Враг внутри

Глава 1.

Чёрный минивэн мягко остановился у руин заброшенного алюминиевого завода. Никто не говорил, кто‑то в последний раз проверял магазин автомата, а кто‑то поправил гарнитуру. До начала штурма оставалось меньше минуты.

Отряд из восьми человек готовился к высадке. Иван, сапёр отряда, коротко коснулся щеки Ангелины и уже через минуту бойцы покидали минивэн друг за другом в отработанном темпе. На каждом камуфляж, бронежилет и тяжёлые берцы.

Контртеррористический центр (КТЦ) двенадцать часов назад зафиксировал захват заложника. Противник — вооружённая группировка. Нелегалы, торгующие оружием. Сутки назад задержан Захар Романов — брат лидера банды. Их ультиматум — обмен Романова на заложника. Регион — север. Сорок пять километров от Архангельска.

Ангелина.

Мы заходили на территорию завода бесшумной цепочкой. Вокруг стояла такая тишина, что казалось, даже ветер обходил это место стороной. Только битое стекло тихо хрустело под ногами.

У главного входа ни души, но так не бывает. Либо они настолько уверены в себе, либо это ловушка.

Пройдя чуть дальше я заметила впереди развилку. Мои глаза напряглись, руки были готовы принять отдачу автомата. Я вывернула за угол и замерла, удерживая сектор на прицеле.

— Держу.

Сердце заколотилось где‑то в горле, но я загнала это ощущение туда, где ему было место, — под замок в дальний угол. В бою страх это сигнал, который я старалась сразу заглушить.

Прижимая наушник, я ровно проговорила командиру:

— Доц, здесь слишком тихо.

Пауза длилась ровно две секунды и мои пальцы успели сильнее сжать цевьё автомата. Это было единственным способом почувствовать, что я пока держу ситуацию.

— Продолжайте операцию. — слегка нервно проговорил Бизон из здания КТЦ. — Пришла информация, что ещё одна машина подъехала час назад с запада.

— Продолжаем. — Коротко бросил капитан и мы двинулись глубже.

В нос ударил запах машинного масла и мой взгляд снова скользнул по бетону. Я заметила свежий след протектора. Чёткие, глубокие бороздки, будто кто‑то проехал здесь минуту назад и даже не пытался прятать следы.

Брови невольно нахмурились, а в голове мелькнула мысль о том, что я не хочу, чтобы Ваня шёл первым. Я тут же едва заметно тряхнула головой, прогоняя мысли. Нельзя сейчас думать о нём. Можно только прикрывать его спину.

Мы быстро втянулись в узкий проход. Азям держал фронт, а я шла последней и скользила взглядом по углам.

Один из них не давал мне покоя. Приоткрытая дверь слева. Ну уж слишком небрежно для этих ребят.

Впереди открылся внутренний двор. Над головой скользило серое небо, которое уже давно выцвело от холода. Я стремительно продвигалась вдоль бетонной стены, а глаза продолжали цепляться за детали. В углу тускло блеснула свежая стреляная гильза. Почти одновременно наверху что-то мелькнуло. Тень. Какое-то движение. В голове всё мгновенно сложилось в одну безжалостную картину.

Нас ждут.

— Засад… — начала я, но закончить не успела.

Первый взрыв ударил по ушам и встряхнул воздух. Я автоматически прикрыла голову руками, чуть приседая вниз. Сверху до меня доносились чьи-то крики, которые сразу же перекрывались треском выстрелов.

Видимость ухудшалась с каждой секундой. Пыль и бетонная взвесь повисли в воздухе плотной пеленой. В наушнике прорывались обрывки команд, искажённые помехами.

— От…им!

Я бросилась к укрытию, краем глаза замечая, как кто‑то из наших падает. Совсем рядом зазвучали крики. Кто‑то ранен. Мои глаза нервно бегали по тем фигурам, которые я различала, но я не видела главной.

Господи… лишь бы не Ваня.

Через полминуты сообщили новость и моя рука чуть дрогнула.

— Доц мёртв!

Голос в наушнике ударил наотмашь. Командира убрали первым. Точно. Расчётливо. Они знали, с кого начать, чтобы посеять хаос. На мгновение мир стал плоским, но потом я сжала зубы так, что заныли челюсти.

У меня секунда на оценку обстановки и ещё одна на решение. Голос сам вырвался наружу:

— Отступаем налево. Бизон, нужны медики. Заложник не обнаружен.

Никто не переспросил. Группа сразу сместилась налево. Сквозь желтоватую муть пыли мелькнуло движение наверху. Очертание головы. Тут же прицелилась и нажала на спуск. Фигура исчезла.

Я быстро сформулировала новый приказ для снайпера.

— Кэс, прикрывай сверху, двигаемся по одному. Я замыкаю.

Заканчивая, я сорвала чеку на дымовой гранате и швырнула её вперёд. Дым закрыл двор, и это наш шанс.

Из пыли вдруг вынырнул Ваня и наши взгляды встретились на долю секунды. Я облегчённо выдохнула, а он сорвал со своего уха наушник.

— Я прикрою отступление. Уйдём вместе!

Я коротко кивнула и вышла из‑за угла. Тут же в нескольких сантиметрах от головы просвистела пуля. Чуть вздрогнув, я навела автомат на боевика, но он упал раньше, чем я успела нажать на спуск.

— Спасибо. — Я снова прижала наушник, обращаясь к Кэсу.

И тут сквозь шум выстрелов прорвался отчаянный крик. Я бросилась на звук, практически ничего не видя дальше своего носа. В соседней комнате я разглядела молодого парня, прижатого массивной плитой. Заложник.

Не успев сделать ещё шаг, Ваня схватил меня за запястье.

— Нет! У нас нет времени!

Я дёрнулась, но он держал крепко. В глазах у него читалось то, что я запрещала себе чувствовать. Паника.

— Я вытащу его!

Мой голос сорвался на крик, и я возненавидела себя за это. Нельзя кричать. Нельзя показывать, что меня трясёт. Дальше уже ровным голосом, я продолжила:

— Я не могу его оставить. Это наша цель.

Ваня колебался всего секунду. Он знал, что если мы пойдём туда вдвоём, то можем не вернуться.

Секунда. Ещё одна. И он коротко кивнул, резко оттолкнув меня назад. Я успела только обернуться и увидеть яркую вспышку. Второй взрыв ударил сильнее, чем первый.

Звук исчез, а в ушах завис пронзительный писк. Ударная волна прокатилась по округе, сбивая с ног. Я упала, чувствуя, как по телу ударили камни. Стена рушилась, погребая под собой парня и Ваню.

Я попыталась подняться, но ноги не послушались. Кто-то схватил меня под руки и я начала вырываться, не понимая кто это. В глазах стояла густая пыль. Как только мы переступили порог в лёгкие попал свежий воздух, а помещение окончательно сложилось.

— Не‑ет! — Я срывала голос в протяжном крике, но даже не слышала его. — Отпустите! Мы должны им помочь!

Я вырывалась, отталкиваясь ногами от земли, но сильные руки тащили меня назад буквально по воздуху.

Приказ уже отдан. Отступление. Возвращаться бесполезно. Вместо комнаты — там груда бетона. Но голос сердца громче, чем голос разума.

Меня оттащили ещё на несколько метров, а потом я сама начала перебирать ногами в сторону машины. Пули просвистели рядом, глухо, как удары хлыста. Мы бежали, как собаки с поджатыми хвостами, и я ненавидела эту картину, но не могла её изменить. Слух ещё не вернулся, но мозг дорисовывал звуки. Вероятно, меня слегка контузило, потому что я перестала различать ориентиры и меня затолкали в минивэн. Тут же я почувствовала, как машина тронулась.

В лёгких не осталось места, а в горле встал ком, который я пыталась проглотить. Жадно хватала воздух ртом, но вдохнуть полной грудью не получалось. Взглядом я пыталась уловить хоть какое-то движение в заднем стекле. Надеялась заметить его, но мы только уезжали с каждой секундой всё дальше, не имея возможности им помочь.

Через секунду завод пропал из вида. Просто исчез за поворотом и я развернулась в салон. В нём стояла гробовая тишина, тихий писк в ушах делал эту картину ещё страшнее. Глазами я бегала по лицам коллег, пытаясь найти поддержку, но так и не находила её. Нас осталось всего четверо.

Я оставила Ваню там и не могла перестать представлять, как он зовёт меня.

Штаб КТЦ.

Я находилась на грани уже несколько часов. Информации нет, операция провалена. Капитан, с которым я работала четыре года, мёртв. Заложника не удалось спасти. Где-то глубоко внутри ещё живёт надежда, что Ваня жив. Что он лежит сейчас в одной из больниц Архангельска с кучей трубок, но живой. Слёз нет, я не могу лить их по его смерти. Он ещё не мёртв…

«Он ещё не мёртв», — мои единственные мысли за последние двадцать четыре часа. Он должен умереть со мной. В окружении наших детей и внуков. Когда‑нибудь. Но точно не сегодня.

Руки тряслись так, что я спрятала их в карманы, сжимая кулаки до побеления костяшек. Я не могла смотреть на эту предательскую дрожь. Время текло странно, часы сжимались в секунды, а каждая секунда растягивалась в вечность. Перед глазами снова и снова вставал завод, а мозг безжалостно дорисовывал то, чего я не видела: Ваню под грудой бетона — неподвижного и холодного. Вина сидела внутри, она царапалась, как острый осколок. За мою настойчивость. За то, что сама отдала этот приказ. Вот в чём была самая жестокая ирония. Я сама сказала: «Отступаем», и теперь это слово застряло в моей голове.

Меня мутило. Не знаю от чего, от того, что я не ела больше суток, или от того, как быстро реальность превратилась в кошмар. Я закрыла глаза, прижав ладони к векам, будто так можно было стереть картинку, но она не стиралась.

Спустя ещё несколько часов в раздевалку зашёл крупный седой мужчина в синей форме. Он молча кивнул, приглашая в коридор. Бизон хотел поговорить отдельно. Я шла за ним, вцепившись взглядом в его спину, как в спасательный круг. Мне нужно было услышать хоть что‑то хорошее. Хоть одно слово, которое отменит всё, что произошло.

В коридоре я привалилась к стене, переминаясь с ноги на ногу. Ноги казались чужими.

— Ангелина. — Бизон сделал паузу и шумно втянул воздух. Он подбирал слова, но хороших слов не существовало. — Все тела найдены… Выживших нет.

Я несколько секунд переваривала его слова, вглядывалась в его лицо, ища хоть какой-то знак, что он шутит. Но он не шутит. Я быстро заморгала, чтобы не зареветь.

— Нет… нет… — прошептала я, скорее себе, чем кому-либо.

Мой мир просто выключился. На долю секунды исчезла опора, и я покачнулась. Потом сползла по стене, не чувствуя ни холода бетона, ни собственных коленей. Бизон стоял молча, смотря куда-то сквозь.

—Ангелина…

Я не слышала ни его, ни своих мыслей. Не чувствовала ничего, кроме одной жестокой правды. Всё, что я строила как своё будущее, закончилось сегодня.

Здесь. В этом коридоре.

Ветер завывал на пустыре, поднимая несколько снежинок в воздух. Я поёжилась и спрятала нос глубже в шарф. Проститься с Ваней приехали десятки офицеров, несколько друзей и его мама, Наталья. Она стояла рядом и держала меня за оледеневшую руку, подрагивая каждые несколько секунд. Она не могла сдерживать слёзы, а я всё так же, не отрывая взгляд, смотрела на деревянную коробку перед собой.

Почётный караул около него стоял неподвижно. Оркестр тянул марш, и этот звук въедался в уши, как скрежет металла. Я зажмурила глаза, сильнее сжав руку Натальи.

Для них это просто служба. Для меня — то, как у меня забирают жизнь.

Пожилой мужчина проступил вперёд и низким голосом начал речь. Офицер Уманов, я уверена, каждому говорит одно и то же на похоронах. С наигранным сочувствием он произносил прощальные слова, но я уже не слушала, о чём он говорил.

Потому что гроб начали медленно опускать. Закрыв глаза, я мысленно начала провожать его. Не верю, что это происходит на самом деле. Ещё неделю назад я засыпала у него на груди, а теперь между нами несколько метров земли... Но его там больше нет.

Он ушёл, не оставив мне ни ответа, ни даже намёка, как теперь жить дальше. Он отправился дальше. Туда, где нет боли и жестокости. Это единственное, что меня успокаивало.

Не смотря на смерть Вани, КТЦ в первую же неделю вызвал меня на разбор операции. Она была с треском провалена и я не ждала никаких сочувствующих взглядов. Им плевать. Для них — он просто отдал долг родине. Я скривилась от отвращения, которое застряло в моём горле после этой мысли. Дождь хлестал по окнам, отчаянно пытаясь смыть всё, что случилось. Я шла туда, как на допрос, где заранее виновата.

В комнате пахло кофе и чужой уверенностью. Никто не смотрел мне в глаза. Только на экран. Кадры с дрона бегали по кругу. Сухие и безжалостные. Камера не знала, что такое страх. Она просто фиксировала.

Полковник сидел неподвижно, будто сам был частью этой картинки. Рядом ёрзал аналитик, щёлкал колпачком ручки, и этот звук раздражающе царапал виски. Третий, молодой капитан из штаба, делал пометки, старательно не поднимая взгляда.

Прокрутив запись до момента, где я бежала к заложнику, полковник спросил:

— Почему приняли это решение?

Я сжала кулаки. Ответ на этот вопрос был настолько очевиден, что это звучало даже абсурдно:

— Целью был заложник. Мы не имели права его бросить.

— Почему тогда взяли на себя командование?

Аналитик щёлкнул колпачком ещё раз. И ещё.

Я повернула голову в его сторону и он дёрнулся, будто только сейчас заметил, что я вообще здесь.

Я держусь. Пока что.

— Потому что обстановка требовала немедленного вмешательства. Если вы хотите услышать, что я должна была стоять и смотреть, как человек задыхается под плитой, то я не скажу этого. Ни сейчас, ни когда‑либо.

Аналитик замер с колпачком в пальцах. Молодой капитан перестал строчить и поднял глаза. Полковник чуть наклонил голову, и это было его единственное движение за всю встречу. В их глазах не было жалости ни ко мне, ни к заложнику. Только осуждение за мои резкие слова.

— Почему вы не отдали другой приказ? — снова полковник.

Его голос стал чуть ниже. В нём слышалась холодная усталость человека, который привык раскладывать чужую боль на пункты.

На экране замер кадр, где я бежала к плите, а Ваня схватил меня за запястье. Одна секунда. Решающий миг, который они теперь разбирали на атомы. За который я отдала бы всё, чтобы вернуться назад.

Полковник медленно перевёл взгляд с экрана на меня.

— Если бы вы не побежали к заложнику, Иван был бы жив.

Слова прозвучали настолько резко и бестактно, что меня будто ударили в грудь. Дыхание замерло, а в ушах задолбил звук биения сердца. Прошли несколько секунд молчания, прежде чем я смогла снова вдохнуть воздух. В груди что‑то оборвалось, и на этот раз я не стала давить это чувство.

Мой голос сорвался, но я не опустила глаз.

— Вы сидите тут, смотрите на эти кадры, щёлкаете ручками и раскладываете секунды, как будто это шахматная партия. Я была там. Я слышала, как он кричал. Чувствовала, как пыль оседает на коже. Видела глаза Вани, когда он отталкивал меня назад. Я не стану оправдываться за то, что пыталась спасти человека.

Я закрыла глаза, чтобы подавить слёзы, и уже чуть тише продолжила:

— Даже если это стоило мне всего.

Молодой капитан нервно поправил папку, а аналитик наконец перестал щёлкать. Он держал колпачок, глядя куда‑то в стол. Только полковник остался неподвижен.

— Это не оправдание. — также спокойно произнёс он.

— Я и не оправдываюсь. — громко выдохнула я. — Если для вас это ошибка, то пусть будет ошибка. Только не пытайтесь делать вид, что знаете, каково это. Стоять там, когда рушится весь твой мир.

Я резко встала. Стул громко скрипнул и чуть не опрокинулся. Кивнула, но не им, а самой себе, чтобы удержать дрожь и развернулась к двери.

За спиной осталась тишина, в которой слышалось одно: «Ты виновата».

Впереди пустой коридор и тяжёлое решение. Я больше не хотела быть частью этого. Пусть выносят любой вердикт. Мне всё равно. Я сделала то, что должна была.

Уход из КТЦ был болезненный. Я жила этой работой, стремилась к ней всю свою осознанную жизнь, но я больше не могла там находиться. Я отпустила хотя бы один слой этой боли, которая внутри разрывала меня на части.

Зато в квартире боль стояла стеной. Шкаф был полон его вещей, и я не могла их выкинуть. Мне нужна была иллюзия, что он просто вышел и скоро вернётся, что сейчас скрипнет дверь, он стряхнет с куртки дождь и спросит: «Ты опять не ела?». В один из вечеров я села на кровать, а за окном рванули хлопки. Тело дрогнуло, а сердце громче заколотилось в груди.

Это фейерверк. Это, чёрт возьми, просто фейерверк…

Со двора доносился смех детей. На часах было 00:00. Кто‑то праздновал день рождения.

Кто‑то зажигал огни, будто мир не рухнул. Будто не было завода и похорон. Я обхватила лицо руками, но слёзы больше не помогали. Они просто стекали, ничего не смывая. За окном гремело и смех не стихал.

Я больше не выдержу ещё одной такой ночи, когда весь город радуется, а я снова и снова вижу одну и ту же секунду.

Я поднялась, подошла к шкафу и распахнула дверцы. Стянула с вешалки его куртку и прижала к себе на долю секунды. Его запах почти исчез. Осталась только ткань, которая больше не грела.

Я сразу бросила её в коробку.

Сложила вещи механически. Коробка закрылась с глухим щелчком. Я поставила её в дальний угол, там, где темно. Там, где она не будет кричать мне, что он вернётся. После этого в квартире стало ещё тише.

Если я завтра не проснусь — мне крупно повезёт.

Глава 2.

Дни начинали сливаться. Утро отличалось от вечера только тем, как ложился свет сквозь щели в шторах. Блэк‑аут ткань держала темноту плотно, будто специально, чтобы я не видела, во что превратилась комната. Повсюду валялся мусор вперемешку с грязной одеждой. Пакеты и пустые бутылки заполняли комнату, сдвигая стены ближе. Огромная квартира переставала казаться такой пустой. Так было легче. Так было не страшно. На голове образовалось гнездо. Колтуны больно тянули кожу головы, и я просто разрывала волосы, не заморачиваясь. Вокруг была только тишина, но она больше не успокаивала. Она давила, как бетонная плита, выжимая из меня последние силы.

Телефон вибрировал на полу. Экран вспыхивал и гас. Я не брала трубку. Не хотела слышать это проклятое: «Ты справишься». Как будто справиться — это просто встать и налить себе воды. Экран телефона был липким. Пальцы скользили по стеклу, и я даже не пыталась это вытереть. Не видела смысла.

В какой‑то из дней на экране мелькнул кадр фильма: героиню уводили в палату, и двери за ней закрывались. Я слабо улыбнулась. В этом было что‑то правильное. Правильно признать, что сама я уже не вытащу себя.

До меня, конечно, пытались добраться. В дверь стучали, но я не открывала. Боялась, что если кто‑то увидит меня, то поймёт, что я сломалась. Это сначала ужалило, но потом вдруг стало прозрением. Так жить нельзя, но и не жить я не смогла. Эта мысль вцепилась в меня мертвой хваткой, и я не могла от нее избавиться, как ни старалась. Каждый день я обещала себе хотя бы открыть шторы. Потрясающий уровень амбиций.

В итоге я не выдержала. Сползла с кровати, не чувствуя ног. Пальцы дрожали, когда я вбила в поисковик три слова: _«Мне нужна помощь»_.

Мой палец несколько раз зависал над номером телефона, который я нашла в интернете. Я смотрела на него, боясь, что совершаю ошибку. Клала телефон на место и тут же снова брала его. Выдохнув, я всё же набрала номер и впервые позвонила кому‑то за три недели.

Через несколько дней я уже сидела в приёмной медицинского центра, сцепив руки так сильно, что побелели костяшки. Я так давно не выходила из дома, что забыла, как выглядит обычный день. Яркий свет резал глаза. Люди проходили мимо, администраторы говорили в телефоны. Повседневные звуки сливались в одну раздражающую меня кашу.

Из мыслей меня вырвал громкий голос:

— Ангелина, проходите, вас ожидают.

Я не подняла глаз. Несколько секунд смотрела на свои дрожащие руки, пытаясь собрать себя хотя бы на эти пять минут.

— Ангелина? — голос стал требовательнее.

Я резко поднялась и почти сразу скрылась за дверью пугающего меня кабинета. Тут же звуки почти стихли. Кабинет пах стерильностью, и я на мгновение почувствовала себя комфортнее.

— Здравствуйте, — ко мне обратилась женщина, которая сидела в кресле.

Я пробежалась глазами по комнате, цепляясь за любые детали, лишь бы не смотреть ей в глаза. Кабинет выглядел, как комната в чьем‑то доме. На подоконнике стоял горшок с цветком.

— Присаживайтесь.

Я осторожно защёлкнула за собой дверь. Главное — не сбежать обратно. Если сейчас уйду, то больше сюда не приду.

Я тогда не знала, сколько раз ещё открою эту дверь.

Год терапии пролетел незаметно. За этот год я научилась многому. Например, снова мыть волосы. Это смешно, но в какой‑то момент это было достижением. Я снова сидела в кабинете с психологом. Ольга смотрела спокойно. Слишком спокойно. От этой манеры мне хотелось либо заплакать, либо сказать какую‑нибудь грубость, лишь бы сбить эту идеальную тишину.

— Как прошла неделя? — она улыбнулась, как улыбаются людям, которых надо очень бережно держать, чтобы они не рассыпались.

Я пожала плечами. Это движение вышло каким‑то дёрганым.

— Спокойно, — сказала я и тут же прикусила язык. Опять это слово.

Ольга чуть наклонила голову. Этот её взгляд я уже знала. Она что‑то заметила. Я начала нервно ковырять пальцы на руках.

— Год назад слово «спокойно» вас раздражало.

— Да, — выдохнула я и уставилась на свои руки. Ногти были обкусаны почти до мяса. — Раньше спокойствие казалось предательством. Если я не страдаю — значит, мне не больно.

— А теперь?

Я молчала. Пыталась поймать мысль, а она ускользала.

— Теперь… — голос дрогнул. — Теперь я просто слишком устала злиться на тишину.

Она кивнула, не записывая. Меня почему‑то это радовало. Значит, сегодня я была не очередным случаем.

— Если бы вы встретились год назад с той Ангелиной, что бы вы ей сказали?

Я закрыла глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Я бы сказала, что она не виновата.

Ольга не кивала, не улыбалась. Просто смотрела. Ждала, пока я сама догоню свои слова.

— Легче говорить это тут, — буркнула я, отводя взгляд. — Здесь стены не кричат его голосом.

— А дома?

— Дома я хожу по кругу. Всё вокруг говорит о его присутствии. В коридоре лежит полка, которую мы не успели повесить, и запах… — я резко выдохнула воздух, будто хотела удержать слёзы. — Иногда я ловлю себя на том, что стою посреди кухни и жду, что сейчас хлопнет дверь и он зайдёт. Когда никто не заходит, мне становится так пусто, что хочется кричать. Потом стыдно, что мне хочется кричать из‑за чашки.

— Вы храните квартиру как музей?

— Наверное, — прошептала я и вдруг усмехнулась, но смех вышел сухим. — Это глупо, да? Как будто если я всё оставлю, то он вернётся.

— Вы представляете своё будущее в ней?

Вопрос ударил несильно, но точно в самое больное. Я закрыла лицо руками, потянула волосы назад, чувствуя, как щёки горят от напряжения.

— Нет… — голос стал чужим. — Будущее… Я даже не знаю, как оно выглядит.

— Попробуйте просто представить, что завтра вы проснётесь не в этой квартире. Где‑нибудь ещё. Что вы чувствуете?

Я не хотела это представлять. Это было как шаг в тёмную воду, но я попробовала.

— Мне страшно, — честно призналась я. — До дрожи. Но… — я запнулась, прислушиваясь к себе. — Но там я смогу просто вдохнуть. Без того, чтобы этот воздух был пропитан им.

— Это важная фраза, — тихо сказала Ольга. Впервые за весь сеанс её взгляд изменился.

— Но это же значит, что я убегаю, — прошептала я. Убегать было стыдно.

— Вы не убегаете от него, Ангелина. Вы пытаетесь вернуться к себе, — она дала мне чуть‑чуть времени, чтобы я переварила слова. — Как вы думаете, чего бы он хотел?

Я вновь опустила веки, и на этот раз вместо боли пришло лицо Вани. Его дурацкая улыбка, когда он подначивал меня. Его голос, ворчливый и тёплый:

«Ты опять превращаешь жизнь в службу, Ангелинка. Забей. Живи, а не отрабатывай».

На губах сама собой появилась улыбка. Слабая, но настоящая.

— Он бы сказал, что я слишком упрямая. Что я строю из себя крепость, а сама уже рассыпаюсь изнутри.

Ольга кивнула:

— Тогда, возможно, ответ вы уже знаете.

Я глубоко вдохнула. Воздух застрял где‑то посередине. Я подумала не о том, что потеряла, а о том, что ещё осталось.

— Моя двоюродная сестра живёт в Калифорнии, — слова вылетели сами, будто кто‑то другой их сказал.

— Хотите ей позвонить?

Я ответила сразу:

— Да.

Через неделю я купила билет. Через две начала собирать вещи. Оказалось, что за несколько лет можно накопить целую жизнь, а вынести её из квартиры можно за несколько часов.

Последняя ночь в квартире тянулась, как бесконечное ночное дежурство. Я ходила по комнатам, почти не глядя по сторонам. Здесь уже почти ничего не осталось. Только голые стены, пустые полки и один чемодан в углу. Это всё, что я решила сохранить для переезда. Остальное я раздала, продала или выкинула. Но шкаф… Шкаф я открыла в самом конце, когда уже казалось, что ничего нового увидеть невозможно.