- -
- 100%
- +
Это случилось летом. После одной из охот, когда подвыпившая компания его сородичей решила развлечься – устроить охоту на трех человеческих девушек. Они специально привезли их в Крельск, втайне от взрослых, и планировали выпустить в лес. Чтобы те убегали, как испуганные кролики, пока стая волков преследует их по пятам, наслаждаясь запахами страха и пота. Давид плохо помнил ту ночь. В его памяти осталось лишь алое марево крови, крики и треск костей, когда он сцепился с зачинщиками. Прежде они всегда оказывались сильнее него. Но не в тот раз. Тогда он позволил зверю, живущему внутри, взять над собой верх. Слился с животным, разорвал свою душу пополам, делясь ею с волком, который жаждал лишь одного: убивать. В ту ночь он впервые познал настоящую мощь. Она жила где-то в глубине его нутра, но теперь вырвалась наружу, требуя крови врагов. Давид справился с теми, кого волк считал врагом. Врагом стаи. Врагом безопасности. Он упивался хрустом костей, слабыми стонами, вонью ужаса. Четверо сильных оборотней с трудом оттащили его от искалеченных, едва дышащих тел. В глазах отца плескалась смесь паники и гордости.
А он думал лишь о том, чем все могло закончиться. Стая жива, пока о ней никто не знает. На протяжении сотен лет таких как он преследовали, пытали и вырезали. Он слышал от деда множество историй о кровавых расправах над волчьими семьями. Так сгинуло и предыдущее поселение. Деду потребовались десятилетия, чтобы собрать тех, кто раньше был стаей. Человек – это угроза. А убийство человека – самая большая глупость, какую только можно совершить. Людей не останавливал ужас перед оборотнями – они выворачивали пойманных наизнанку, чтобы найти спрятанную под кожей волчью шкуру. И если матерые могли хоть как-то спастись, то у молодняка не было ни единого шанса.
С детства Давид усвоил простую истину: люди ничего не должны о них знать.
В тот момент, когда он стоял над изувеченными подростками, вроде бы такими же, как и он сам, Давид ясно понял: он не допустит резни. И если для этого придется калечить глупых идиотов, то он согласен. Лучше отделаться малой кровью. Человек и волк, наконец, пришли к единству. Защищать.
С тех пор никто не смел назвать его слабаком. С ним перестали общаться. От каждого, кто оказывался рядом, разило страхом. Даже среди себе подобных он вызывал ужас. Но разве не этого они желали?! Сильного вожака, который мог постоять за себя, защитить свою стаю. Не сразу, но Давид понял, что так лучше. У него было столь необходимое одиночество, но теперь никто не смотрел на него с презрением.
И когда явился чужак, бросил вызов отцу и победил, Давид понял, что только он сможет отстоять стаю. Ему пришлось взять ответственность на себя. За будущее тех, кто когда-то считал его слабаком. Волки понимали силу, принимали ее, подчинялись ей. И Давид показал свою силу. Он еще никогда не чувствовал подобного слияния с волком. Это было не отдельное существо – это была часть его души, тела, разума. Они хотели одного и того же, действовали, как единое целое. Превращали гнев в мощь, злость – в скорость, отчаянье – в волю. Именно во время той схватки за власть, Давид наконец стал самим собой. После победы над чужаком его начали уважать. На него надеялись. Спрашивали его совета, интересовались его мнением. В конце концов все ему подчинились. Давид ухмыльнулся. Наверное радовались, что появился кто-то готовый взять на себя ответственность – ее просто переложили на его плечи. Но Давид был даже рад. Он управлял всем и всеми. Как кукловод, дергал за ниточки, получая все, что хотел. Но все равно не перестал любить одиночество.
Старый Крельск был особенным местом. Здесь зов древней крови ощущался особенно сильно. Здесь Давид чувствовал мощь – как будто не существовало никаких препятствий и преград, а он мог достичь всего, чего пожелает. Но в этот раз деревня встретила его напряженной тишиной. Прохладный вечерний воздух коснулся волос, кожи, и Давиду показалось, что он захлебывается соком голубики. Запах красок и извести окружил невидимой сетью. Проклятье! Она не могла быть здесь. Она не должна быть здесь! Невидимый сладковатый след ягод тянулся к логову вожака – высокому каменному дому, до сих пор цепляющемуся за жизнь. Давид не мог поверить, что Нейшина добралась и сюда. Она начинала его безумно раздражать. А волк почему-то восхищенно завыл. Зверь рвался бежать по следу, кружить у ног Анны, выпрашивая толику ее внимания. И какого хрена с ним происходит?! Стараясь взять верх над свихнувшимися инстинктами, он пошел к дому. Совсем осыпавшиеся каменные ступени, висящая на одной петле дверь, покачивающийся на ветру допотопный фонарь. Прошлое его диких предков жило именно здесь. Власть суеверий, страх перед неизвестным и сколько-нибудь отличающимся от привычного, древние обряды и ритуалы – старый Крельск был пропитан ими. Любое вторжение сюда воспринималось Давидом, как попытка осквернить и разрушить то, что было для его народа свято. Но и стае он не позволял ходить сюда – незачем тревожить мертвых и воскрешать память об ужасах, которые здесь творились. Раньше, и он, и его волк приходили в бешенство от одного упоминания о деревне. Но сейчас зверь предал его. Почему-то волку было важно, что Анна оказалась здесь. Волк хотел знать, нравится ли ей это место, чувствует ли она колдовство пропитанной кровью земли, слышит ли зов волчих обрядов. Давид понял, что еще немного, и он сойдет с ума. Его словно разрубили пополам. Одна часть его сущности, человеческая, жаждала выволочь Нейшину за ворота и поскорее забыть о ее существовании. Вторая, звериная, требовала немедленно бежать к ней, узнать ее вкус, запах, отыметь до потери сознания и назвать своей. Подавив готовое сорваться с языка ругательство, Давид поднялся на крыльцо. Если он не возьмет зверя под контроль, то окончательно свихнется. И неизвестно чем все это обернется. Аккуратно отворив сломанную дверь, он скользнул в прохладное нутро дома. По шершавым стенам ползли тени, во все стороны гулял душистый сквозняк. Опять вино из голубики? Здесь-то оно откуда?! Потянув носом воздух, Давид нечаянно впустил в себя аромат женщины. Это было самое невероятное, чем он когда-либо дышал. Вечером все ощущалось иначе – не так, как утром. Свежий холодный ветер нес запах без посторонних и чужеродных примесей – только Анна и больше никого. Давид вдруг понял, что если бы учуял сейчас рядом с ней еще и Артура, то разорвал бы в клочья обоих. Нет, он точно сходит с ума.
Не нарушая тишины, Давид шел по душистому следу. Он даже не удивился, когда понял, где находилась Нейшина – в комнате Восьми Лун. Никто – ни оборотни, ни люди – не могли долго находиться в подобных местах. Но Анна не то, что не чувствовала дискомфорта – она, похоже, собиралась надолго обосноваться в доме Ведающей тайны. Ее бабка не могла просидеть там и часа. Более сильные и выносливые сородичи Давида с трудом выдерживали сутки. Обитель Ведающей тайны обходили стороной. Давиду, как самому сильному волку в стае, удавалось сопротивляться воздействию древней магии чуть дольше остальных. Но даже он не мог долго вынести тягучего дурмана, которым дома мертвых шаманок опутывали своих пленников. Анна же… Анна прожила в доме месяц, если, конечно, не бегала по ночам в кровать Артура. И она зачем-то пришла сюда.
Давид замер в проеме. Подогнув ноги под себя, Анна сидела на старом деревянном стуле. Лопатки выступали наружу и казались сложенными за спиной крыльями. Судя по плавным движениям рук, она рисовала. Но не так, как в лесу, когда он случайно учуял ее. Теперь в ней чувствовалась какая-то мечтательность. Хрупкая, ничем не защищенная нежность. Волк внутри благоговейно замер, а человек вдруг понял, что не сможет ее выгнать. Просто не получится. Может потому что сидя здесь, она была на своем месте. Или из-за того, что ее аромат будоражил в нем неизведанные чувства. А может еще по тысяче разных причин, в которых Давид не желал разбираться. Он просто принял эту истину. Он сможет сделать с Анной сотню разных вещей, но не выгнать.
Словно ощутив его присутствие, она застыла. Напряженная спина окаменела, а в следующую секунду Анна обернулась. Сначала на ее лице отразилось удивление – как будто она не ожидала, что сюда кто-то явится. Но потом, когда она его узнала, глаза наполнились ненавистью. Ее взгляд почему-то опять метнулся к его ладоням. Что, к чертовой матери, она пытается найти на его руках?! Словно подслушав его мысли, Нейшина снова посмотрела на него. На лице читались одновременно разочарование и облегчение. Горло завибрировало от тихого рыка, рвущегося наружу. Они продолжали молча смотреть друг на друга. Краем глаза Давид заметил пыльную бутылку из черного стекла. Конечно… Вино из чертовой голубики. Даже сквозь закупоренную пробку до него долетал запах. На старом исцарапанном комоде, который Анна приспособила под стол были разбросаны мелки, карандаши, тюбики с красками и даже палитра. В глубокой глиняной тарелке лежали грязные кисточки.
Она не просто чувствовала себя хорошо в доме Ведающей тайны, она еще и рисовала здесь! Вернулось раздражение. Злость. На всю ситуацию, на проблемы, на Анну и на то, что ему так сильно нравится ее запах. Охренеть можно! Да это даже не ее аромат. Краски, вино и гребаная известь. Может с ним что-то не так? Не желая разбираться в том сумбуре, который сейчас творился в голове, Давид прервал молчание:
– Никто не объяснил, что приходить сюда запрещено?
Анна прищурилась. Ее волосы были собраны в высокий хвост и перекинуты через плечо. Давид видел плавный изгиб ее шеи. От того, какие желания возникли, едва он туда посмотрел, захотелось вонзить во что-нибудь когти. Анна сильнее развернулась к нему:
– А что ты тогда тут делаешь? Пришел туда, где нельзя бывать. Как не стыдно…
Она откровенно над ним смеялась. Но больше всего выводило из себя то, что лицо Анны оставалось невозмутимым. Давид шагнул чуть ближе:
– Я не шучу.
Она развернулась к нему, угрожающе прищурив глаза:
– Я тоже.
Давид едва не расхохотался. Она пыталась выстоять против него. Пыталась… Его взгляд скользнул по тонким рукам. Вокруг хрупкого запястья была повязана темно-зеленая лента, концы которой она сжимала пальцами и ласково потирала, то ли, чтобы унять волнение, то ли просто автоматически. От ярости перед глазами потемнело. Он узнал бы свою ленту даже в темноте! Давид подскочил к Анне, схватил ее за руку и, резко дернув, стащил со стула. Она вскрикнула и, не удержавшись на ногах, врезалась в его грудь. Тело прошибло током. Как будто сквозь него пустили электрический разряд и одновременно облили водой. Давид не смог сдержать дрожь.
– Пусти меня!
Она вырывалась, а Давид сжимал тонкое запястье, чувствуя под пальцами прохладный шелк ленты.
– Это не твое. – Он старался сорвать полоску ткани, но Анна отчаянно дергалась.
Ее тело прижималось к его, доводя до умопомрачения. Волк свихнулся, выл и рычал – хотел тереться об Анну, впиться зубами в изгиб шеи и оставить свою метку. Чтобы каждый самец в стае знал, кому она принадлежит. Аромат винограда и красок заполнил мозг. Перед глазами клубился туман. Пальцы запутались в концах ленты, и он сделал единственное, что было правильно. Ладонью надавил на спину и прижал Анну к себе так крепко, что почувствовал ее нежную грудь. Она тихо вскрикнула, уперлась руками в его плечи. Да… Да, пусть прикасается к нему. Пусть трогает. Пусть даже отталкивает. А он представит, что она обнимает. По собственной воле.
Лента напрочь скрепила их пальцы, завязавшись тугими узлами. Волк хотел оставаться сцепленным с Анной, соединенным с ней любыми путами. А Давид хотел… Он потянулся к ее губам. Алым, как будто измазанным в крови. Вот чего он хотел. Узнать вкус. Сначала ее рта. Потом и ее самой. Он впился в мягкие губы, врываясь языком грубо и быстро. Ее рот был горячим… Совершенным. Влажное дыхание поработило Давида. Он упивался вкусом Анны. Нежностью ее языка, тихим стоном, безуспешным сопротивлением. Все было идеально. Как может быть только во сне.
Аромат ее гнева ударил в ноздри. Анна отчаянно сопротивлялась. Она пыталась его оттолкнуть, под ее пальцами трещала ткань рубашки. А Давид врал себе, что это от страсти, что она тоже одержима желанием. Он толкнул Анну к комоду, за которым она работала. В первый раз он возьмет ее именно так: на ее же собственных рисунках. Резкая боль пронзила висок, и Давид резко отстранился. Что бы ни случилось, он должен защитить ее… Горячая кровь потекла по щеке. Давид покачнулся – перед глазами на секунду мелькнула темнота. Но волчья кровь брала свое. Пока рана затягивалась, он пытался понять, откуда пришла опасность. Но перед ним стояла лишь Анна. Она тяжело дышала, опутывая его своим ароматом. В ладони, той, которая была недавно скреплена с его, была зажата глиняная плашка с отколотым краем.
Она ударила его… Волк завыл, чувствуя себя преданным. Давид понимал его. Ощущение было такое, словно между лопаток вогнали нож.
Он взял себя в руки, не позволяя мыслям пробраться в заполненный темнотой мозг. Голос прозвучал хрипло и тихо:
– Собирайся, я отвезу тебя домой. Ночью здесь бывает опасно.
Давид сделал шаг назад, на что-то наступив. Под подошвами туфель перекатывались из стороны в сторону грязные кисточки.
***
Аня чувствовала себя лунатиком. Она вроде бы и проснулась, но все же до сих пор пребывала во сне. В том старом, самом первом увиденном здесь. Она точно так же сидела в машине, мчащейся на невероятной скорости по темной ровной дороге. Только тогда водителем был Виктор, а сейчас – странный и пугающий незнакомец. Давид Озеров. Артур рассказал ей о нем. Аня подавила истерический смешок. Она представляла себе низкорослого пухлого мужичка, трясущегося над молодой красивой женой, вечно потеющего и пытающегося скрыть раннюю лысину. Тот, кто ворвался утром к ней в дом, был наглым мудаком, привыкшим к тому, что весь мир вращается вокруг него. Аня чуть повернула голову, чтобы видеть его профиль. Художница в ней признавала, что он очень красивый мужчина. Крупный прямой нос, упрямый, выступающий вперед подбородок, прямой, четко очерченный рот. Смуглая кожа покрыта колючей щетиной, которая исцарапала ей лицо. Он был полностью сосредоточен на дороге. Брови нахмурены. Ветер треплет темную, чуть длинноватую челку. Никаким «начальником колхоза» он не был. По словам Артура, Давид являлся наследником огромного бизнеса. К тому же ему принадлежало несколько земельных участков в Крельске. Поэтому он вполне мог называть себя хозяином деревни. Самоуверенная грубиянка Юля оказалась его сестрой. В их родстве сомневаться не приходилось. И дело не только во внешнем сходстве. Наглость и чувство превосходства над остальными были, наверное, их семейными чертами. Но в самоуверенности Давид заткнул сестру за пояс. Самодовольная наглая ухмылка, кривившая его губы утром, вызывала в Ане лишь одно желание: со всей силы врезать ему по зубам. Она не помнила, чтобы когда-либо испытывала подобные эмоции. Аня боялась насилия и презирала людей, которые до него опускались. А в результате сама ударила его. Пятна засохшей крови на воротнике когда-то идеально белой рубашки заставляли ее испытывать жгучее чувство стыда. Жар прилил к щекам, и Аня прокляла собственную неспособность скрывать чувства. Она хотела забыть о том, что случилось в заброшенной деревне. Но попытки одержать верх над разумом оказались такими же жалкими, как и она сама. Никто после Виктора не целовал ее – никто даже не предпринимал попыток это сделать. Аня смирилась с мыслью, что непривлекательна для мужчин. Может ее предназначение вовсе не в создании семьи, а в чем-то другом? Она с завистью смотрела на обнимающиеся парочки и делала вид, что ей все равно. Погрузившись в работу, Аня переставала чувствовать себя одинокой и никому не нужной. Но появление Давида разрушило иллюзию, которую она создала. Он целовал ее так, что сердце разрывалось на части. Аня не понимала, зачем он это сделал. Хотел напугать? Или пытался выместить на ней свой гнев? А может, это был своеобразный способ наказания за то, что пришла туда, куда «не следовало»? Аня терялась в догадках. Несмотря на отвращение, которое испытывала к нему, в душе теплилась надежда: он поцеловал, потому что она ему понравилась. И если бы она его не остановила, неизвестно, чем все это кончилось. Все получилось случайно… Она пыталась сопротивляться, пыталась убедить себя, что его прикосновения ей противны. Но от того, как он прижимал ее к себе, как мучил ее губы, между ног становилось влажно. В его поцелуе было все: и страсть, и грубость, и опаляющий жар. Когда язык ритмично врывался в ее рот, Ане казалось, что он входит в нее горячим членом, заставляя кричать от растягивающей боли и желания большего. Она с готовностью раздвинула колени, ища ладонями опору на комоде. И если бы в тот момент ей не попалась плошка, приспособленная под кисточки, скорее всего она позволила бы ему все. Она собрала последние силы и ударила его. Когда он отстранился, сердце перестало стучать. Как будто его вырвали. Аня никогда не ощущала подобной пытки. Во взгляде Давида мелькнуло что-то необъяснимое – как будто своим поступком она предала его, причинила не физическую боль, а более глубокую, душевную.
Аня прижала к груди сумку с собранными в спешке принадлежностями и папку с рисунками, чувствуя, как в животе болезненно пульсирует сдерживаемое возбуждение. Помимо воли она перевела взгляд на его руку, лежащую на рычаге переключения скоростей. Ни на одной из его ладоней не было шрамов. Но Аня упорно изучала длинные пальцы, покрытые короткими волосками. Она не понимала, зачем продолжает смотреть. Он ее унизил. Обидел. Намекнул на связь с Артуром, оскорбил и его. Козел!
– Что ты пытаешься рассмотреть?
Аня вздрогнула от низкого, похожего на рык голоса. Она заглянула в его необычные глаза. Они были светло-карего, почти желтого цвета. Давид медленно и как будто тяжело дышал. Аня пожала плечами и отвернулась к окну, всматриваясь в темную лесную чащу.
– Я задал вопрос.
Аня не удержалась и все-таки повернулась к Давиду. Он смотрел на дорогу. Она вновь пожала плечами:
– И что?
Он дернул головой, впиваясь в нее злобным колючим взглядом. Глаза опасно сверкнули, отражая свет. А может, ей просто показалось… Он остановил машину, резко затормозив. И Аня впервые по-настоящему испугалась: сейчас он выбросит ее прямо в жуткий лес, как было во сне. Давид навис над ней, упираясь одной рукой в дверь автомобиля. Ее окружили жар его тела и невообразимый мужской аромат. Аня не удержалась и вдохнула. Он пах лесом – его свежестью и дикой свободой. Мхом, золой и кровью. Ее взгляд испуганно метнулся: на виске темнела рана, которую она же и нанесла. Давид тяжело вздохнул, рассматривая ее так же пристально, как и она его:
– В Крельске действуют определенные правила.
Несмотря на страх, который он в ней вызывал, Аня нашла в себе силы иронично вставить:
– И кто же их установил? Не ты ли?
Улыбка, появившаяся на его губах, была жуткой и красивой одновременно. Пряди черных волос упали на лоб, скрывая необычные глаза. Ане показалось, что за ней из темноты и переплетения ветвей следит звериный взгляд. После первой ночи в Крельске она загадала, что предназначенным ей человеком будет тот, кто спас ее из оврага. Тот, на руке которого белел шрам. Тот, кто следил за ней из темноты страшным взглядом. Давид казался воплощением мужчины, которого она себе придумала. Внешне. Потому что внутри он был насквозь прогнившим. Конечно, он мог позволить себе быть самовлюбленным и самоуверенным. Конечно, он вправе был ожидать, что за деньги окружающие будут готовы исполнять любые его прихоти. Конечно, он считал себя хозяином всего и вся. Но это не делало его особенным. Он был мерзким, наглым, отвратительным монстром. И на его руках, наверняка никогда не знавших тяжелой работы, не было никаких шрамов.
Артур спасал людей. А Давид? Что важного в жизни делал он? Превращал существование таких, как она – без денег и связей, в ад? И все же ее потянуло к нему. И от этого, Аня испытывала к самой себе отвращение. Только сегодня утром он бесцеремонно вторгся в ее дом. А казалось, что с того момента прошли десятки лет.
Целую вечность он всматривался в ее лицо, а затем наклонился ещё ниже и… Понюхал шею? Аня вздрогнула. В груди зародилось странное тепло. Тяжелой волной оно упало в живот, заставляя нутро сжиматься в предвкушении. Омерзение. Единственное, что она должна к нему испытывать – омерзение. Но Аня всегда была слишком слабой, неспособной держать удар. Она позволила себе вдохнуть невероятный аромат его парфюма. Его голос, тихий, вкрадчивый и от того, угрожающий, посылал мурашки по ее телу:
– Да, я. – Снова улыбка искривила ровные губы. – Я устанавливаю правила. Я наказываю за их нарушение. Я решаю, кто может здесь находиться, а кого выбросят за ворота.
Аня все же взяла себя в руки. Как бы сильно он ее не привлекал, он был всего лишь богатой сволочью. Той же ошибки, что совершила с Виктором, она не повторит – не позволит красивой оболочке задурить ей мозги.
– Этот дом принадлежит мне. Ни ты, ни твоя сестра не выгоните меня отсюда.
Он снова улыбнулся. На этот раз мягко, почти ласково:
– С чего ты взяла, что я хочу тебя выгнать?
Его ноздри раздувались, как будто он едва сдерживал гнев, но губы изгибались в пугающей улыбке, больше похожей на звериный оскал:
– Где лента?
Аня нахмурилась. Сердце застучало быстрее. Какого черта он прицепился к ленте? В бабушкином доме висел десяток таких же.
– Я могу вынести тебе все ленты из дома. Выбирай любую, если так нравятся. – Аня ухмыльнулась.
Зачем она его провоцирует, если знает, что заведомо слабее. Давид наклонился еще ниже. Теперь его горячее дыхание овевало ее лицо:
– Где та лента? – Он выделил голосом «та», ясно давая понять, о какой именно ленте идет речь.
Аня и сама не знала, чем лента, найденная в старом поселении ее привлекает. Она была достаточно длинной, чтобы походить на ленту из ее сна. Внезапно отрез темного шелка стал для нее слишком важным. Она считала ленту своей.
– Выбросила.
Ей показалось, или Давид тихо зарычал? Кажется, его глаза сверкнули в темноте.
– Не ври мне.
Он ведь не мог на самом деле знать, что она врет? Или мог? Аня в очередной раз пожала плечами.
– Это всего лишь кусок ткани. Чем он так важен?
– Где она?
Аня сжалась на сидении. Он подавлял. Его взгляд обладал странным воздействием. Когда на нее смотрел Артур, Ане казалось, что она тонет. Но когда смотрел Давид, она чувствовала, как в груди расцветает странная дикая потребность угождать ему. Делать все, что ни попросит, лишь бы он был доволен. Прямо сейчас ей хотелось покорно опустить голову, словно она была рабыней у властного господина, и выслушивать его приказания. Она свихнувшаяся дура! Отчаялась найти нормального мужика, создать семью и готова вцепиться в первого встречного.
Изо всех сил сопротивляясь опасной силе его взгляда Аня заставила себя выпрямиться. Грудь коснулась его вытянутой руки, а лицо оказалось слишком близко к его лицу. Но она проигнорировала буйную реакцию тела и вздернула подбородок – пусть катится к чертям со своими необычными глазами и самомнением. Если понадобится, она ударит его еще раз! Покалечит придурка без зазрения совести. Она посмотрела на рану у виска. Странно, но под коркой запекшейся крови не было видно каких-нибудь значительных повреждений.
– Я слышала, что последствиями сильного удара могут быть навязчивые идеи. Ты бы голову проверил, а не о лентах беспокоился.
Он наклонился еще ниже – Аня ощутила мимолетное касание его губ. Настолько быстро, что казалось галлюцинацией. Но оно возбудило ее гораздо сильнее грубого настойчивого поцелуя. В животе скрутился тугой узел боли и предвкушения. Ноздри Давида раздулись. Раздался тихий щелчок, и его хриплый голос едва слышно пророкотал:
– Приехали…
Аня поняла, что он открыл дверь. Путаясь в собственных ногах, она пыталась выбраться из машины, одной рукой удерживая сумку, а другой цепляясь за ручку. Ноги дрожали. Но она упорно старалась делать вид, что все нормально. Спрыгнув на землю с подножки, Аня полной грудью вдохнула холодный июньский воздух. Хлопнув дверцей, она устремилась к дому. Аня заставляла себя не ускорять шаг и идти как ни в чем не бывало. Но тишина за спиной сбивала с толку и нервировала. Почему он не уезжает? Чего ждет? Аня вытащила связку ключей и дрожащей рукой вставила нужный в замочную скважину. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не обернуться. Скрипнула дверь, и Аня нырнула в дом, который казался сейчас единственной защитой от странного мужчины, появившегося на ее пороге утром. И от ее собственных пугающих желаний. Аня прислонилась к двери, боясь даже двигаться. Когда же он уедет? Наконец, снаружи раздалось едва слышное урчание мотора. Аня не удержалась и метнулась к окну. Фары загорелись ярким алым светом. Массивный автомобиль, о стоимости которого Аня даже боялась думать, мягко покатил к выезду из Крельска. Он был похож на жуткого лесного монстра, живущего в темной чаще и питающегося кровью глупых путников. Аня потрясла головой, чувствуя жгучее желание выплеснуть на бумагу разрывающие мозг фантазии. Прямо сейчас! Она метнулась к оставленной на полу сумке. Папка с бумагой и рисунками… Аня точно помнила, что держала ее в руках. Черт! Черт! Черт! Она ведь не могла оставить ее в машине Давида?! Проклятье! Аня пыталась вспомнить, какие именно работы лежали в папке. Вроде бы ничего особенного. Но кое-что она собиралась использовать в оформлении новой книги, а некоторые наработки нужны были для росписи стен. Придется думать, как вернуть папку. Может, попросить Артура? Вроде бы они с Давидом давно знакомы. Аня осмотрелась. Странно. Обычно в это время Артур был либо в башне, либо заходил к ней. Но окно его спальни оставалось темным – Ане хорошо было видно пристройку из кухни. В доме тоже было пусто. Он вообще себя странно вел после визита Давида. За месяц она успела неплохо изучить Артура. Она надеялась, что они даже поладили. Артур излучал уверенность и спокойствие. Обладал отличным чувством юмора, всегда готов был помочь. Истинный врач. Но стоило Давиду уйти, как Артур превратился в незнакомца. Он почти сразу же исчез, скрывшись в амбулатории. Аня думала спросить всегда ли Давид ведет себя подобным образом, но провела весь день в одиночестве, заканчивая покраску стен. Визит «начальника колхоза» выбил Аню из колеи – она безуспешно ломала голову, пытаясь понять, чем вызвано его поведение. В конце концов ей надоело гадать, каким образом она успела провиниться перед незнакомым, по сути, человеком. Аня собралась и отправилась в старую деревеньку. Забытое поселение она обнаружила недавно и совершенно случайно. В Крельске Аня завела привычку: вставать еще до восхода солнца и отправляться в лес. Во время одной из прогулок она заблудилась. Долго плутала, пытаясь найти знакомые места и проклиная собственную самонадеянность, из-за которой не взяла телефон. Уже отчаявшись отыскать тропу, которая вела к дому, Аня обессиленно опустилась на землю и закрыла глаза. А когда открыла, увидела то, что было у нее буквально перед носом. Высокий клен с едва-едва заметными почками тянул голые черные ветви в небо. Что-то в дереве было неправильным, но Аня никак не могла понять что. Как завороженная она смотрела и не могла отвести взгляд. Место, которое она готова была проклясть, вдруг преобразилось. В темных стволах, в прошлогодней догнивающей листве, в холодных камнях – во всем была красота. Древняя первобытная красота. Ветер скользил по щекам, но Аня почему-то не чувствовала холода. От резких порывов ветви клена клонились из стороны в сторону, а среди них все время что-то мельтешило. Как помехи в старом телевизоре. Или в фильме ужасов. Посмеявшись над своими страхами, Аня поднялась с колен и подошла ближе к клену. Запрокинув голову, она пыталась рассмотреть странные «помехи». Это оказались металлические проволоки, согнутые в форме полумесяцев. Оставшиеся концы были скручены в причудливые спирали – от этого блестящие безделушки казались филигранными произведениями искусства. Подвешенные на грубые плотные нитки, они являлись естественной частью дерева, как ветви, почки и листья. Аня была заворожена. Все, что она встречала в Крельске, было чудным, отчасти даже нелепым. Странные символы, подвески, ленты. Но все же Аня чувствовала необъяснимую связь с деревней. Как будто всю жизнь она стремилась именно сюда. Как будто она должна была быть здесь.