Говор камней. Ирод (сборник)

VII

В это тревожное для Иудеи время совершилось событие, имевшее мировые последствия. В Риме, в присутствии всего сената, к подножию статуи великого Помпея пала гениальная голова того, кто дал корону фараонов Клеопатре, а Ироду очистил путь к короне царства Иудейского; пораженный мечами друзей и недругов, Цезарь не успел совершить своего последнего подвига – отмстить парфянам за смерть своего бывшего друга Красса, которому свирепые азиаты, за его жадность к золоту, этим золотом залили ненасытную глотку. Главные убийцы Цезаря, Брут и Кассий, с разрешения сената поделили между собою азиатский Восток, причем Кассий сделался владыкою Сирии и Палестины, а всю западную половину обширной Римской империи стали ожесточенно делить между собою всемогущий, после Цезаря, Антоний и юный внук Цезаря, хитрый, осторожный, как старик, вкрадчивый до подлости мальчик, перехитривший всех стариков, крутолобый школьник Октавиан. Страшная междоусобная война охватила мировую державу Вечного города. На войну нужны были деньги, и Кассий немилосердно стал грабить подчиненные ему провинции. Города и целые области стонали от его разбойничьих налогов. Когда приближенные докладывали этому тупому тирану, что народы его провинции совсем разорены им, он только нагло улыбался.

– Я оставил им солнечное сияние, – говорил он. – Чего же им больше?

Очередь грабить дошла и до иудеев. На них наложена была контрибуция в семьсот талантов[16] – это около полутора миллионов рублей. Ловкий и догадливый не менее крутолобого школьника Октавиана, Ирод понял всю важность минуты, и пока Фазаель и Малих, понукаемые угрозами Антипатра, из всех сил выбивались, чтобы собрать наложенную на иудеев подать, он уже успел все это содрать со своей Галилеи и лично представил Кассию свою долю, сто талантов.

Мало того, когда вслед за ним вспыхнула великая война между восточною и западною половинами Римской державы, во главе которых стояли: первой – Брут и Кассий, убийцы Цезаря, второй – мстители его великой тени, Антоний и крутолобый юноша Октавиан, Ирод с таким искусством играл свою роль, что очарованные им Брут и Кассий, угадывая в нем крупные таланты и воина и администратора, немедленно доверили ему начальство над сильными отрядами конницы и пехоты, и, кроме того, Кассий обещал даже, по окончании войны, поставить его царем над Иудеей.

Об этом обещании проведал Малих. Страстный по натуре, горячий иудейский патриот, Малих состоял начальником иерусалимского гарнизона и, видя преобладание в стране семейства всемогущего идумея, давно питал глубокую ненависть к Антипатру и его сыновьям, в особенности к даровитому и счастливому Ироду. Теперь же, проведав, что последнего ожидает царский венец, Малих решил в душе извести все семейство Антипатра, а потом, пользуясь слабостью и бездарностью Гиркана, самому захватить венец Давида и Соломона.

Но как извести такую силу, которая в состоянии уничтожить его самого? Открытая борьба невозможна. Это значит сдвинуть с места Елеонскую гору. Надо извести ненавистных идумеев хитростью, ловушкой, как изводят иногда львов заиорданской пустыни, сильной отравой, добываемой в каменистой Аравии. Пузырек с такой отравой доставила ему когда-то одна старая арабка, сына которой он освободил из темницы.

Случай для приведения в исполнение преступного замысла представился скоро. По случаю возвращения Антипатра из Тира, куда он отвозил подать, собранную с Иудеи для Кассия, Гиркан давал в своем дворце обед в честь Антипатра. Для Малиха это было на руку; пусть старый идумей подохнет на глазах первосвященника, у него во дворце… И Антипатр подохнет, и… старый Гиркан в подозрении… А он, Малих, чист как солнце.

Малих знал, что главный виночерпий Гиркана, Рамех, тоже ненавидит идумеев. Он и обратился к Рамеху. Он заговорил о самом больном месте двора Гиркана, о том, что идумей захватили всю власть в свои руки и скоро захватят и дворец.

– Уже дело к тому идет, – добавил лукавый иудей.

– Как? – удивился и испугался Рамех.

– Так! Ирод думает взять себе в жены Мариамму, а Аристовула отправят в Рим заложником, да там и порешат с ним. На этом обеде и состоится сватовство Мариаммы.

– Но ведь она еще крошка, – возразил Рамех, – ей всего десять лет. Она еще играет в куклы.

– Это ничего, добрый Рамех, девочки от кукол прямо переходят к собственным детям – те же куклы. Теперь пока состоится обручение, а года через два-три и брак.

– Но как же так? Ирод уже женат на такой же, как сам, идумейке Дориде, и у них уже есть сынишка Антипатр?

– Что ж, закон не запрещает иудею иметь две или три жены, а идумею и подавно, – сказал Малих.

Рамех был поражен. Ему особенно жаль было и противно думать, что общая любимица, крошка Мариамма, достанется кровожадному идумею, и притом в качестве сподручной жены.

– Этому не бывать! – горячо сказал он. – Я их всех опою таким зельем, что они в несколько месяцев переколеют. У меня есть такое снадобье из Египта.

– А у меня, мой друг, есть снадобье получше, – улыбнулся Малих, – оно изгоняет из человека нечистого духа в несколько минут. Этого снадобья я и дам тебе. Им только следует помазать чуть-чуть края чаши, из которой будут пить, и смерть выпита.

– Отличное снадобье, – одобрил Рамех.

– Да, но чтобы на тебя не пало подозрение, я и об этом подумал, – сказал Малих. – Видишь ли, у идумеев есть обычай, что если они чествуют особенно дорогого и почетного гостя, то вино разливает в чаши не виночерпий, а младшая в семье дочь. Это и должна сделать Мариамма. Антипатру же будет особенно лестно, что для чествования его будет соблюден его родной обычай.

– Умно, очень умно придумано, – обрадовался виночерпий, – лучше этого не мог бы придумать и сам премудрый Соломон.

На этом и порешили.

Антипатр явился на пир очень оживленный. В обхождении с ним Кассия, когда в Тире он отпускал его в Иудею, проглядывало большое расположение к нему и к его «равному по доблестям отцу – сыну Ироду», как выразился могущественный римлянин. Кассий прозрачно намекнул ему, что Азия обширна и богата и что недалеко то время, когда римские орлы, за дружбу Антипатра к Риму, принесут в своих могучих когтях царские венцы на голову Антипатра и всех сыновей его.

В обширном покое пиршеств дворца Гиркана Антипатр нашел уже раби Семаию и раби Авталиона со всем синедрионом, а также Малиха и других сановников Иерусалима.

Скоро придворные служители внесли сосуды с вином и другие угощения. Перед каждым гостем поставили по золотой чаше для вина, которые расставлял главный виночерпий Рамех.

Вслед за тем Рамех удалился к служителям, а вместо него вышла Мариамма. От удовольствия, что она будет играть на пиру такую почетную роль, девочка вся раскраснелась.

– Вот мой новый виночерпий, – с умилением и нежностью сказал Гиркан, любуясь своей восхитительной внучкой.

Антипатр понял любезность хозяина и весело сказал:

– Идумея должна гордиться, что в моем лице она вся присутствует на царском пиру. Слава новому, прелестному виночерпию!

Раби Семаия ласково подозвал к себе девочку.

– Чистое, непорочное дитя! – сказал он, возлагая руки на золотистую головку Мариаммы. – В твоем образе ангелы на небесах служат Всеблагому Богу. Ты их заменишь для нас грешных. Да будет же над тобой благословение Всевышнего.

– Аминь! – разом проговорили члены синедриона.

Малих незаметно переглянулся с Рамехом, немым взором спрашивая, тот ли кубок поставил он перед Антипатром. Тот понял немой вопрос и отвечал едва заметным наклонением головы, скорее глазами.

Слуги между тем перед каждым гостем поставили обильные яства.

Гиркан встал и, воздеянием рук призывая на пир и на пирующих благословение Божие, сказал торжественно, как первосвященник.

– Примите и ядите – это суть яства, предлагаемые вам от чистого моего сердца.

Мариамма тем временем разлила вино по чашам.

– Пейте от чаш ваших, вино это да веселит сердца ваши!.. – снова возгласил Гиркан.

– Аминь! – отвечали ему разом все гости.

Малих и Рамех, казалось, не глядели на Антипатра, а между тем жадно следили за каждым его движением. Вот он взял небольшой хлебец, разломил его, часть положил на прежнее место, а другую, держа в левой руке, правою потянулся к овечьим почкам с красным перцем и стал есть с видимым удовольствием… «Как он долго жует!» – казалось, говорил взор Малиха Рамеху… Еще взял почку, еще… Что-то говорит раби Авталиону… Что ж он не пьет?.. Но вот раби Авталион потянулся к своей чаше – пьет и ставит чашу на стол. А Антипатр все не пьет! И это после перца! Все пьют, а он не пьет.

Мариамма, словно золотистый мотылек, порхает вдоль стола, заглядывает в чаши гостей и подливает вина, где хоть немного уже отпито. Подходит и к Антипатру, но его чаша и не тронута.

И все еще не пьет!.. Рамех чуть заметно пожимает плечами…

Мариамма проходит мимо Гиркана. Дедушка ловит ее и гладит золотистые волосы девочки. Она со смехом увертывается и целует деда в бороду…

Но вот Антипатр потянулся к чаше… Пьет, долго пьет, не отрывая губ от смертоносных краев чаши…

У Малиха сердце перестает биться… Рамех бледен, несмотря на свои смуглые щеки…

Вдруг что-то стукнуло…

Что это? У Антипатра чаша выпала из рук, и вино окрасило, словно кровью, его белую с золотом мантию.

Голова Антипатра опрокинулась, и он весь судорожно вытянулся…

– Так скоро упился, – заметил раби Авталион, стараясь поддержать его.

– Это по-римски, засыпать за пиром от пресыщения, – ехидно заметил один из членов синедриона.

– Но он и одной чаши не выпил, – тревожно заметил Гиркан.

– Смотрите, он посинел, – сказал раби Семаия, – с ним удар, поражение мозга кровью сердца.

Гиркан окончательно растерялся:

– Что же с ним? О боже! Что с ним?

– Он умер, – сказал Авталион, прикладывая руку к сердцу Антипатра.

– Смерть грешников люта, – как бы про себя заметил Семаия.

– Не пустить ли ему кровь? – подсказал Малих, к которому только теперь воротился дар слова.

– Поздно! Он умер! – окончательно заявил раби Авталион.

– Мама! Мама! Он умер! – испуганно закричала Мариамма, которая только теперь поняла, что случилось, и стремглав убежала во внутренние покои.

«Это ему за Ирода, за попрание синедриона», – подумал про себя Семаия.

«Каков Гиркан!» – тоже подумал Авталион.

VIII

Внезапная смерть Антипатра для всех оставалась загадкою. Говорили, что он просто умер от удара. Члены синедриона подозревали в этом деле Гиркана: орудием своей мести за унижение, в синедрионе, со стороны сына этого Антипатра, Ирода, первосвященник, по их мнению, избрал свою невинную внучку Мариамму. Никто не подозревал Малиха, который так искренне, по-видимому, оплакивал «великого человека», когда сообщал Фазаелю подробности о смерти его отца.

– Одно утешает меня, – говорил он, – что великий Антипатр умер без страданий. Это завидная смерть. Я видел его веселым, добрым, радостным, пирующим… и вдруг! Десница Непостижимого!.. Велика милость Его: прямо с царского пира он перенесен был на лоно Авраама.

Но трудно было обмануть Ирода. Получив известие о внезапной кончине отца, он немедленно прибыл в Иерусалим. Тело Антипатра в ожидании погребения, для предохранения от разложения, лежало в прозрачном, как кристалл, меду. Приказав обмыть его и все приготовить к царственному погребению, Ирод прежде всего посетил свою мать. Кипра, пораженная горем, не вставала с ложа. Увидев любимого сына, она разрыдалась.

– О, лучше бы мне умереть в неизвестности в моей родной Петре, чем потерять такого мужа! – причитала она, припав к груди сына.

– Матушка, успокойся! Так угодно было Богу, – утешал ее Ирод.

– Но так внезапно! Хоть бы он поболел… Хотя бы я моими любящими глазами провожала его кончину! Нет, я проводила его на пир… на пир смерти! А он был так весел, бодр, здоров, как никогда.

«Здоров, как никогда… Удар… Но он не был тучен… Удар на пиру с чашей в руке… Это дело Гиркана», – давно сверлила эта мысль мозг Ирода.

Он тотчас же отправился во дворец. Гиркана он нашел страшно расстроенным, почти больным. Первосвященник с плачем обнял молодого человека.

– Мы потеряли великого человека… ты – отца, я – своего благодетеля, – говорил Гиркан, прерывая свою речь слезами.

Ирод не верил этим слезам. Он просил Гиркана рассказать подробно, как все это случилось. Узнав, что мысль почтить пиром Антипатра принадлежала самому первосвященнику, Ирод еще более укрепился в своем подозрении… Перед ним – убийца его отца…

– Но почему не виночерпий Рамех разливал вино, а Мариамма? – спросил он.

– Ах, эту несчастную мысль подал мне Малих. Бедная девочка! Как она испугалась!.. Еще бы! У нее на глазах внезапно умирает человек, почти в начале пира… Такое зрелище и не ребенка поразит…

– Малих? – удивился Ирод. – Как же это так?

– Да, он посоветовал мне, чтобы особенным образом почтить твоего доблестного отца, угостить его по обычаям его родной Идумеи.

– По обычаям Идумеи?

– Да, да, как это в Идумее делается: чтобы вино разливал не виночерпий, а невинная девочка… Мариамма и разливала… И так была горда и счастлива, крошка милая… И вдруг!

У Ирода разом созрело в уме другое подозрение, мало того, уверенность… Так вот где разгадка… Малих распоряжался пиром… Малиху, а не Мариамме доверены были чаши… Девочка наливала вино в чашу его отца, когда там уже притаилась смерть, посаженная туда преступною рукой Малиха… О, такая гениальная мысль не могла родиться в голове недалекого и добродушного Гиркана! Взвалить подозрение помимо виночерпия прямо на Гиркана, да, эта мысль гениально чудовищная.

– И Малих присутствовал на пиру? – спросил он.

– Как же, он почетное лицо в городе, и он так предан был доблестному отцу твоему.

«И Брут был предан Цезарю… Малих предан Антипатру… Тот пал к подножию Помпея, а этот?.. Тот хоть мог сказать: „И ты Брут!“ А этот не имел и такого горького утешения… Утешения! Но я дам тебе его, отец, утешение», – так думал Ирод, слушая Гиркана.

И он решил, как ему действовать.

Похороны Антипатра совершены были с небывалою пышностью. Вся семья покойного шла за гробом: вдова Кипра, поддерживаемая Фазаелем, рядом с ними Ирод, Иосиф, Ферор, жена Ирода Дорида с юным Антипатром, названным так в честь дедушки, и, наконец, красавица Саломея, любимая дочь Антипатра. Церемонной процессии предшествовали Гиркан в полном траурном облачении и весь состав синедриона.

Малих обставил процессию особенною торжественностью. Воины его гарнизона и встречали и провожали гроб под звуки заунывной похоронной музыки. Сам Малих горько плакал, опуская вместе с сыновьями покойника его гроб в просторный каменный склеп в глубине Иосафатовой долины.

Ирод видел эти слезы, и тем более в душе его укреплялась решимость жесточайшей мести, о которой он даже матери и братьям не говорил ни слова.

На другой день после похорон он уехал в Галилею, а оттуда в Тир, где его ждал Кассий, готовясь к войне с Антонием. Узнав о трагической кончине Антипатра и о том, от чего последовала его смерть, Кассий одобрил решение Ирода относительно мщения Малиху и приказал вызвать в Тир как этого последнего, так и Гиркана, для совещания о делах Иудеи.

Но Кассию не пришлось их дожидаться: тревоги войны отзывали его в Македонию, где он и нашел смерть, добровольную, при Филиппах, на острие меча своего раба. Однако он успел отдать тайный приказ своим остававшимся в Тире военным трибунам оказать Ироду содействие в кровавом акте мести.

Итак, Гиркан и Малих не застали Кассия в Тире. Они нашли там одного Ирода, который и пригласил их на пир, чтобы вместе с тем сообщить им и распоряжения Кассия относительно Иудеи.

Но Малих лелеял свои тайные планы. Пользуясь отсутствием Кассия и большей части римских легионов, он задумал тотчас бежать в Иерусалим, чтобы там утвердить свою власть, благо Антипатра уже не было в живых, а Фазаеля он считал неопасным соперником. Он знал, что иудеи ненавидят Ирода и никогда не простят ему ни убийства Иезеккии и его сподвижников, почти исключительно иерусалимлян, ни публичного унижения синедриона, ни тем более того леса крестов, которые он год тому назад водрузил на Голгофе и на Елеонской горе в поругание святому городу. Малих знал, что синедрион держит его руку, так как Малих был горячий патриот. Мало того, он возлагал большие надежды на своего племянника, Малиха, преемника Ареты, царя каменистой Аравии. Араб этот потому не мог сочувствовать Ироду, что боялся, как бы этот беспокойный сын Антипатра не посягнул на независимость самой Петры на том основании, что мать его, Кипра, сама родом из Петры, и притом из царской семьи. Это старая Кипра заявила недавно, после смерти мужа, когда приезжала в Петру поклониться гробам своих предков-царей.

Итак, Малих принял твердое намерение бежать немедленно из Тира. Но его останавливало одно обстоятельство. В Тире находился заложником его сын, двенадцатилетний мальчик, Аарон. Надо было прежде всего тайно выручить сына, дать ему возможность бежать в Иерусалим. Для этого он подкупил раба, ходившего за его сыном, чтобы тот способствовал бегству Аарона. Раб, родом из «презренной земли Куш», негр из Эфиопии, вывезенный Иродом из Египта, по-видимому, согласился бежать с мальчиком. Было условлено, что мальчик в сопровождении этого раба пойдет вечером купаться в море, а там их будет ожидать лодка за прибрежными камнями. Беглецы немедленно должны будут отплыть к ближайшему приморскому селению, куда к ним в ту же ночь и прибудет сам Малих со свитою.

Вечером действительно к условленному месту пришел Аарон в сопровождении раба. Лодка тихо качалась там от плавного прибоя морских волн. Тонкий серп луны отражался на темной поверхности вод. Чайки с жалобным криком отлетали на ночлег. В тени утеса, закутанный черным плащом, Малих ожидал беглецов, прислушиваясь к вечернему гулу, стоявшему над шумной гаванью некогда могущественной столицы Финикии.

Увидев беглецов, Малих выступил из тени утеса, чтобы на прощание обнять сына.

– Да сохранит тебя Бог Авраама, Исаака и Иакова, – сказал он, подводя мальчика к лодке. – Как Он освободил пророка Иону из чрева китова, так освобождает и тебя из пленения римского.

В этот момент от утеса отделились еще две тени и со словами: «Приказ Кассия!» – поразили Малиха мечами.

– О Ирод! Будь ты проклят! – успел только прошептать несчастный и замертво упал на прибрежную гальку.

Мальчик прикрыл труп отца своего трепещущим телом.

Трибуны, поразившие Малиха, подняли его, положили на его же плащ и понесли к городским воротам. Плачущий Аарон шел за трупом отца, а раб-эфиоп молча следовал за ним. Малих, подкупая раба, не знал, что этот «презренный кушит» боготворил Ирода. В Александрии, когда Антипатр и Ирод, выручая из опасности Цезаря, отчаянно дрались с воинами Птолемея, брата Клеопатры, этот раб-водонос, услыхав, как Ирод в пылу битвы, изнемогая от зноя и жажды, воскликнул: «О Иегова! Пошли дождь Твой, чтобы я не умер от жажды!» – побежал с кувшином к Нилу и, под дождем стрел наполнив кувшин водою, подал его Ироду. За это последний взял его к себе и осыпал милостями. Раб этот и выдал Ироду намерение Малиха похитить заложника-сына, а Ирод послал трибунов исполнить приказ Кассия и свою собственную волю.

Тело Малиха, прикрытое тогой одного из трибунов, было принесено в дом, где находился Ирод. Там был и Гиркан. Они сидели в ожидании запоздавшего Малиха, чтобы вместе идти к приготовленному для пиршества столу. Войдя в покой, где сидели Ирод и Гиркан, трибуны опустили тело Малиха к ногам собеседников.

– Что это? – спросил встревоженный Гиркан, предчувствуя что-то недоброе.

Трибуны сдернули тогу с лица мертвеца, на которое упал свет от висячих светильников.

– Малих! – в ужасе проговорил Гиркан, вскакивая с места, и тут же упал в обморок.

Ирод долго смотрел на бледное лицо убитого. Потом он взглянул на стоявшего у ног отца, в каком-то окаменении, юного Аарона.

– Бедный мальчик! – сказал он нежно. – Тебя осиротили, но я тебя не оставлю.

Мальчик снова заплакал. Ирод ласково положил ему руку на голову.

– Плачь, дитя, это святые слезы, но я осушу их, – с глубоким чувством сказал Ирод.

В это время рабы привели в чувство Гиркана. Он открыл глаза, глубоко вздохнул, огляделся. На него снова глянуло мертвое лицо Малиха.

– Кто убил его? – с трудом выговорил он.

– Приказ Кассия, – отвечал один из стоявших около мертвеца трибунов.

– Его убил тот, кого он сам убил, – сказал Ирод.

– Кто? Кто? Кого он убил? – растерянно спрашивал Гиркан.

– Он убил моего отца, и теперь Антипатр убил Малиха, – отвечал Ирод.

– Твои слова для меня загадка, – недоумевал Гиркан, думая, что с ним все еще продолжается обморок.

– Смерть отца стала для меня ясна, как только ты рассказал мне об обстоятельствах пиршества, бывшего последним в жизни Антипатра. Малих подал мысль чествовать отца идумейским обычаем. Малих устранил от стола виночерпия Рамеха. Он же заставил невинную девочку вливать вино в чашу, раньше им отравленную. Это яснее солнца. Я уверен, что с этим ядом он прибыл и сюда, чтобы угостить меня и отправить на тот свет, к отцу. Обыщи его одежды, мой верный Рамзес, – сказал Ирод своему рабу, «презренному кушиту».

Раб, расстегнув латы Малиха, долго рылся и в складках туники мертвеца, и между ремнями и чешуею лат, но ничего не находил. Тут он вспомнил, что египетские воины имеют обыкновение хранить талисманы Изиды в рукоятках мечей, которые отвинчиваются. Рамзес стал отвинчивать рукоятку меча Малиха. Там обнаружилась небольшая пустота, а в ней крошечный глиняный флакончик.

– Есть, – сказал Рамзес, вынимая флакончик.

– Дай сюда.

Осторожно открыв закупорку флакончика, Ирод увидел там несколько капель бесцветной жидкости.

– Осторожнее, господин, – испуганно воскликнул раб, – там смерть!

Тогда Ирод велел позвать со двора собаку и принести маленький кусочек мяса. Рабы исполнили приказание. Собака весело виляла хвостом, видя в руке раба мясо.

– Держи осторожнее, – сказал Ирод, поднося флакончик к кусочку мяса и капая на него таинственной жидкостью, – теперь дай собаке.

Собака жадно проглотила подачку, ожидая другой, побольше. Но тут же зашаталась и упала трупом.

– Вот! – мрачно сказал Ирод.

– О Адонай, Господь! – воскликнул Гиркан.

IX

После битвы при Филиппах, где погибли «последние республиканцы», Брут и Кассий, – первый, с отчаяния бросившись на собственный меч, второй, с отчаяния же, добровольно напоровшись на меч раба, – победители их, крутолобый мальчишка Октавиан и узколобый Антоний, поделили весь мир между собою поровну: Октавиан взял Запад, Антоний – Восток. В то время, когда честолюбивый мальчишка стал упорно работать, идя по стопам своего великого деда с плешивой головой, Антоний, избрав своей резиденцией Тарс, в Киликии, стал безумствовать от пресыщения властью, ломая из себя дурака и воображая, что совсем играет бога. Разоряя подвластные ему страны Востока, грабя храмы их и государственную казну, призывая к себе на суд царей, он изображал из себя бога-пропойцу, всепьянственнейшего Вакха, которого окружали раболепные царедворцы, холуйствуя в ролях сатиров и в костюмах вакханок, вместо одежд, прикрытых лучом солнца, даже без фигового листа.