гостей, сидя на большой старой кровати орехового дерева под обширным балдахином с пожелтевшей тюлью. Тетя Бекки спала на этой кровати с первого дня замужества и намеревалась в ней же и умереть. Несколько женщин клана давно положили глаз на старинную кровать, и каждая надеялась, что та достанется ей; однако сейчас никто даже помыслить не мог о чем-то, кроме кувшина.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что ей лень, не больно-то они этого и заслуживают. Посему гостей она принимала по-королевски, в старом, выцветшем красном свитере, плотно облегавшем ее дряблую шею, а седые волосы были закручены в тугой узел на макушке. Но кольцо с бриллиантом она все же надела и заставила возмущенную Амбросину слегка подрумянить ей щеки.

– В вашем возрасте это непристойно, – возражала накануне Амбросина.

– Пристойность – это скучно, – огрызнулась тетя Бекки. – Наши пути с ней давно разошлись. Делай, как тебе говорят, Амбросина Винкворт, и получишь награду. Не хватало еще, чтобы дядюшка Пиппин сказал: «У старушки когда-то был хороший цвет лица». Накладывай румяна как следует, погуще, Амбросина. Пусть не думают, что могут командовать мной, а наверняка так и было бы, застань они меня бледной и осунувшейся. Боже мой, Амбросина, как же я жду этого вечера! Последний раз в этой жизни смогу поразвлечься и не собираюсь лишать себя такого удовольствия, Амбросина. Все эти гарпии заявятся лишь для того, чтобы узнать, какой лакомый кусочек сумеют урвать. Ну они у меня и попляшут!

В последнем все Дарки и Пенхаллоу ничуть не сомневались, и каждый вновь прибывший подходил к кровати орехового дерева с мучительным тайным ожиданием, что тетя Бекки непременно спросит у него что-нибудь особенно неприятное. Дядюшка Пиппин приехал одним из первых, прихватив с собой несколько пачек любимой жевательной резинки, и выбрал стул возле раздвижных дверей – отсюда он мог видеть всех гостей и слышать все, что говорила тетя Бекки. Свою награду он уже получил.

– Ах, значит, это ты сжег свою жену, – обратилась тетя Бекки к Стэнтону Гранди, высокому худощавому чужаку, который давным-давно был женат на Робине Дарк и после ее смерти кремировал тело покойной. Клан ему этого так и не простил, но Стэнтон Гранди не отличался особой чувствительностью и лишь слабо улыбнулся в ответ на слова тети Бекки, которые счел попыткой пошутить.

– Столько суеты из-за какого-то кувшина, которому грош цена, – насмешливо заметил он, усаживаясь рядом с дядюшкой Пиппином.

Дядюшка Пиппин перекинул комок жевательной резинки за другую щеку и тут же придумал веселую ложь в защиту клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил тете Бекки за него сотню долларов, – сказал он, надеясь произвести впечатление.

Ему удалось, но, чтобы скрыть это, Стэнтон Гранди заметил, что он бы не дал за кувшин и десяти долларов.

– Тогда почему ты здесь? – требовательно спросил дядюшка Пиппин.

– Чтобы повеселиться, – холодно ответил мистер Гранди. – Подозреваю, этот кувшин всех поставит на уши.

От возмущения дядюшка Пиппин едва не проглотил жвачку. Какое право имел этот чужак, подозреваемый в том, что является последователем Сведенборга[1], кем бы ни был последний, развлекаться за счет причуд Дарков и эксцентричности Пенхаллоу? Для него самого, Пиппина Пенхаллоу, при рождении названного Александром, это было в порядке вещей. Он – член племени, пусть и сбоку припека. Но дядюшку Пиппина разозлило, что какой-то Гранди бог весть откуда пришел сюда именно за этим. Однако прежде чем он смог сурово осудить ужасного Гранди, его вниманием овладел другой гость.

– Ну что, больше никого не родила на дороге? – спросила тетя Бекки несчастную миссис Пол Дарк, чей сын явился в этот склонный к злословию мир в салоне «Форда» по дороге в больницу.

Дядюшка Пиппин тогда выразил всеобщее мнение по этому поводу, мрачно заявив: «Что-то пошло не так».

По комнате пронесся тихий смешок, и миссис Пол с пылающими щеками подошла к стулу. Но внимание уже переключилось с нее на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Ну-ну, явился взглянуть на Тору, да? Здесь она, здесь – вон там, позади Пиппина и этого Гранди.

Мюррей Дарк вальяжно подошел к стулу, размышляя над тем, что когда являешься частью такого клана, то обречен на собачью жизнь. Разумеется, он пришел взглянуть на Тору. Об этом знали все, в том числе и она сама. Мюррею было плевать на кувшин Дарков, он очень хотел ее увидеть, а такая возможность выпадала ему нечасто. Он любил Тору с того самого воскресенья, когда в церкви впервые увидел ее – невесту Кристофера Дарка, никчемного пьяницы Криса Дарка, перед чьими коварными чарами не устояла еще ни одна девушка. Все в клане знали о тайной страсти Мюррея, но к скандалу это не привело. Мюррей просто ждал, когда Крис отойдет в мир иной. Тогда он женился бы на Торе. Он был умным, успешным фермером и обладал безграничным терпением. Со временем он получит желаемое… хотя порой с некоторым беспокойством размышлял о том, сколько еще протянет этот дьявол Крис. У этой ветви Дарков чертовски крепкое здоровье. Они могли лет двадцать вести образ жизни, который любого другого свел бы в могилу за пять, и при этом прекрасно себя чувствовать. Крис уже лет десять умирал медленной смертью, и неясно было, сколько ему еще осталось.

– Купи себе какое-нибудь средство для волос, – посоветовала тетя Бекки Уильяму И. Пенхаллоу, который даже в младенчестве выглядел страшно серьезным и которого ни разу за всю жизнь не назвали Биллом. Он ненавидел тетю Бекки с тех пор, как она первой указала ему на намечавшуюся лысину.

– Дорогая, – обращаясь к миссис Перси Дарк, – как жаль, что ты не следила за цветом лица. У тебя была неплохая кожа, когда ты только приехала в Индиан-Спринг… Надо же, и ты здесь? – Эта реплика предназначалась миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Ну разумеется, я здесь, – резко ответила миссис Джим. – Я что же, на себя не похожа, раз у вас возникли сомнения?

– Давненько ты о моем существовании не вспоминала, – буркнула тетя Бекки. – Что ж, кувшин тащит в дом больше мусора, чем любая кошка.

– Ой, нужен мне ваш кувшин, – солгала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Только глупец стал бы лгать тете Бекки, которую пока еще ни разу не удалось провести. Впрочем, миссис Джим Трент жила в Трех Холмах, а никто из обитателей Трех Холмов умом не отличался.

– Закончил уже свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет подряд он говорил, что намерен написать историю клана, но по сей день так и не начал. «В таком деле, – объяснял он, – спешить не следует». Чем больше пройдет времени, тем полнее и интереснее будет история. Женщины, черт бы их побрал, вечно куда-то торопятся. Он с благодарностью уступил место возле кровати тети Бекки Палмеру Дарку, постоянно восхищавшемуся собственной женой.

– Все так же молода, верно? – лучезарно улыбаясь, спросил он тетю Бекки.

– Да… – согласилась она. – Есть смысл молодиться, когда начинаешь стареть… – И добавила в качестве финального аккорда: – Вижу, вдовий горб уже намечается… Давненько мы с тобой не виделись, Палмер. А ты совсем не изменился, разве что стал еще больше… Ну-ну, а вот и миссис Дензил Пенхаллоу. Прекрасно выглядишь. Мне часто рассказывали о пользе фруктовой диеты. Говорят, ты умяла все фрукты, которые присылали Дензилу, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что? Он их есть не мог. Не пропадать же им! – возразила миссис Дензил.

Она не позволит тете Бекки себя оскорблять, даже когда на кону кувшин.

Две вдовы пришли вместе: миссис Тойнби Дарк, носившая траур по последнему, третьему, мужу, и Вирджиния Пауэлл, чей супруг скончался восемь лет назад. Вирджиния была еще молода и весьма красива, но по-прежнему носила черное и, как известно, поклялась никогда больше не выходить замуж. Не то чтобы кто-то ей предлагал, как заметил дядюшка Пиппин.

После прохладного, вежливого приветствия тетя Бекки отпустила миссис Тойнби, бывало, та впадала в истерику, если чувствовала себя обиженной или уязвленной, а тетя Бекки не позволила бы кому бы то ни было украсть ее место в центре внимания на последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она без тычка не оставила.

– Твое сердце уже откопали?

Однажды в сентиментальном порыве Вирджиния заявила: «Мое сердце похоронено на кладбище Роуз-Ривер», – и тетя Бекки не давала ей об этом забыть.

– Джем еще остался? – ехидно спросила тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая как-то сварила черничное варенье из собранных на кладбище ягод.

Все были единодушны во мнении, что даже адвокат Том Пенхаллоу, виновный в присвоении денег клиентов, и то меньше позорит клан. Миссис Тит всегда считала, что родня к ней несправедлива. В тот год ягод было мало, а ей приходилось кормить пятерых мужчин, которые предпочитали джем маслу, а крупная, сочная черника, что росла в дальнем углу кладбища Бэй-Сильвер, пропадала зря. Там было очень мало могил; эта часть кладбища не считалась фешенебельной.

– Как поживает твоя тезка? – спросила тетя Бекки миссис Эмили Фрост.

Шестьдеся пять лет назад Кеннеди Пенхаллоу, получив от кузины Эмили от ворот поворот, в отместку назвал ее именем старую кобылу, страдавшую костным шпатом. Будучи много лет счастливо женат на Джулии Дарк, Кеннеди уже и думать об этом забыл, но Эмили Фрост, урожденная Пенхаллоу, не забыла и не простила.

– Привет, Маргарет. Напишешь об этом стихотворение? «Печальный грустный изнуренный поезд вдаль летит».

Тетя Бекки залилась хриплым смехом, а худое и чувственное лицо Маргарет Пенхаллоу мучительно покраснело, а ее большие и нежные серовато-голубые глаза тотчас наполнились слезами, поэтому она неверными шагами отошла к первому попавшемуся свободному стулу. Когда-то Маргарет пописывала ужасные стишки в газету Саммерсайда, но прекратила после того, как бессовестный печатник удалил знаки препинания, сотворив ту ужасную строчку, что навечно осталась в истории клана, и словно призрак, отказывавшийся упокоиться с миром, преследовала Маргарет. То и дело кто-нибудь цитировал ее с усмешкой или хохотом, отчего она никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже здесь, на смертном одре тети Бекки, ей это припомнили. Кто знает, возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая, инкрустированная ракушками шкатулка в ее сундуке могла кое-что об этом рассказать. Но в местной прессе они больше не появлялись, за что клан был бесконечно благодарен.

– Что с тобой, Пенни? Ты сегодня не такой красавец, каким обычно себя мнишь.

– Пчела в глаз ужалила, – уныло отозвался Пенникук Дарк.

Это был тучный, низкорослый человечек с кудрявой седой бородой и редеющими курчавыми волосами. Как обычно, он выглядел ухоженным, словно домашний кот. Он по-прежнему считал себя веселым молодым повесой, и ничто, кроме кувшина, не смогло бы заставить его появиться на публике при таких обстоятельствах. Конечно же, старая чертовка сочла необходимым привлечь всеобщее внимание к его глазу. Но он – самый старший из ее племянников. Несмотря на оплывший глаз, он намеревался отстаивать свое право на кувшин. Ему всегда казалось, что та ветвь семьи, к которой принадлежал он, несправедливо лишилась его два поколения назад. Взволнованный и раздраженный, он занял первый пустой стул, который попался ему на глаза, и, к своему ужасу, обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., в присутствии которой испытывал неподдельный страх с того самого дня, когда она спросила его, что делать, если у ребенка глисты. Как будто он, Пенникук Дарк, закоренелый холостяк, мог что-то знать о детях и глистах!

– Иди сядь в дальнем углу у двери, чтобы я не чувствовала запаха этих чертовых духов. Даже бедное старое ничтожество вроде меня имеет право на свежий воздух, – сказала тетя Бекки несчастной миссис Артемас Дарк, чьи предпочтения в выборе духов всегда раздражали тетю Бекки.

Миссис Артемас действительно несколько перебарщивала с ними, но сейчас большая часть представителей клана сочла, что тетя Бекки употребила чересчур крепкое словцо, особенно для женщины, находящейся на смертном одре. Дарки и Пенхаллоу гордились тем, что идут в ногу со временем, но они еще не так далеко зашли, чтобы поощрять грубость из уст женщин. Это все еще табу. Самое смешное, что тетя Бекки сама всегда порицала сквернословие и предполагалось, что особенно осуждала двоих родственников, злоупотреблявших этим: Тита Дарка, который не умел сдерживаться, и Утопленника Джона Пенхаллоу, который умел, но не хотел.

Появление миссис Альфеус Пенхаллоу с дочерью произвело сенсацию. Миссис Альфеус жила в Сент-Джоне, но, узнав о приеме у тети Бекки, спешно приехала в свой старый дом в Роуз-Ривер. Это была невероятно тучная женщина, наделенная прискорбной склонностью к ярким цветам в одежде и чересчур дорогим тканям. В юности она была необычайно стройна и красива, и тогда тетя Бекки ее не любила. Миссис Альфеус ожидала какого-нибудь язвительного замечания от тети Бекки и готовилась ответить на него улыбкой, поскольку очень хотела получить кувшин, а может, если судьба будет к ней благосклонна, еще и кровать орехового дерева в придачу. Но тетя Бекки, хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхаллоу стоит больше, чем вся ее туша, лишь снисходительно сказала:

– Гм! Все такая же холеная, – и перевела взгляд на Нэн Пенхаллоу, которую клан без устали обсуждал со дня ее приезда в Роуз-Ривер.

С придыханием шептали, что она носит брюки и курит папиросы. Все знали, что она выщипывает брови и надевает бриджи, когда ездит верхом или ходит на пешую прогулку, но с этим уже смирились даже в Роуз-Ривер. Тетя Бекки увидела перед собой долговязую девицу с узкими бедрами, стрижкой под пажа и варварски крупными кольцами в ушах. На фоне этого лоснящегося утонченного создания в модном черном шелковом платье все остальные девушки в комнате тут же стали казаться по-викториански старомодными. Но тетя Бекки сразу дала ей оценку.

– Значит, вот она какая, Ханна, – заметила она, инстинктивно найдя самое чувствительное место Нэн, которая предпочла бы, чтобы ее лучше ударили, чем назвали Ханной. – Так-так-так! – В восходящих тонах тети Бекки смешались презрение и жалость. – Насколько я понимаю, ты считаешь себя современной. Что ж, и в мое время были девицы, бегавшие за мальчишками. Только называлось это по-другому. Рот у тебя выглядит так, будто ты пила кровь, дорогуша. Но посмотри, что делает с нами время. Когда тебе стукнет сорок, будешь выглядеть в точности как… – Она жестом указала на «лишний багаж» миссис Альфеус.