Говор камней. Ирод (сборник)

III

Хотя Ирод был родом идумей, однако он при всей своей молодости играл очень влиятельную роль в управлении Иудеей.

В то время, когда начинается наше повествование (48–49 гг. до Христа), Иудея была обуреваема внутренними смутами. Цари ее, потомки славных Маккавеев, если чем и прославились, то только своей бездарностью и злодеяниями. Когда Цезарь возлагал на хорошенькую головку Клеопатры венец фараонов, с ним в Александрии находились, как мы видели, Антигон, последний потомок Маккавеев, и два идумея, Антипатр и его сын Ирод. Антигон был сыном последнего царя Иудеи, Аристовула, отравленного приверженцами Помпея за то, что он принял сторону Цезаря. Но кроме сына Антигона у него оставался еще брат Гиркан, носивший сан первосвященника иудейского народа.

Антипатр же хотя не был природным иудеем, однако, можно сказать, играл судьбами Иудеи. Его громадное богатство, обширные связи и знакомства в Риме и Египте, его родство с Аретой, царем каменистой Аравии, на сестре которого, по имени Кипра, он был женат, делали его всемогущим властелином Иудеи. От Кипры у него было четыре сына – Фазаель, Ирод, Иосиф и Ферор и дочь Саломея – красавица и демон Иудеи, если можно так выразиться.

Когда в Александрии кончились празднества в честь коронования Клеопатры, Цезарь принимал у себя во дворце Митридата, пергамского царя, иудейского царевича Антигона и Антипатра с сыном Иродом. Всемогущий триумвир встретил их ласково, даже дружески. Несмотря на то что он был теперь полновластным господином и повелителем величайшей и могущественнейшей в мире державы, он был чужд малейшего высокомерия и показной важности. В нем было слишком много внутреннего содержания и ума, чтобы прибегать к пошлому проявлению величия, на что способны натуры неглубокие, мелкие. Это был скорее философ-полководец, даровитый писатель, скромный до величия. Притом он помнил, что явившиеся к нему высокие гости сделали для него очень многое: без их помощи его гениальная, рано облысевшая голова, быть может, так же покоилась бы на одном из блюд дворца фараонов, как недавно на одном из таких блюд ему поднесли голову великого Помпея. Ведь когда Цезарь, явившись в Александрию всего только с пятитысячным войском, был окружен со всех сторон египтянами, напавшими на него под предводительством старшего брата Клеопатры, только эти трое, Митридат, Антипатр и Ирод, вынули гениальную голову римлянина, можно сказать, из петли. Митридат, прибывший со своим войском из Сирии, а Антипатр и Ирод – из Иерусалима, повели такую бешеную атаку на египтян, что часть их бросилась в Нил и потонула вместе с братом Клеопатры, а остальная часть бежала, преследуемая Иродом.

– Я рад вас видеть, – сказал Цезарь, обращаясь преимущественно к Митридату и Антипатру с Иродом и, по-видимому, мало замечая Антигона.

Последний понял это. Он знал, что Антипатр, угрожая Риму, ищет одного – оттеснить от власти последних потомков Маккавеев, которым дорога независимость Иудеи. Он знал, что властолюбивому идумею не дает покоя иерусалимская корона – быть хоть рабом в Риме, но царем в Иудее.

Дрожа от волнения, он выступил вперед.

– Всемогущий повелитель, – начал он со слезами в голосе, – рассуди нас с Антипатром и его сыновьями. Я – потомок царей Иудеи и сын последнего царя Аристовула. – Он говорил медленно, как бы задыхаясь и с трудом подбирая слова. – Его отравили приверженцы Помпея за то, что ты освободил его из мамертинской тюрьмы, с почестями и с двумя легионами отправил в Сирию против Помпея… Да, его отравили за преданность тебе, Цезарь. Бедный отец! Бедный царь Иудеи! Его тело даже лишено было погребения в родной земле… Верные слуги царя долго сохраняли его царственное тело в меду, пока Антоний не приказал отослать его в Иудею для того, чтобы оно нашло свое вечное успокоение в наших царских гробницах… О великий Цезарь! Слезы мешают мне говорить… Прости… За отцом вслед погиб и мой брат Александр-царевич: по повелению того же Помпея ему отрубили голову… О Иегова! Ты видел эту прекрасную голову не на блюде, как голову его убийцы, а в прахе, под ногою палача…

Цезарь незаметно вздрогнул. Он вспомнил голову Великого Помпея на блюде… Что ждет его самого?

– Голова за голову – таков суд Иеговы, – продолжал Антигон, нервно утирая слезы. – И что же? Мы, цари Иудеи, потомки славных Маккавеев, изгнанники! Нас, как бродяг, как нищих, великодушно принял Птолемей, владетель Халкиды… И вот я перед тобой, великий Цезарь, я – жалкий проситель за себя, за мать свою, за братьев, за сестер… А тот, который из лести подвязывал ремни у сандалий Помпея, тот, который…

Антипатр не выдержал. В нем заговорила идумейская кровь. Ирод тоже схватился под плащом за свой дамасский меч. Но отец предупредил его. Несмотря на присутствие Цезаря, он заметался, как тигр, и стал срывать с себя одежду.

– Смотри! – захрипел он злобно, показывая на свои раны. – Чтобы доказать мою верность великому Цезарю, я не буду прибегать к словам; если я даже буду молчать, мое тело слишком громко говорит за меня.

Он стоял страшный, обнаженный до пояса. Все мускулистое смуглое тело его было в рубцах. Иные раны были свежеперевязанные.

– Смотри, – продолжал он, – это раны свежие, которые еще не затянулись… Их обмывали воды в тот день, когда великий Цезарь вводил Клеопатру во дворец ее предков. Из этих ран еще сочилась свежая кровь, когда из Нила вынули мертвое тело Птолемея, противника великого Цезаря. А кто загнал его в Нил? Вот этот идумейский меч, который иззубрен о доспехи египтян. А ты что делал в это время?

– Но у меня не было войска, – отвечал Антигон, – оно оставалось в Иерусалиме, у моего дяди, у первосвященника Гиркана.

– Да! – возразил Антипатр. – Но дядя не прислал этого войска племяннику, Гиркан доверил его мне, идумею, а не потомку Маккавеев. Мало того, он через меня писал египетским евреям, чтобы они приняли сторону Цезаря, а не сторону Птолемея.

– Вот его письмо, – сказал Ирод, показывая сверток. – Повелитель! – обратился он к Цезарю. – Позволь мне к словам моего отца присоединить и мое слово. Когда мы вместе с этим человеком, – он указал на Антигона, – учились в Риме эллинской и римской мудрости и однажды спускались с высоты Капитолия на Форум, этот человек, остановившись перед изображением волчицы, кормящей Ромула и Рема, сказал: «Вот Рим, детище волчицы, в каждом римлянине течет кровь волка, и оттого ненасытный Рим жаждет пожрать вселенную; теперь Цезарь пожирает Галлию и Британию, Серторий – Иберию, Помпеи – Сирию; они пожрали Грецию, скоро пожрут Египет. Но Иегова не допустит их пожрать Иудею с народом избранным: ему уготовано владычество над миром, а мы, Маккавеи, посланники Иеговы. Как Иисус Навин остановил солнце, так мы остановим римских орлов – ни шагу далее». Вот его слова, великий Цезарь.

Цезарь слушал молча, как беспристрастный судья слушает тяжущиеся стороны. Антигон был бледен.

– Да, – сказал он глухо. – Да, Ирод, мы вместе с тобой учились у Цицерона красноречию, и ты теперь доказал, что ты его ученик. Но если бы бронзовая волчица, о которой ты говоришь, слышала тебя теперь, то бездушная медь, наверно, воскликнула бы: «Ты лжешь, Ирод, перед лицом Цезаря!»

Тогда выступил Митридат.

– Нет, лукавый иудей, – сказал он, – если бы ты повторил эти слова перед бронзовой волчицей, то ее металлическая лапа дала бы тебе пощечину. Не ты ли, встретив меня у Пелузиума, когда я спешил на помощь к Цезарю, сказал окружавшим тебя онийским евреям: «Вот идет евнух Цезаря!» – и при этом воскликнул: «О Сион! Да будет бесславие Пергама тебе уроком! А ты, евнух римского волка, – крикнул он мне, – иди и скажи этому волку, что Иегова не позволит ему ворваться в овчарню избранного народа; уже подали ему на блюде голову другого волка – Помпея! Скоро и его плешивая голова будет гнить на том же блюде».

– Это он говорил так дерзко потому, – пояснил Ирод, обращаясь к Цезарю, – что тогда прошел слух, что римляне будто бы заперты в Брухиуме и скоро все римляне будут перерезаны, а за твою голову, повелитель, будто бы Птолемей обещал золота весом, равным весу головы.

– Маловато, – улыбнулся Цезарь, – мою голову, когда я был еще почти мальчиком, пираты оценили в двадцать талантов, а я им дал пятьдесят.

Антигон был уничтожен. Он стоял бледный, растерянный.

– Успокойся, потомок Маккавеев, – обратился к нему Цезарь, – римский волк не только не ворвется в овчарню Иеговы, но он даже прикажет ее починить… Какая часть иерусалимских стен разрушена Помпеем? – спросил он Антипатра.

– Разрушена часть северных стен и башня, – отвечал последний.

– Хорошо. От имени сената и народа римского я позволяю возобновить разрушенные стены, – сказал Цезарь.

Антипатр и Ирод поклонились в знак благодарности.

– Гиркана же я утверждаю в сане первосвященника иудейского народа. Я знаю – народ его любит. Сам же он, по кротости характера и по благочестию, достоин быть судьею своего народа. Ты же, достойный вождь Иудеи, – обратился Цезарь к Антипатру, – избери высокий пост по твоему собственному желанию. Какой именно?

Антипатр уклонился от прямого ответа. В душе он лелеял царский венец.

– Великий Цезарь! – отвечал он после недолгого молчания. – Позволь мне предоставить меру награды самому награждающему.

Цезарь, немного подумав, сказал:

– Ты заслужил высшей награды, какую только может предоставить тебе Рим: именем сената и народа римского я назначаю тебя прокуратором над всей Иудеей. Этот акт дружеского союза с Иудеей я отправлю в Рим, дабы вырезан был на медной доске и поставлен в Капитолии вместе с другими государственными актами.

Ирод, отошедший в эту минуту за колонны, поддерживавшие передний купол дворца, появился оттуда, держа в руках массивный золотой щит художественной чеканки.

– Щит этот, работы иерусалимских художников, подносит Иудея Риму как эмблему того, что последний с этого знаменательного дня станет навсегда несокрушимым щитом первой, – сказал Антипатр, передавая щит Цезарю.

– Что же мне остается от наследия моих предков? – в порыве отчаяния воскликнул Антигон. – Права рождения… царственная кровь, текущая в моих жилах… великие заслуги Маккавеев перед иудейским народом… все это попрано, забыто!

– Нет! – строго отвечал Цезарь. – Права рождения, царственная кровь в твоих жилах, древность рода – все это остается при тебе; заслуги Маккавеев также почтены иудейским народом и историей. Но где твои личные доблести? Что ты сделал для Иудеи? Царские дети, как и дети рабов, не рождаются в порфире и со скипетром в руке. То и другое они должны заслужить сами. Наследие отцов – это пагуба для их детей. Богатство отцов, слава их имени, власть, скипетр, переходя по наследству к детям, только развращают их, делают беспечными к оказанию личных доблестей.

В это время в перспективе между колоннами дворца показалась блестящая группа. То Клеопатра, в сопровождении многочисленной свиты из придворных и рабынь, направлялась на половину Цезаря.

Неразгаданная улыбка скользнула по серьезному лицу завоевателя.

«Какие доблести совершила эта блестящая куколка? – казалось, говорила неразгаданная улыбка. – Что сделала она для Египта?.. А между тем…»

Цезарь вспомнил что-то, и на его морщинистом, цвета старого пергамента лице показалась краска.

IV

Действие переносится в Иерусалим.

На южной галерее дворца иудейских царей, откуда открывался прекрасный вид на Гефсиманский сад с его столетними седолиственными маслинами и на всю Елеонскую гору, в тени навеса сидела вдовствующая царица Александра. Это была женщина еще нестарая; правильные, нежные черты лица изобличали былую красоту – красоту яркую, жгучую; но годы дум, забот и дорогих утрат наложили на это прекрасное лицо печать уныния. Царская семья, к которой она принадлежит, стала как бы чуждою в Иудее. Позади – столько близких ей покойников, которых она еще вчера посещала в царских гробницах. Впереди – беспросветный мрак. Что станется с ее дорогими детьми-сиротками? Их дедушка первосвященник Гиркан – только тень главы иудейского народа. Над всем господствует хищная семья идумеев: сам Антипатр, слуга языческого Рима, прокуратор Иудеи, кровожадным коршуном носится над несчастной страной, отягощая ее поборами в пользу алчного Рима. Старший сын его, Фазаель, свил гнездо в самом Иерусалиме и держит в тени и первосвященника, и весь синедрион[13]. Второй сын, Ирод, в качестве наместника Галилеи льет кровь приверженцев царского дома. А разрушенные стены Иерусалима все еще зияют своими развалинами, напоминая страшные дни осады города жестоким Помпеем. Храм Соломона и Зерувавеля все еще стоит обнаженным. Около Овчей купели груды неубранных камней.

Царица так углубилась в свои грустные думы, что даже не слышала детских голосов, которые спрашивали: «Где же мама? Где дедушка?»

И вдруг на галерее показалась прелестная девочка лет шести-семи с золотистыми волосами, а за нею почти таких же лет мальчик.

– Ах, мама, как нам было весело! – защебетала девочка, кладя руки на плечи матери.

– Где же вы были так долго? – спросила последняя.

– У пророков и патриархов, – поспешил ответить мальчик.

– Как? Зачем? Да ведь это далеко – за Кедронским потоком и Иосафатовой долиной.

Дети лукаво переглянулись.

– Это все дедушка, – сказала девочка. – Когда ты вчера посещала гробницу нашего отца, дедушка рассказывал о наших пророках – что они делали, как жили.

– И где они лежат теперь – вон там, там! – пояснил мальчик, перебивая сестру.

– Мы и просили дедушку, чтобы он позволил нам туда сходить, – торопилась девочка.

– Нет, Мариамма, не сходить, а съездить, – снова перебил мальчик.

– Ах, Аристовул, ты все перебиваешь, – возразила горячо девочка, – я и хотела сказать потом, что мы ездили, а не ходили; а прежде мы думали, что пойдем.

– Вот и нет! Я не думал, что пойдем: туда далеко.

– Ах, Аристовул, да ты и не знал, что это далеко.

– Нет, знал! Нет, знал!

Мать невольно рассмеялась, любуясь детьми, их оживленными личиками.

– Ну, дети, не спорьте, – сказала она, лаская и девочку, и мальчика. – Пусть рассказывает Мариамма – она старшая; а ты, Аристовул, напомни ей, если она что-нибудь пропустит или забудет.

– Нет, мама, я ничего не пропущу, – возразила девочка.

– А вон сказала же, что мы пойдем, а не поедем, – не унимался мальчик.

– Ах ты, спорщик! – погладила его мать.

– Он всегда такой! – надулась девочка.

– Ну, ну, полно, рассказывай, – успокаивала ее мать. – Рассказывай же… Так вы поехали…

– Да, мама. Утром, когда мы встали и нас одели…

– И я выпил свое козье молоко, – не вытерпел Аристовул.

– Ах! Опять! Мама!

– Да ты пропустила козье молоко… А мама сказала, чтобы я…

– Ну, Аристовул, ты совсем глупый мальчик, – стараясь не рассмеяться, сказала Александра. – Козье молоко совсем не относится к вашей поездке. Ну, хорошо, утром вас одели…

– А дедушка велел оседлать наших осликов и сказал раби Элеазару, чтобы он ехал с нами и показал нам гробницы наших патриархов и пророков. Мы и поехали через Овчие ворота к Кедронскому потоку, и нам все кланялись и говорили: «Вот внучка и внучек нашего первосвященника…»

– Нет, прежде говорили «внучек», а потом «внучка», – снова вмешался Аристовул, – меня первым называли, а тебя после.

– Ну, все равно, – остановила его мать, – замолчи.

– Ну, мы и поехали; едем, едем, едем, – продолжала маленькая Мариамма, точно сказывая сказку.

– А вот и забыла, – не унимался маленький Аристовул, – а Овчая купель? Как там овечек купают.

– Ах, мама! Какие там хорошенькие овечки! – воскликнула Мариамма. – И их всех резать будут в жертву Иегове… Ах, мама! Зачем Иегове овечки?

– Он принимает их как жертвоприношение: он любит кадильное благоухание и дым от всесожжении, так надо, так завещали нам отцы наши – Авраам, Исаак, Иаков[14], – наставительно сказала Александра. – Ну, что дальше?

– Дальше мы переехали Кедронский поток, потом раби Элеазар показал нам гробницу Иосафа, а немножко дальше гробница Авессалома…

– А Авессалом, мама, был нехороший, отца не слушался, – опять перебил Аристовул.

– Я сама это хотела сказать, а вот ты так забыл… Что! Что! – обрадовалась Мариамма. – Когда мы, мама, проезжали мимо Гефсиманского сада, то оттуда вышла старенькая женщина и бросила под ноги нашим осликам пальмовые ветки, а в руки нам подала по масличной ветви, а потом поцеловала края нашей одежды и сказала: «Бедные царские детки-крошки! Их ограбили идумеи». А когда мы спросили раби Элеазара, какие это идумеи, он сказал, что это Антипатр, Фазаель и Ирод. «Как они нас ограбили?» – спросила я раби Элеазара. А он сказал, что нам еще рано это знать.

Александра грустно улыбнулась и поспешила свести разговор на другое.

– Что же, деточки, вы поклонились и гробам наших пророков? – спросила она.

– Да, поклонились, мама! – разом отвечали дети. – Как там страшно!

– А оттуда, мама, мы возвращались не через Овчие врата, а раби Элеазар провел нас через Золотые и через храм, – поспешил заявить Аристовул. – А осликов наших взяли рабы и повели домой.

– А когда мы проходили через двор храма, то многие кричали: «Осанна! Осанна!»[15] – и давали нам дорогу, как большим, – гордо заключила Мариамма.

В это время в конце галереи показалась внушительная фигура старика в первосвященническом одеянии, с повязкой на голове и с жезлом в руке.

– Дедушка! Дедушка! – радостно закричал Аристовул.

– Мы были у патриархов и пророков, – со своей стороны, заявила Мариамма, бросаясь навстречу к старику и поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его бороду.

Это был Гиркан, первосвященник, брат покойного царя Аристовула II, отравленного приверженцами Помпея, и дядя Антигона, которого мы уже видели на коронации Клеопатры и на аудиенции у Цезаря. Высокий рост, длинная патриаршая борода и плавные движения делали вид его внушительным, однако мягкое, добродушное выражение лица и кроткие, как бы робкие глаза изобличали, по-видимому, отсутствие энергии и стойкости. Самый отказ его от престола в пользу младшего брата, Аристовула, как бы свидетельствовал об отсутствии в нем качеств государственного человека.

Дети очень любили его и тотчас же завладели старым первосвященником, болтая о своей поездке к гробницам патриархов и пророков и перебивая, друг дружку. Гиркан же только любовно улыбался и повторял: «Ну-ну, козляточки, не торопитесь, не скачите так, дайте с матерью поздороваться».

– Куда это, отец, ты собрался? – спросила Александра, целуя руку отца.

– В синедрион, голубка, в синедрион, – отвечал первосвященник, опускаясь на невысокое резное кресло.

– Но сегодня, кажется, не судный день?

– Экстренно судный, голубка, экстренно… Да вы не щиплите мне бороду, козлята, всю вырвете, – отбивался он от детей. – Сегодня суд назначен над этим наглым самоуправцем – над Иродом. Он сто´ит, чтобы распять его на кресте, как простого разбойника, и я это сделаю, клянусь богом Авраама, Исаака и Иакова.

Эти слова так поразили Александру, что она сразу не могла прийти в себя от изумления. Ирод, имя которого, несмотря на его молодость, гремело уже по всей Иудее, Самарии и Галилее, и вдруг на кресте, на позорной Голгофе! И это говорит робкий и нерешительный Гиркан! А что скажут Антипатр и Фазаель? Сердце Александры забилось и страхом и надеждою… Они ограбили ее детей. Они отняли у ее милого малютки наследственный престол.