- -
- 100%
- +
© Лёля Море, 2024
ISBN 978-5-0062-8439-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
О чём книга?
Книга-сериал «Из деревни» написана по мотивам реальных историй жителей Уральской деревни. Действия разворачиваются с конца 19 века. Тайны, поиски клада, колдовство и любовь через испытания – всё это и многое другое ждёт вас на страницах этой книги.
Каждый герой – особенный. Суровый хозяин своей непомерной жадностью губит близких. Набожная вдова рискует жизнью, чтобы прокормить четверых детей. Юную сироту хитростью выдают замуж за нелюбимого. Невинная игра детей приводит к печальным последствиям. И другие захватывающие истории в книге-сериале «Из деревни»
1 серия «Казачья жадность»
Илья замахнулся камнем на младшего брата. – Убью, паскуда! Не выйдет она за тебя! – Дмитрий не успел пригнуться. Камень с тяжёлым свистом ударил в плечо, свалив с ног. Попытался встать, держась за забор. В глазах расплывалось, плечо жгло.
– Ты в своём уме? А если б голову прошиб? Девка дороже родного брата?
– Туда и целился. Погоревал бы малёк, да жил дальше. И не один, а с женой. Али ты меня ублажать будешь и наследников родишь? Мне уж за тридцать давно, завод свой стекольный держу – дело прибыльное. Надо ж передать кому-то на старости лет.
– Тьфу ты. Тоже мне барин выискался. Нужен ты ей больно, старый хрыч. Вон Филипповичиху бери. У неё и дитё есть от мужа-покойничка. Царствие небесное ему, прости господи. И годами с тобой поровнее. Поди раньше тебя не помрёт.
– Старуху мне подпихнуть хочешь? Ты мне ещё бабку Настасью посватай, бати нашего куму. Ни одного зуба и горб в полспины. Сухая как доска, а всё ползает.
– Да хоть кого бери. А Галину не трожь. Ей восемнадцать нынче стукнуло. Мне двадцать пять. Само оно. У меня и дом готов. А ты свой всё не осилишь.
– Ты свою избушку на курьих ножках с моим домищем не ровняй. Скидал брёвна в один этаж и доволен. А я хочу, чтоб мой дом был самый большой и высокий во всей деревне. Да чего там в деревне, во всей округе. Чтоб каждая собака знала, что с Ильёй Максимовичем шутки не пошутишь, а дела поворочишь.
Дмитрий отвечать не стал. Махнул рукой, потер больное плечо, плюнул на забор, развернулся и пошёл в дом. Спорить с Ильёй – дело гиблое. Кабы ещё один камень не запустил.
Илья Максимович Шелунцов родом из казаков. Высокий, крепкий, с черными непослушными кудрями, размашистыми бровями и густыми усами. Глаза карие, по-орлиному пронзительные, глядеть в них мало кому небоязно. Нравом дерзок и упрям. Держит свой стекольный завод на берегу реки, которую так и называют – «Стёкольное». И всё-то ему нужно было, чтоб ни как у других, а непременно лучше.
Решил он построить дом и жениться. Честь по чести. Приглянулась ему соседская дочка Галина. Молодая голубоглазая красавица с русыми косами. Илья Максимович подумывал сватов к ней заслать. Но вот задача. Брату его, Дмитрию, она тоже нравится. Уступать никто не хочет. Стали ругаться братья меж собой и портить имущество друг друга. То один другому свежим коровьим навозом ворота измажет. Другой в ответку стекла битого под калитку насыплет. А тут и вовсе старший чуть младшего не убил.
А красавица Галя тем временем ни на одного из них не глядела. Другой парень люб ей был. Из соседней деревни Виктор. Он о братской вражде и не слыхал. Приехал, благословения родительского попросил. Те добро дали – парень приличный. Так Галина вскоре замуж вышла и уехала жить к Виктору. Илья с Дмитрием помирились. Чего уж теперь делить. Стали жить как прежде. А вскоре Илья Максимович женился.
Аксинья оказалась родственницей Галины. Когда соседи к свадьбе готовились, заприметил её Илья. Не юная, тонкая, с тёмными, собранными в низкий пучок, волосами и тихой печалью в серых глазах. Первый муж Аксиньи погиб три года назад. Детей нажить не успели.
Илья разузнал всё важное о приглянувшейся женщине: чьих будет, какова хозяйка да сколько приданного дают. Медлить не стали. Через три месяца после свадьбы Галины с Виктором сыграли свою.
Ещё через время родилась у Ильи и Аксиньи дочь. Наталья – отцова любимица. С рук не спускает, балует пряниками медовыми да игрушками расписными.
Всё вроде наладилось, только Илья Максимович по прежнему принципу – всё у него должно быть лучше. Утварь в хозяйство ни абы какую приобретал. На добротные вещи не скупился, посуда глиняная да фарфоровая, рюмки и стаканы из чистого хрусталя да первосортного стекла. В общем, мужик хозяйственный, да только с его норовом и жадностью домашним и работникам сладу нет. Всех заставлял работать как проклятых.
Аксинья, женщина невысокая и хрупкая, мужа слушалась, не перечила, побаивалась, всё делала, как велел. Дом строить – дело долгое и хлопотное. Не дай бог, чтоб он хуже оказался, чем у брата или у кого другого в округе. Просторная изба с широкой глинобитной русской печью, на которой свободно помещалось три взрослых человека. Просторные сени с вместительным чуланом и крутой лестницей. Задумал хозяин второй этаж. Да не просто холодный чердак, а полноценное жилище с отдельной печкой, тёплым чуланом, двумя комнатами и кухней. Крыша дома получилась четырёхскатной и метра четыре под коньком.
Надо уплотнять и утеплять перекрытия между этажами. Батраков в хозяйстве немного, поэтому Аксинья покорно выполняла тяжёлую строительную работу. Таскала землю на второй этаж вёдрами.
– Что-то худо мне, Илья. Ой, худо. Живот разрывает, кровь не останавливается. Зови доктора. А то помру, Таша без мня будет… Ойййй…
Аксинья три дня лежала в горячем бреду. Лучше ей не становилось. Лишь на минуту приходила в себя, звала дочь, гладила её темные кудряшки и в слезах снова забывалась. Баба-работница только успевала менять простыни.
Уж не по женской силе оказалась такая работа. Приехал доктор, осмотрел. Сказал, что помочь уже ничем не сможет, надорвалась. В горячем бреду и лихорадке пролежала Аксинья ещё неделю и умерла. Так же тихо, как появилась в этом доме. Только навсегда закрытые, печальные серые глаза целовал муж, рыдая у гроба. Поплатился Илья Максимович за жадность свою, не сберёг жену. На воспитание осталась ему малолетная дочь Наталья.
2 Серия «Федосьин хутор»
После похорон жены Илья разозлился на брата, когда тот ему сказал горькую правду:
– Женился бы ты, брат. Три года уж, как Аксиньи не стало. Совсем озверел. Того и гляди, всех работников разгонишь со своего стекольного завода. Совсем мужиков замордовал. Да и дочь вырастет, не заметишь. Годки быстро пробегут, какой невестой Наталья будет, ежели только отцовский рык слышит? Ей – Богу, послушал бы. Добра тебе желаю. Хоть ради дочери подумай.
Илья Максимович ничего не ответил. Только челюсть крепче сжал. Прав брат. Не дело одному девку рОстить. Да и без хозяйки тяжко, домой всё реже хочется приходить. Решил всё-таки жениться снова.
Посватался к простой девке из соседней деревни. На Казанскую, по свежему снегу, сыграли свадьбу. В отличие от покойной Аксиньи, Федосья молода, крепка, к тяжёлой работе привычна.
Готовились к Новому году. Дом убирали, полы песком натирали, посуду до блеска начищали да угощения готовили. Бабы-работницы заводили квашню на тесто, варили брагу и холодец. Поручил Илья Максимович новоиспечённой жене приготовить суп из курицы. Бабам помогать запретил, пущай уже мужа кормит, а то всё где-то, только не на кухне.
В курятнике поймала Федосья самую толстую несушку, на чурку положила, замахнулась топором. Полетела куриная голова прочь. Схватила тушу, чего делать дальше – не знает. Добро бы огород вскопать, воды натаскать, навоз откидать или сено сметать. В этом сильна и проворна. А тут чего? Перья наспех повыдёргивала и помчалась в кухню. Птицу в чугунок бросила, капустой присыпала, да поглубже в печку затолкала. Убежала двор от снега чистить. Через полчаса опомнилась, что варево в печке. Лопату бросила, стрелой в дом. Ухватом чугунок вынула, глядь, в чугуне-то не суп, а тюря пригорелая. Как гостям подавать?
Вот уж и остряпаться пора. Воды студёной плеснула в варево, авось отойдёт. Дров в печь подбросила, котелок ухватом задвинула подальше, схватила вёдра с коровьим пойлом и побежала в конюшню. Накормила, подоила, прибегает – пар из-за заслонки валит. Видать готово. Вынула чугунок на шесток, посолила да поперчила. Пора и падчерицу Наталью переодеть к праздничному ужину.
Тут гости собрались, человек десять. Расселись, во главе с хозяином по чарочке за здоровье выпили. Илья Максимович жену торопит:
– Федосья, подавай к столу, заждались уже!
Схватила хозяйка чугунок и помчалась в комнату к гостям. Хозяин крышку снял, поварёшкой зачерпнул и только хотел в тарелку налить. Глядь, а тут, батюшки свят, – курица-то неощипанная, перья торчат. Рассвирепел Илья Максимович:
– Ты почто, дура безмозглая, курицу не общипала! Из ума выжила?! Опозорить меня решила перед добрыми людьми! А ну пошла вон из-за стола! И похлёбку свою порченную забери! – да как кулаком Федосье в глаз зарядил. Взвыла горе-хозяйка, лицо руками закрыла и побежала в кухню. Наталья со страху под стол залезла, слёзы утирает, пикнуть не смеет, чтоб под горячую руку отцу не попасть.
– Гости дорогие, Христа ради, простите, не доглядел за глупой бабой. Стыд-то какой. Уж не обессудьте, ступайте по домам, нечего эту парашу ести. Тут никакая брага с холодцом не спасут.
Так новый год в доме ещё не встречали. Гостям неловко. В чужую семью соваться – себе дороже. От разгневанного хозяина лучше подобру уйти. Перекрестились на угол с иконами, тулупы с шапками наспех накинули и были таковы.
Илья Максимович злой, лицом красный, желваки ходят, кулаки сжал и в кухню. Схватил полотенце, как давай виновницу охаживать. Федосья рыдает, только успевает лицо закрывать. Выбежала во двор, муж за ней. Так до конюшни и гнал. Как она забежала внутрь, он дверь со своей стороны на крючок закрыл: – Вот здесь тебе и место, паршивка! Чтоб голосу не смела подать!
Илья Максимович такой позор простить не смог. Утром понёс вёдра с пойлом и водой скотине, тут Федосья в ноги ему кинулась, каялась, молила мужа, чтобы простил. Тот ни в какую. Сутки держал жену взаперти голодом. А как поостыл, выпустил и сказал:
– Такого позора не потерплю. Дом этот теперь не твой. До осени живи на правах работницы и только. Сенокос впереди. Спать в чулане будешь. Ни жена ты мне более.
– Так куда ж я уйду, родненький? Ой, грех-то какой. Утаила от тебя, всё время подходящего ждала, чтоб сказать. Брюхатая я. Через месяцев семь рожу. Ты меня у отца-матери взял, обратно вернуть хочешь? Не снести им такого позора. Куды мне с ребёнком?
Илья Максимович лишь строго посмотрел, ничего не ответил. Будто и не удивился вовсе.
Как снег сошёл, вывез бригаду мужиков-работников на дальний хутор у леса, поставили там маленькую избушку.
– Теперь тут жить будешь. Козу тебе дам, утварь и припасы, дрова на зиму привезу. А как родишь, подрастёт ребёнок, заберу себе на воспитание. Федосья не спорила, только содрогалась в рыданиях. Текли горючие слёзы по молодому девичьему лицу.
Сенокос отстояли, Федосью перевезли на новое место. Вскоре она разродилась. Илья Максимович дочь увидал, заулыбался, пальчики крохотные гладит, улюлюкает. Сердце его смягчилось. Да и Федосья уж не суетилась, как заведённая.
– Прости меня, жена. Перегнул я. Будь проклята, мать её курица. Ты ж молодая совсем, знал ведь, что опыту немного, а замуж взял. Приглянулась ты мне тогда. Без тебя шибко тоскливо. Да и Наталья спрашивает, когда, вернёшься. Айда буде обратно, в дом. Пальцем не трону. Ты моё слово знаешь.
Прошло четыре месяца. Отец семейства ввалился в избу с огромной мохнатой ёлкой.
– Заждались, девки? Ташка, придержи верхушку, чтоб не пала. Федосья, положи Раюшку в люльку, тулуп расстегнуть помоги, пальцы совсем закоченели, не слушаются.
Пока жена помогала раздеться, Илья несколько раз ущипнул её за мягкое место.
– Ой ты, леший! Леденющие руки-то, – хохотала Федосья. Обогрейся хоть у печки, потом приставай.
Сели за стол. Гостей в этот раз не звали. Решили по-тихому справить Новый год. Как и прошлый раз, хозяйка вынесла из кухни дымящийся чугунок. Илья Максимович напрягся – ложка в руке погнулась. Федосья молча на стол поставила и отошла:
– Сымай пробу, батюшка.
Хозяин крышку снял. Ложкой в чугунке поворочал, зачерпнул, подул – и в рот:
– Ну жена, угодила! Хорош супец! И ничего лишнего.
Федосья с Натальей переглянулись, захихикали. Ещё бы. Девичий секретик у них имелся. Два месяца тайком к соседке Степановне бегала молодая хозяйка учиться. А та – кухарка опытная, из любых продуктов вкуснятину сготовит. Следом подала Федосья гуся с яблоками да к чаю кренделей заварных с вареньем малиновым. И ведь всё сама. У Ильи от удовольствия глаза заблестели, жену обнял крепко. Да как давай целовать:
– Эко ты, Феся, мастерица оказывается. Вот ведь старый дурак, если б Бог не надоумил, так и не было бы сейчас так хорошо да вкусно.
До поздней ночи всей семьёй веселились, песни пели, хороводы водили, разговоры разговаривали. Добрый год будет, щедрый да хлебородный.
А дом на хуторе так и стоит. Но не пустует. То лесники захаживают погреться, то жёны, которые с мужьями поссорились. Говорят, Федосья отмолила, значит и нам поможет. Верят, что приносит это место лад и удачу в семьи. Каждую Новогоднюю ночь кто-то топит в том доме печку и варит куриный суп – на семейное счастье в наступающем году. Кто знает, как оно работает? Но работает уже больше сотни лет. А место с тех пор так и зовут «Федосьин хутор».
3 серия «Хухря»
Живёт в Уральской деревне Хухря. Местные её сторонятся, побаиваются. А она с лопатой на огороде целыми днями. Всё клад хочет найти.
– Глянь, Петровна, Хухря-то наша опять чой-то роет.
– Поди всё клад ищет. Да не найдёт уж сколько лет. Ничем не прошибёшь ейную дурь.
– Нормальная ж девка была. Видать, как муж сбежал, в уме повредилась.
– Да нет, Марья. Муж уже опосля сбёг. А тронулась она, когда родители с младшим Васькой сгорели. Помнишь? Ей тогда шестнадцать минуло. Жалко девку. Это ж надо, в аккурат на именины. А семья хорошая была, родители работящие, честные, уважаемые люди. Царствие небесное, прости Господи.
– Кажись заметила нас. Айда отсель. А то пристанет с разговорами.
Петровна с Марьей подобрали юбки и, чуть пригнувшись, посеменили в сторону своих домов. Хухря опёрлась на лопату, поправила съехавший набок платок и недобрым прищуром проводила удаляющихся соседок.
Никто в деревне не хотел с Хухрей говорить, уж больно чуднАя. То каждому встречному хвастается, мол, клад у неё в огороде зарыт и скоро станет она здесь главной богачкой. То за воротами на лавке песни поёт во всё горло. А слова незнакомые, будто бес подсказывает:
Люди вы недобрые,
Ой вы люди злые,
На меня не клёпайте,
Чтоб не поостыли.
Скоро муж мой явится,
В орденах и с золотом,
Не гневливый пьяница,
Вас накажет молотом.
Ой вы люди грешные,
Надо мной смеётеся,
Думаете, спятила
Брошенка безмозглая.
Вас за эти колкости
Чёрт возьмёт в полуночи,
Коль не перестанете
Звать меня свихнувшейся.
Хухря не всегда была Хухрей. При рождении нарекли её Таисией. Она – первенец у своих родителей, долгожданное любимое дитё. Мать Глафира долго не могла забеременеть. Уж они с мужем Степаном по бабкам ходили, Бога молили, чтоб послал им ребёночка. Десять лет ждали и надеялись, что смилостивится матушка природа, одарит их наследником. Ведуньи какие только ритуалы не проводили. Порчу снимали, бесплодие отваживали, ритуалы с водой, солью, пшеницей и яйцами проводили, травами поили. Всё бестолку. Отчаялись супруги Курицыны. А спустя время и вовсе смирились- коротать им век вдвоём в большом доме. Но тут заглянула к ним соседка Марья:
– Чего горюешь, хозяйка? Слыхала я про одну ведьму.
– Ой, Маша, не начинай, не береди рану. Уж к кому мы только не ходили. Сколько не молили. Никто не помог.
– Глафира, ты послушай сперва, потом стенай. Слыхала я от мужней троюродной сестры, той, что в Копсе, Коми-Пермятской стороне живёт, про травницу. Уж больно сильна, говорят. От смерти ни одного спасла, да и с детьми помогла многим бабам. Ты бы к ней съездила. Авось поможет.
– Так пила я травы все, какие можно. Ничего.
– Все, да не все. Чем черт не шутит. Бог не дал, так может того, другая сторона подсобит?
Глафира глаза в пол потупила. Краешком платка слезу утёрла. Мысли в голове забегали.
– Как Бога прогневаю. Вдруг какая напасть пострашнее нападёт?
– Волков бояться – в лес не ходить. Главное, мужу не сказывай. Степан-то шибко набожный. Как на бабок-ведуний-то согласился? Видать тоже ему несладко. Да ради такого и согрешить – ни грех. А ты решай, дитё хочешь, али куковать на старости лет в одиночку?
– Страшно как-то, ой, страшно. Но, видать, другого выхода нет. Может и правда, срастётся чего?
– Мы как раз к ним в гости собираемся, на новоселье. Айда с нами. Мужу скажешь, что развеяться тебе надо, с людьми добрыми пообщаться.
– На грех толкаешь, Марья. Да и пущай. Чего уж терять?
– Вот и сговорились. Через два дня выезжаем. Собирайся. Помни, Стёпке ни полслова.
Проводила Глафира соседку. Сердце стучит, как птица в клетке, мысли путаются. Это ж мужа обмануть. Хотя ради семейного счастья можно и схитрить разок. Желание пересилило. Степану сказалась, что в гости позвали. Он отпустил. Тяжко глядеть на поникшую и подавленную супругу.
Через день пути были на месте. Марья с мужниной родственницей повели Глафиру на другой конец деревни, к травнице Пелагее.
У калитки их встретила маленькая старушка в цветастом платке. На поясе ободом у неё висели пучки трав. Поздоровались. Пелагея на Глафиру сразу глянула:
– Знаю, зачем пожаловала. Дитё тебе надобно. Да Бог не дал пока. Так?
– Так, бабушка. Откуда знаете, Марья донесла?
– Да на что мне Марья. Я сама вижу. Глаза чай не слепые. Заходи в дом. А вы обождите тут. Долго не задержу.
Глафиру затрясло, ноги не слушаются. Пелагея её под руку взяла и ласково прошептала:
– Поздно бояться, милая. Уж выбор сделала. Обратной дороги нет, коли порог перешагнула. По доброй воле ко мне пришла али силком кто приволок?
– По доброй, бабушка. Только муж не знает. Грех ведь это.
– Грех греху рознь. Дитё родить в законном браке – не грех. Грех – мучиться и себя изводить. Вона какая сухая. В глазах окромя тоски и нет ничего. А Бог простит. Ему ты худого не делаешь. Не ты первая, не ты последняя. Счастья всем хочется. Помогу. Только плата будет немалая.
– На любую согласна, коли дитё здоровое ржу да воспитаю.
– На любую, говоришь? А тайну сохранить сумеешь? Мужу не сболтнёшь али ещё кому?
– Могила я. Вот вам крест. Марья бы не проболталась.
– За неё не тревожься. У нас с ней свой уговор. Коли нарушит, ждёт её мука тяжкая. Она знает.
Глафира не стала выспрашивать, чего там Марья обещала. Не до этого ей сейчас. Себе бы помочь. Пелагея в дом завела. Внутри чистенько, простенько, травами пахнет —аж дурманит. Усадила гостью на лавку возле печки, сама к столу. На столе разные травки лежат сухие да ступка глиняная с толкушкой.
– Я тебе, милая, сейчас отвару дам. Ты выпей до дна. Пока пить будешь, я заговор прочитаю. Ты не пугайся. Глафира слабо кивнула:
– А плату-то когда дать?
– Погоди, отплатишь ещё.
Пелагея подошла к столу, начала перебирала травы. Складывала в ступку, мяла, подливала настой из ковша и приговаривала:
– Бог не дал, у черта возьму. Плату внесу, по телу пущу. Травы-сборы во едино смешаю, жизнь новую к себе приглашаю. Родится чадо – матери отцу услада. Горе прошлое в ступе истолку – цену знмо какую за счастье возьму. Пей, девка, горькую траву, силу бери, я помогу.
Глафира выпила. Поморщилась.
– Остатки я тебе с собой в склянке дам. Смотри, не разбей. Через три дня выпей половину. Другую половину ещё через три дня. Пей на рассвете. Да дело делайте. А то как травка сработает?
Пелагея хитро сощурилась, засмеялась. Глафира отставила стакан и почувствовала тепло в теле. Внутри легко сделалось, заулыбалась.
– Теперь и про уплату уговоримся. Слушай внимательно. Дитё родится, выкорми, воспитай, как полагается. Как шестнадцать лет минует, мне привезёшь. Я её обучу всем премудростям, которые знаю. Три года учить буду. И чтоб ни ты, ни муж, ни какая другая родня сюда не совались. А как девятнадцать исполнится, отпущу с миром на все четыре стороны. Непростая дочь тебе придёт. Такова моя цена. Ты сама согласилась. Уговор есть уговор.
– Почему девка-то? А ежели сын? Почём знаете? Да и уж совсем вы не девочка, доживёте ли?
– Потому и знаю. А коли ослушаешься и второго захочешь, сына-то, родишь, только несдобровать всей семье. Такова цена. Одна дочь. И на три года моя. А дожить доживу. Ты не сомневайся. Про себя-то я не хуже, чем про других, знаю, когда смерть за мной придёт.
Глафира вздрогнула. Неприятный холодок по спине пробежал. Вдруг правда. Но спорить не стала. Поблагодарила. Склянку запазуху припрятала и вышла за порог. У калитки поджидали бабы:
– Ну, сказывай, чего Пелагея тебе сделала?
– Да вот, настойку дала. Велела пить. Сказала, что будет у меня дитё.
– А ещё чего-то сказала? Хитрая ведьма она. Неужто просто настойку и всё?
– И всё. Только настойку. Главное, в нужное время пить.
– А сколь взяла в уплату?
– Много взяла, – уклончиво ответила Глафира. – Айдате уже, нас поди потеряли.
Марья сомнительно угукнула. Но дальше расспрашивать не стала. Про свой уговор крепко помнила. Три женщины вернулись в дом. Новоселье в разгаре. Отгуляли ночь и отправились восвояси.
Дома Глафира сделала, как Пелагея велела. Выпила настойку в два приёма на рассвете. И через два месяца забеременела. В положенный срок родила дочь. Радости в доме было – не унять. Степан жену с дочкой баловал, миловал, Бога благодарил. Каждое воскресенье в церковь ходил, молился за здравие семьи. Глафира, как и обещала, молчала. Шло время, Тася подрастала, озорная, весёлая девчушка радовала отца с матерью. Степан стал жену спрашивать:
– Глаша, может и сын получится? Не старые мы ещё.
Глафира поначалу отнекивалась, мол, одного бы на ноги поставить. Через время под натиском мужа сама стала подумывать. Может бабка набрехала? Ну что случится? Дочка здорова, они со Степаном тоже, хозяйство крепкое. Денег в семье много. Стала забывать свой уговор за счастливой жизнью. Всё чаще думала, смиловался Бог над ними. А Пелагея мало ли чего наболтала, может припугнуть хотела.
Тасе шёл одиннадцатый годок, когда Глафира родила сына. Назвали Василием, в честь деда. Год, второй, ребенок здоров. Всё как и прежде хорошо. Степан гордый, счастливый. Сын у него, наследник. Будет кому дела передать, да на старости лет, глядишь, внуков понянчить успеют.
Весной Тасе исполнялось шестнадцать. Накануне именин дочери Глафира проснулась от кошмара. Приходила к ней во сне ведьма Пелагея, улыбалась недобро и руки тянула: «Отдай!». Вспомнила мать про уговор. Вздрогнула. В аккурат на дочкины именины родители с Васей поехали ей за подарком в соседнюю деревню. Хотели шаль пуховую да платье модное купить. Только когда в лавке были, начался пожар. Вмиг всё огнём затянуло. Никто не смог выбраться. Дверь заклинило, окон нет. Спасти не успели. Пять человек заживо сгорели. Тася, как узнала о гибели, три дня рыдала не переставая. Соседи похороны организовали. Простились по-человечески всей деревней. Других родственников у Таси не было. Благо отец пёкся, наследство приличное вышло. Не пропадёт с голоду. А когда она маленькая была, рассказывал, что в огороде зарыт клад. Прадед был скупой, но богатый. Семью в чёрном теле держал. Каждую копеечку прятал. А перед смертью только и успел сказать, что закопал чугунок с золотыми да серебряными. А где именно, сказать не успел. Впал в горячку и вскоре помер. Так отец Степана искал, не нашёл. Степан, как подрос, тоже искал. Не нашёл. Но детям рассказать успел. Верил, что клад нужному человеку в роду откроется. А сейчас значит не время.
Через год посватался к Тасе Фёдор. Парень немного старше, из небогатой семьи. Она невеста завидная, молодая. Быстренько её к рукам семья мужа прибрала. Фёдор перешёл к жене в дом. Хозяйство сперва держал справно. Всё детей хотел. Тася покорно соглашалась со всем, что он говорил. Но год, второй, детей так и не появилось. Стал Фёдор к бутылочке прикладываться, на жену злился, что родить не может. А Тася всё печальнее с каждым днём становилась. Не по своей воле не могла зачать. Так ещё год прошёл. Не выдержал Фёдор понурой бесплодной жены, сбежал, прихватив приличную часть капитала. Вскоре женился снова, троих сыновей народил. Тася от соседей услышала новости. Не смогла с обидой совладать.