В капкане у зверя

Рассматривая старый клен, Аня уже знала, что обязательно вернется к нему и нарисует. Внезапно раздавшееся воронье карканье заставило ее повернуть голову вправо. Так Аня впервые увидела забытую деревеньку. За черно-коричневой преградой стволов, ветвей и редких голубоватых елей виднелись печные трубы и прогнившие крыши. Она пошла, не раздумывая, не испытывая ни страха, ни сомнений, просто зная, что нужно туда идти. Деревня казалась очень старой. Судя по некоторым избам, ей было лет двести, не меньше. Но один дом выделялся из всех – высокий кирпичный, он стоял поодаль от остальных и манил Аню своим одиночеством. Конечно, она вошла. Ей никогда не забыть, с какой радостью скрипели старые доски, приветствуя каждый шаг. А запах сырого дерева и залетевшей с осени листвы!.. Старый плющ, перебравшийся через разбитые окна в комнаты. Аня даже не удивилась, когда обнаружила в одной свисающие с потолка амулеты и старые ленты. Восемь металлических дисков выглядели гораздо более древними, чем те, которые она нашла в доме бабушки. Грубоватая работа кузнеца, скапливающиеся десятилетиями пыль и грязь придали им совершенно иную красоту и очарование. А несколько выцветших и истончившихся лент казались не просто кусочками ткани. Аня чувствовала: каждый из них хранит свою особенную историю. Но одна лента выделялась. Она была длинной и тонкой, темно-зеленой. И еще не утратила яркости красок. И она точь-в-точь походила на ленту из ее сна.

Аня не знала, что заставило ее именно сегодня снять кусочек шелка. После знакомства с Давидом она чувствовала бурлящий внутри гнев, который требовал выхода. Как только Артур оставил ее наедине со своими мыслями и страхами, Аня, не долго думая, собрала сумку и отправилась в старую деревеньку. Поддавшись порыву, она влезла на стул и с трудом отвязав ленту, сняла ее, чтобы затем обмотать вокруг запястья. Странные чувства, нахлынувшие на нее в тот момент, немного улеглись, но не исчезли совсем. Едва гладкий шелк коснулся кожи, она вдруг ощутила силу. Как будто ей было подвластно все на свете, и не существовало никаких преград. Но самое странное то, что Аня не чувствовала больше того сумасшедшего одиночества, от которого хотелось волком выть. Словно у нее был кто-то близкий и родной, кому можно довериться и кто невидимой защитой стоял за ее спиной. Наверное, это чувство было абсолютно глупым, потому что единственный, кого она обнаружила позади, был злой как черт Давид. Ее накрыло удушающей волной разочарования и обиды. Ну почему, почему она не имеет права даже на мечту?! Почему обязательно должен был явиться самый неподходящий на свете человек, чтобы все разрушить и растоптать? А затем еще и поцеловать ее так, что ей теперь будут сниться его поцелуи и все, чего она себя добровольно лишила. Идиотка! Еще и папку в его машине оставила. Нужно придумать, как ее вернуть. Вряд ли он решит проявить жест доброй воли и отдать ей работы. Скорее всего выбросит, даже не заглянув внутрь. Аня начала перебирать в памяти, какие именно эскизы там лежали. Ох, лучше бы он и не заглядывал.

***

Затаив от предвкушения дыхание, Давид открыл потрепанную папку с рисунками. Он и сам не знал, как смог так долго терпеть. Как только Анна вышла из его машины, он увидел завалившуюся между сидениями картонную обложку. Он надеялся, что Анна не вспомнит о забытых рисунках. Можно было уехать сразу же, но Давид не мог себя заставить. Не отрываясь, он следил, как она подходит к дому, как открывает дверь и скрывается за каменными стенами. Внутри все горело. Со странным чувством Давид ожидал, что ее встретит Артур. Но в темных прямоугольниках окон никого не увидел. Давид не слышал ни голоса врача, ни его шагов. Только после этого он уехал. Едва не пробив педалью пол, надавил на газ с такой силой, словно от этого зависела его жизнь. Но возвращать опомнившейся художнице ее мазню он не собирался.

И вот теперь, подрагивающими от нетерпения пальцами, едва ли не разрывал на части пухлую папку. Он не разбирался в живописи и не понимал ее. Знакомые ему художники в большинстве своем были либо наркоманами, либо ленивыми бездарями, предпочитая ныть о своей непонятой гениальности вместо того, чтобы идти и пахать. Давид упорно игнорировал все благотворительные выставки очередной бессмысленной мазни, которые обожала мать. Но в Аниных работах было что-то… Завораживающее. С плотных листов шероховатой бумаги на него смотрел огромный волк с яркими, как две полных луны, желтыми глазами. Рядом с ним сидела крошечная фигурка. Все остальное пространство занимали деревья. Давид долго всматривался в темный густой лес прежде чем понял, что на ветви каждого повязана черная или зеленая лента. На следующей картине лежала окровавленная девушка. Ветви высокого дерева, как человеческие руки, тянулись к ней и обвивали безжизненное тело. Еще на одном листе Анна нарисовала чашу с площади Луны. С темного неба опускался снег. А в чаше ярко горел огонь. Давида прошиб озноб. Она ведь не могла знать, что раньше, до смерти последней Ведающей тайны, они действительно зажигали в чашах огонь?! Если только ей никто не рассказал. Но в то, что кто-то из стаи мог нарушить запрет, Давид не верил. В конце концов, Анна достаточно умна, чтобы понять, для чего могли быть использованы чаши. В этом нет ничего необычного. Просто сохранившиеся древности. Давид отложил рисунок и взял следующий. Волк тут же дико зарычал, скаля пасть. Давид не смог сдержать рвущиеся наружу когти. Вот же шлюха! Он был прав с самого начала. В размытых очертаниях безошибочно угадывалась кухня. Расслабившись, на стуле сидел полуобнаженный Артур. Его уставший довольный взгляд буквально кричал, что недавно между ними был секс. Продажная девка с такой тщательностью прорисовала каждый мускул на теле врача, что изображение больше походило на фотографию. Снова рыкнув, Давид разорвал рисунок в мелкие клочья.