Самая страшная книга ужасов 2025 года. Уильям

Этот дом был не домом, а гробницей для еще живых. Воздух в нем, густой и неподвижный, пах пылью, застарелым потом и несбывшимися надеждами, которые гнили в углах, как забытая еда. В центре этого распада, словно кричащая раковая опухоль, рос маленький Джон. Он был последним, самым свежим гвоздем, вбитым в крышку гроба этой семьи.

Ему давали игрушки. Не новые, нет. Пластиковые и деревянные ошметки прошлого, пропитанные слюной и ненавистью старшего брата, Уильяма. Потертые солдатики с отломанными головами, машинки с вырванными колесами – каждый предмет был не подарком, а напоминанием о том, что ты второй, ты – объедки с чужого стола. Но Джон этого не понимал. Он видел любовь. Иллюзию любви, сотканную из усталых улыбок родителей и фальшивой нежности сестер. Их было трое, этих девочек: восьмилетняя Росси, пустоглазая кукла, вечно теребившая край своего платья; семнадцатилетня Марта, чьи рыжие волосы казались сгустком запекшейся крови; и полугодовалая Рози, комок мяса, исторгающий крик и вонь, еще один вампир, сосущий остатки внимания.

Уильям был другим. В его семнадцатилетнем теле сидел древний, изголодавшийся старик. Брюнет с глазами цвета грязной лужи, он был тенью своего отца, но без его хищного лоска. Он и Марта были чем-то единым. Не братом и сестрой, а двумя уродливыми сиамскими близнецами, сросшимися душами в утробе матери. Эта связь была единственным, что держало его на плаву в море родительского безразличия.

Их родители, Артур и Элеонора, были ходячим памятником катастрофе. Он – стройный атлет, шатен с хищными зелеными глазами, в которых вечно плясал голодный огонь. Его тело было идеальной машиной, созданной для доминирования. Она – «милая и скромная», что на языке хищников означало «слабая и беззащитная». В колледже его, самого желанного самца, привлек в ней не характер, а пустота. Пустота, которую он мог заполнить собой, своей волей, своим семенем. Их помолвка через три недели была не романтикой, а стремительным захватом территории. Необитаемый остров – не празднованием, а клеткой, где он месяц ломал ее, подчинял, пока она не стала просто его отражением.

Беременность стала цепью, приковавшей их друг к другу. И первыми звеньями этой цепи, выкованными в лихорадочном уединении, стали Уильям и Марта. Близнецы. Две половинки одной ошибки. Потом, через три года, родилась Росси, а последним – Джон.

И с появлением Джона все рухнуло. Весь скудный свет родительского внимания, который раньше едва-едва доставался Уильяму, сфокусировался на этом маленьком, кричащем узурпаторе. Взгляд отца теплел, когда он смотрел на Джона. Руки матери, раньше такие неуклюжие, стали нежными, баюкая нового ребенка. Это было не просто обидно. Это было физически больно. Каждый смешок Джона отзывался в ушах Уильяма скрежетом ножа по кости.

Марта, его рыжеволосый якорь, все понимала. Она видела, как тьма сгущается в глазах брата. Ее любовь была не сестринской, а материнской, собственнической. Она замещала ему мать, отца, весь мир. А он впитывал эту любовь, как губка впитывает кровь. Его ревность к Джону переросла в нечто большее. В голод. В жажду. Его ненависть была чистой, незамутненной, как кислота. Он хотел не просто причинить боль Джону. Он хотел его стереть. Разобрать на части. Увидеть, что там внутри у этой куклы, укравшей его жизнь. И только слова Марты, ее тихий шепот в темноте, ее рука на его плече, были наркотиком, на время притупляющим боль, но лишь усиливающим зависимость. Они держали зверя на поводке. Пока.

А потом родилась синеглазая Рози, и поводок натянулся до предела. Родители исчезли окончательно, растворились в тумане смены подгузников и детского плача для младших, и в вечной гонке за деньгами, которая была лишь благовидным предлогом, чтобы не возвращаться в этот ад. Они почти жили на работе.

Их место заняла няня. Берни. Ее рыжие волосы были ярче, чем у Марты, а тело – оружием массового поражения. Раз в неделю, когда Элеонора уезжала в гольф-клуб лечить свои неврозы, Артур использовал это тело. Грубо, быстро, без единого слова нежности. Это был еще один способ сбежать. Берни было плевать. На мужа, на жену, на детей. Дети были просто мебелью, досадной помехой между ней и ее парнями, ее мечтами о пустой, глянцевой жизни. Она отвозила Уильяма и Марту в школу, где каждый шаг в натиравших до кровавых мозолей ботинках был пыткой, и забирала их вечером. Ее молчание было оглушительным. Ее безразличие было холоднее зимнего ветра, что пробирал до костей сквозь щели в старых оконных рамах.

В этом доме не было любви. Были только разные виды голода. И каждый день Уильям чувствовал, как его голод становится невыносимым. Он смотрел на маленькие ручки Джона и представлял, как ломает его тонкие пальчики, один за другим, под восхитительный хруст костей. Эта мысль была единственным, что согревало его изнутри.

Время не текло – оно сочилось, как сукровица из незаживающей раны. Каждый новый день был лишь очередным слоем гноя поверх старого, и в этой питательной среде ненависть Уильяма к Джону разрасталась метастазами, проникая в костный мозг, в каждую клетку. Слова, раньше бывшие просто ядом, обрели плоть. Теперь они были кулаками. Подножки стали таким же ритуалом, как чистка зубов – быстрым, механическим и приносящим короткое, но острое удовлетворение. Споткнувшийся, летящий на пол Джон, его короткий вскрик, звук удара о твердый пол – эта мелодия стала колыбельной для демонов Уильяма.

Он научился бить хитро. В живот, под ребра, по затылку – туда, где уродливые цветы синяков распустятся не сразу, или их скроет одежда. Родители, эти слепые призраки, скользящие по касательной к жизни своих детей, видели лишь то, что хотели видеть. Они покупали ложь. Дешевую, заученную историю про очередное падение с дерева, потому что правда потребовала бы от них участия, а участие – это ресурс, который они давно истратили друг на друга. Няня верила, потому что ей было все равно. Ее вера была синонимом ее безразличия.

Но Марта видела. Она была не просто наблюдателем, она была сейсмографом, улавливающим малейшие тектонические сдвиги в душе брата. Каждый новый синяк на теле Джона был для нее афтершоком, отдававшимся болью в ее собственном теле. И однажды, промозглым осенним вечером, когда желтые листья за окном казались содранной с деревьев кожей, она увидела особенно уродливое, фиолетово-черное пятно, проступавшее сквозь тонкую ткань рубашки Джона на его лопатке. Чаша терпения, и так полная до краев, треснула.

Дверь в комнату Уильяма распахнулась с таким треском, будто в нее ударила молния. Холодная латунная ручка обожгла ладонь Марты, оставив после себя тупое, ноющее ощущение. Уильям сидел за столом, сгорбившись, как старик. Острый кончик его пера царапал бумагу, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую тишину комнаты. За окном могучая осина роняла последние листья, ее голые ветви-пальцы скрючились на фоне свинцового, безразличного неба. Он медленно поднял голову, и свет от лампы выхватил из полумрака его лицо – маску растерянного хищника, пойманного в разгар трапезы.

– Что ты с ним сделал? – Голос Марты был не криком, а шипением раскаленного металла, погруженного в воду. Каждое слово было осколком стекла.

Он смотрел на нее, и в его глазах, похожих на затянутые тиной омуты, плескался первобытный ужас. Страх не наказания. Страх отлучения. Если она, его единственный бог, отвернется от него, он просто перестанет существовать. Мозг, парализованный паникой, изверг самую примитивную, самую жалкую защиту.

– Ты о чем, Марти? Я Джона не бил никогда.

Ложь повисла в воздухе, густая и липкая, как паутина. Она была настолько очевидной, настолько неуклюжей, что Марту накрыло волной омерзения, смешанного с болью. Она сделала шаг вперед, и старая половица под ее ногой застонала, будто ей наступили на горло.

– Какой же ты лжец. – Она подошла вплотную, ее тень поглотила его. – Нагло врешь мне. В глаза мне врешь. Ближе меня у тебя никого нет, ни единой души! Даже они, наши родители, не видят тебя так, как я. Но Джон… он же тоже… – Голос ее сорвался.

Она опустилась на колени перед ним. Жесткие, неровные доски впились в ее ноги, причиняя тупую, ноющую боль, которая странным образом отрезвляла. Он развернулся к ней на скрипучем стуле. Марта вцепилась в его ладонь обеими руками, ее пальцы были холодными и влажными. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к узору на пыльном ковре, словно там был написан ответ на все ее вопросы. Горячие, злые слезы покатились по щекам, оставляя жгучие дорожки.

– Пожалуйста, Уильям… – прошептала она в пол, и ее голос дрожал. – Не надо. Он же совсем маленький. Он беззащитный. Что он тебе сделал? Чем он заслужил это? Ты же не такой… Ты не можешь быть таким.

Ее слова были не упреком, а молитвой. Она умоляла его не быть тем, кем он был на самом деле. Она отчаянно пыталась сохранить в своей голове образ брата, который она сама себе создала, но этот образ трещал по швам, и сквозь прорехи на нее смотрело уродливое, незнакомое чудовище.

Уильям молчал. Он смотрел на ее рыжую макушку, на то, как вздрагивают ее плечи. Ее боль была для него пыткой, в тысячу раз страшнее любой другой. Но в этой пытке было и извращенное наслаждение. Она на коленях. Перед ним. Из-за него. Он медленно накрыл ее руки своей свободной ладонью. Его прикосновение было не утешением. Оно было клеймом.

– Он все у меня отнял, Марти. – Его голос был едва слышным, хриплым, словно он говорил через слой битого стекла. – Он появился, и меня не стало. Для них. Для отца. Для матери. Я тень. Пустое место. А ты… ты единственное, что у меня есть. Единственное настоящее. – Он чуть сжал ее пальцы, и в этом нажиме была вся его отчаянная, собственническая любовь. – Иногда… мне так больно, что я перестаю дышать. И тогда я смотрю на него, и мне хочется, чтобы он почувствовал хотя бы крошечную часть моей боли. Чтобы он понял. Чтобы хоть кто-то понял.

Он не просил прощения. Он перекладывал на нее ответственность за свою тьму. Он делал ее соучастницей, единственным врачом, способным унять его агонию. И Марта, тонущая в его глазах, в его тихом, ядовитом шепоте, почувствовала, как ее праведный гнев испаряется, оставляя после себя лишь липкий, холодный туман жалости и страха. Она пришла спасти Джона, а вместо этого оказалась еще глубже в клетке, которую они с братом строили для себя с самого рождения.

– Ты не должен. – Голос Марты был натянутой струной, готовой лопнуть. – Просто скажи мне. Пожалуйста. Зачем ты это делаешь?

Ее слова были тонкой иглой, пытающейся проткнуть толстую кожу его ненависти, но он лишь усмехнулся, и игла согнулась.

– Ты сама все прекрасно знаешь, Марти. – Он говорил не как обиженный мальчик, а как свергнутый монарх, рассказывающий историю своего изгнания. В его голосе не было обиды, только ледяная констатация факта. – Все было на своих местах. До него. Они смотрели на меня. Их руки были для меня. Их голоса называли мое имя. А потом появился он, и мир треснул. Я стал мебелью. Пыльным углом, на который больше не падает свет.

– Уилл… – Острая боль прострелила колени, когда она поднялась – пол, казалось, не хотел ее отпускать, цепляясь за нее, как и ее брат. Горячие слезы блестели на ее щеках, как капли кислоты. – Но он твой брат. Наша кровь. Он не виноват, что так вышло. Маленьким всегда достается больше… так устроен мир.

– Маленький? – Он выплюнул это слово, словно оно было комком гноя. – Ему уже семь, Марта! Семь лет я смотрю, как они лепечут с ним, будто он до сих пор в пеленках. Со мной так не было. Никогда. Я уже не помню, когда отец в последний раз просто говорил со мной. Не приказывал, не отчитывал, а говорил. Уверен, он тоже не помнит.

– Уилл… – Она сделала шаг, сокращая дистанцию, и приземлилась на жесткий край его стола, острый угол которого тут же впился ей в бедро. Марта положила руку ему на плечо, чувствуя под пальцами напряженный, как камень, мускул. – Я понимаю, каково тебе. Я тоже с ними почти не…

– Да что ты понимаешь! – Он взревел, и его голос сорвался, превратившись в уродливый хрип. Уильям сбросил ее руку, будто прикоснулся к огню. – Ты хоть можешь себе представить, что творится у меня внутри, когда я вижу его? Эту пустоту, которую он выжег во мне своим появлением? А ты! Ты с ним возишься, играешь в его идиотские игры… ты его нянька!

– Конечно, я вожусь с ним! – Ее терпение лопнуло, обнажив стальной стержень гнева. – Он мой брат! Родной! И я люблю его точно так же, как и тебя! Я…

– Любишь его? – Он вскочил, и стул под ним с отвратительным скрипом отъехал назад. – И чем же эта мелкая тварь заслужила твою любовь? Тем, что украла у нас родителей? Или с ним просто веселее, чем со мной, да?

– Прекрати вести себя, как ребенок! – закричала Марта, и ее голос эхом отразился от голых стен. Ярость придала ей сил. – Любит больше, любит меньше! Мы давно выросли из этих песочниц! Нам скоро восемнадцать, а ты все никак не можешь пережить рождение брата! Ты знаешь их! Знаешь, что они приползают с работы за полночь, выжатые как лимоны, и им нет до нас дела! Ни до кого из нас! Ты думаешь, мне не больно? Не одиноко? Но превращать из-за этого жизнь родного брата в ад – это не просто глупость. Это уродство! Да, я люблю его. И я не перестану с ним общаться только потому, что ты объявил ему войну!

– Любишь его? – Уильям отступил на шаг, словно она ударила его. Его лицо исказилось. – А меня? Кто любит меня?

Он рухнул на свою кровать, и старые пружины жалобно взвыли под его весом. Вопрос повис в комнате, тяжелый, как надгробный камень.

В этот момент за окном громыхнуло. Недалекий удар грома заставил стекла в раме задрожать. По ним забарабанили первые тяжелые капли дождя, словно кто-то снаружи швырял в окно пригоршни гравия. Наступила тишина, нарушаемая лишь этим монотонным стуком и всхлипами Уильяма. Он сидел, согнувшись пополам, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. Его плечи сотрясались в беззвучном, уродливом плаче.

Внезапная вспышка молнии на мгновение залила комнату мертвенно-белым светом, выхватив из темноты его скрюченную фигуру и превратив капли дождя на стекле в россыпь бриллиантов. В этот короткий миг Уильям осознал с абсолютной, всепоглощающей ясностью – родителей больше нет. Они были просто биологическими функциями, призраками, которые иногда оставляли деньги на столе. Единственным живым, настоящим человеком в его вселенной была она. Его сестра.

И она, глядя на эту сломленную фигуру, почувствовала, как весь ее гнев, вся ее правота рассыпаются в прах. Перед ней сидел не монстр. Перед ней сидел ее брат. Ее вторая половина, ее уродливый близнец души. И он страдал.

Собственные слезы обожгли ей щеки. Она опустилась на холодный, пыльный пол перед его кроватью. Ее колени снова протестующе заныли. Марта осторожно взяла его руки, отнимая их от лица. Его ладони были мокрыми и горячими. Она сжала их в своих, и сквозь пелену слез, под аккомпанемент рыдающего за окном неба, начала его успокаивать. Ее шепот смешивался с шумом дождя, и в этой мрачной комнате, в этой гробнице для живых, два искалеченных ребенка снова пытались склеить друг друга из осколков.

– Я люблю тебя. – Ее голос, хриплый и надтреснутый, царапал сухое, пыльное пространство комнаты. Каждое слово было усилием, вырванным из воспаленного горла. – И я буду любить тебя всегда. Всю нашу жизнь мы цеплялись друг за друга, как утопающие за обломок доски. Ближе нас друг у друга никого не будет, никогда. Поэтому мы должны держаться вместе. Я тебя не брошу. Я знаю, что и ты меня не бросишь. Но, Уилл… – она сделала паузу, и этот короткий миг тишины был оглушительным, – Джон наш брат. Ему семь лет. Семь. Он еще ребенок. Мы не имеем права вымещать на нем зло за то, в чем он даже не способен быть виноватым. Пожалуйста. – Она впилась ногтями в его ладони, оставляя на его коже багровые полумесяцы. – Не трогай его больше.

Уильям дернулся и обнял ее. Это был не жест утешения, а судорога, спазм отчаяния. Он прижал ее к себе так сильно, что ее ребра затрещали, впиваясь в его грудную клетку. Его лицо уткнулось в ее волосы, пахнущие дождем и пылью, и он заговорил сквозь поток горячих, обжигающих слез, которые стекали по ее шее, как лава.

– Я тоже люблю тебя, козявка. – Слово прозвучало уродливо и нежно одновременно. – Мне будет сложно. Но я обещаю. Обещаю, я его больше не трону. Только не уходи от меня. Не переставай говорить со мной. Ты все, что у меня есть. Все.

Они сидели так еще около часа, утопая в липких, удушающих испарениях своих клятв, в этих любовных соплях, которые были лишь временной пломбой на гниющем зубе их семьи. В три часа ночи, когда дождь за окном превратился в монотонное, сводящее с ума бормотание, Марта ушла. Уильям остался один в темноте. Его лицо растянулось в широкой, беззвучной улыбке. Мышцы на щеках свело от напряжения, но он продолжал улыбаться. Волна чистой, незамутненной эйфории прокатилась по телу, заставляя кончики пальцев дрожать. Он победил. Он сохранил ее. Она была его.

Не успел Уильям рухнуть на кровать – чьи грубые, крахмальные простыни тут же оцарапали кожу на спине, а выпирающая пружина впилась под лопатку острой, тупой болью, – как сознание покинуло его. Сон не пришел плавно, он набросился, как хищник, и утащил его в свою берлогу.

Он шел по бескрайнему облаку тумана, который был холодным и влажным, как саван мертвеца. Он проникал под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками, а зубы – отбивать болезненную дробь. Внизу, под ногами, простиралась темно-серая земля, гладкая и твердая, как застывшая смола. Каждый шаг отдавался сотрясением в коленях и тазобедренных суставах, будто он шел по голому бетону. Вокруг не было ничего. Сплошная, давящая на уши пустота. Это был осознанный сон, ловушка, из которой он отчаянно хотел, но не мог выбраться. Время здесь сгнило. Прошли минуты или часы, прежде чем сквозь серую мглу проступили очертания железной калитки. Прутья были холодными на вид, покрытыми изморозью, и переплетались в узоры из виноградных кистей и искаженных в беззвучном крике человеческих лиц.

Он прошел мимо, не решаясь прикоснуться. Справа из тумана выросло огромное мандариновое дерево, разлапистое и древнее, как дуб. Его ветви ломились от тяжелых, почти оранжевых плодов, чей цитрусовый запах был тошнотворно сладким в этом мертвом воздухе. У подножия дерева сидела большая черная ворона. Она была неестественно огромной, ее перья казались вырезанными из антрацита. Она методично, с хирургической точностью, вскрывала клювом упавший мандарин, выклевывая сочную мякоть. Почувствовав его, ворона замерла и подняла голову. Ее глаза-бусины были не просто черными – они были провалами в ничто. Уильям почувствовал, как этот взгляд проникает сквозь ребра, скользит по внутренностям, сканирует его душу, вытаскивая на свет все его грязные, постыдные тайны. Дикий, животный страх ледяной иглой вонзился в основание черепа. Ворона смотрела на него еще несколько секунд, а потом, издав звук, который невозможно описать – не хлопок крыльев, а сухой треск ломающихся костей, шелест мертвой листвы, – взмыла в воздух и растворилась в тумане.

Сердце Уильяма заколотилось в груди, как пойманная в клетку птица, ломая ребра изнутри. Ледяной холод пробрал до костей. Он пошел быстрее, почти побежал, увязая в липком страхе. Обернувшись на мгновение, он увидел ее снова. Ворона сидела посреди каменной тропки, которой здесь не было секунду назад, и которая теперь уходила от дерева прямо к нему. Она просто сидела и смотрела, пока густой туман не поглотил ее силуэт.

Он не знал, сколько шел. Время сжалось в тугой, пульсирующий комок боли в висках. Где-то позади раздался одинокий, гортанный крик вороны, и все снова затихло. Впереди, в серой дымке, начали проступать очертания дома. Его дома. Два этажа, знакомые окна, та же калитка. И то же мандариновое дерево, выросшее теперь у его порога. А под ним – боже, та самая ворона. Но теперь она не обращала на него внимания, снова поглощенная своим оранжевым пиршеством. Он шел, не понимая, что происходит, пока не наткнулся на маленькие деревянные столбики калитки. Но самих ворот не было. Просто два столба, обозначающих вход в никуда. Он прошел через них, и земля под ногами стала вязкой, как ил. На втором этаже, в его комнате, окна были распахнуты настежь, и в проеме стояла Марта.

– Марта! – крикнул он, и крик разодрал ему горло, оставив вкус крови на языке.

Она не обернулась. Не услышала. Будто его не существовало. Он позвал ее снова, и снова, но его голос тонул в безразличной тишине. Ворона снова села у дерева и, не отрываясь, продолжала клевать падающие на землю мандарины, и звук ее клюва, бьющего по влажной земле, был единственным ответом.

"Странно все это," – подумал он, и в эту же секунду ледяной, чужой голос произнес его имя прямо у него за спиной.

– Ты сюда не попадешь. – Голос был не звуком, а физическим давлением, вибрацией, которая прошла сквозь подошвы его ботинок, заставив зубы мучительно заныть. – То, что тобой уничтожено, нельзя восстановить. То, чего не должно случиться, не случится. Если ты сдержишь свое обещание. Помни об этом, Уилл.

Уилл вгляделся в окно, и ледяной спазм сжал его внутренности так, что он согнулся, хватая ртом холодный, мертвый воздух. За плечом Марты, не касаясь ее, но отбрасывая на нее свою тень, стояло оно. Не демон из фильмов, нет. Те были карикатурны. Это было хуже. У него была плоть серого, трупного цвета, но она казалась текучей, нестабильной. Черты его лица невозможно было запомнить – они расплывались, стоило лишь попытаться сфокусироваться, оставляя в мозгу лишь отпечаток абсолютной, всепоглощающей уверенности. Оно смотрело не на Уилла. Оно смотрело сквозь него, сверху вниз, как ученый смотрит на насекомое, пришпиленное к доске. Внизу ворона перестала клевать мандарин и тоже уставилась на него, ее голова была склонена набок в жесте хищного любопытства. Но Уилл этого не заметил. Весь его мир сузился до серой фигуры в окне.

– Ты кто? – вырвалось из его горла дрожащим, чужим криком. Крик разодрал гортань, будто он проглотил битое стекло, и во рту появился отчетливый привкус меди.

– То, чего не должно случиться, не случится, – ответила тварь беззвучно, но слова впечатались ему прямо в череп.

– Что за ерунду ты несешь?!

– То, чего не должно случиться, не случится.

– Марта! Марта, ты меня слышишь?! – он закричал снова, и боль в горле стала почти невыносимой, но она была ничем по сравнению с тем, как отец однажды схватил его за шею, прижав к стене, и прошипел прямо в лицо, что он – его главное разочарование. Та боль была глубже, она осталась навсегда.

– То, чего не…

– Да пошел ты! Я вхожу! – прорычал Уилл и шагнул через пустой проем калитки. Воздух в проеме оказался плотным, как вода, и прохождение сквозь него было похоже на погружение в ледяную жижу, полную микроскопических иголок, которые впивались в каждый сантиметр кожи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.