Непреложная клятва

Глава 12.

Ксена

Я сижу на полу в спальне, прижавшись спиной к стене.

Телефон в руке, но я не смотрю на экран. Я смотрю в одну точку — на дверь. Слушаю. Тишина давит на уши, и в этой тишине мне слышится всё. Шаги. Вой. Крики. А потом снова тишина.

Я уже не плачу. Слезы кончились, осталась только сухая, выжигающая изнутри пустота. Я кусаю губы, чтобы не закричать, и впиваюсь ногтями в ладони. Боль отвлекает, но ненадолго.

Азар в лесу. Азар один против чужих. Азар может...

Я не додумываю эту мысль. Выкидываю её из головы, как только она появляется. Но она возвращается. Снова и снова.

Проходит час. Может, два. Я потеряла счет времени.

И вдруг я чувствую боль.

Она приходит ниоткуда — резкая, острая, будто кто-то вогнал нож мне в бок. Я вскрикиваю, хватаюсь за ребра, но там ничего нет. Только боль. Чистая, чужая, не моя.

— Азар, — шепчу я.

Боль нарастает. Плечо, грудь, лапы... лапы? У меня нет лап, но я чувствую, как что-то впивается в конечности, которых у меня нет. Как рвется шкура, которой у меня нет. Как ломаются ребра, которые не мои.

Это его боль. Я чувствую его боль.

Я сползаю на пол, скручиваюсь в позу эмбриона. Дышать тяжело — каждое движение отдается в груди чужим страданием. Я не понимаю, как это возможно, но я чувствую каждую его рану. Каждый удар. Каждый миг, когда он теряет силы.

— Азар, — зову я, и голос срывается. — Азар, пожалуйста...

Я не знаю, слышит ли он. Не знаю, работает ли истинная связь в обе стороны. Я ничего не знаю об истинной связи. Но я шепчу его имя снова и снова, как молитву. Как заклинание. Как последнюю надежду.

Боль стихает. Не уходит — становится глуше, дальше. Как будто он отстранился. Или я отстранилась. Я не знаю.

А потом я слышу голос.

Не ушами — всем телом. Он приходит из ниоткуда, прорастает в груди, пульсирует в такт метке на запястье.

«Ксена».

Я замираю. Это не звук. Это... знание. Чистое, неразбавленное, прямое. Он зовет меня. Не словами — всем своим существом.

— Я здесь, — шепчу я в пустоту. — Я здесь, Азар.

«Ксена».

Снова. Сильнее. Метка на запястье вспыхивает серебром, пульсирует так, что я чувствую каждый удар сердца. И в этот момент я понимаю — он не просто зовет. Он умирает...

Я вскакиваю.

Ноги не слушаются, подкашиваются, но я бегу. Коридор, гостиная, прихожая. Я сшибаю стул, не замечаю. В голове только одно — он там. Он зовет. Он нуждается во мне.

Я распахиваю дверь.

И мир останавливается.

Азар лежит на крыльце.

Он в человеческом теле, но я почти не узнаю его. Лицо белое, как бумага, глаза закрыты. Руки раскинуты в стороны, пальцы в грязи и крови. Вся его одежда пропитана кровью — темной, почти черной в свете уличного фонаря. Она растекается под ним, впитывается в доски крыльца.

Я кричу.

Этот крик рвется из груди сам, без моего участия. Дикий, звериный, такой, какого я никогда от себя не слышала. Я падаю на колени рядом с ним, хватаю его за плечи, трясу.

— Азар! Азар, нет! Пожалуйста, нет!

Он не открывает глаза. Его лицо спокойное, почти безмятежное, и это пугает больше всего. Мертвые не выглядят спокойными. Они выглядят пустыми. А он... он просто спит. Спит слишком глубоко.

Я прижимаю пальцы к его шее, ищу пульс. Сердце бьется — слабо, неровно, но бьется. Живой. Еще живой.

— Я вытащу тебя, — шепчу я. — Слышишь? Я вытащу.

Я беру его под мышки и тяну. Он тяжелый — невероятно тяжелый, и я почти не сдвигаю его с места. Но я тяну. Вцепляюсь пальцами в мокрую от крови ткань и тащу, срывая спину, сдирая колени в кровь. Потому что если я остановлюсь — он умрет.

Я затаскиваю его в прихожую. Здесь светлее, и я вижу раны. Их много. Слишком много. Плечо разорвано — я вижу мясо, и меня выворачивает наизнанку, но я не останавливаюсь. Я тащу его дальше, в гостиную. Там тепло, там ковер, там можно...

Я скидываю одеяло с дивана, расстилаю на полу. Потом тяну Азара на одеяло, кладу на спину. Он стонет — слабо, едва слышно, но стонет. И это лучший звук в моей жизни.

— Я здесь, — говорю я, гладя его лицо. — Я здесь, Азар. Слышишь? Я не оставлю тебя.

Я бегу в ванную за аптечкой. У нас есть большая, Влад всегда держал её наготове — оборотни часто дерутся. Я высыпаю содержимое на пол, лихорадочно перебираю бинты, перекись, шприцы с обезболивающим. Руки трясутся, я роняю всё, но продолжаю.

Возвращаюсь к нему. Сдираю остатки футболки — ткань прилипла к ранам, и я вижу, как он сжимает зубы даже в беспамятстве. Промываю раны водой, хотя меня тошнит от того, что я вижу. Глубокие, рваные, страшные. Это сделали клыки и когти.

— Держись, — шепчу я, заливая раны перекисью. Она должна уничтожить заразу. Должна. Я читала об этом. — Держись, пожалуйста.

Я перевязываю его. Бинты выходят кривыми, слишком тугими или слишком слабыми, но я не умею иначе. Я не медик, я никто. Я просто женщина, которая смотрит, как умирает её истинный, и ничего не может с этим сделать.

— Не смей умирать, — говорю я, и голос срывается на крик. — Ты обещал! Ты обещал вернуться, ты обещал найти способ, ты обещал... ты не можешь...

Я закрываю лицо руками и рыдаю. Всё, что копилось внутри — страх, боль, отчаяние — вырывается наружу. Я плачу так, как не плакала никогда. Даже когда меня травили оборотни в лесу. Даже когда Влад предложил клятву, и я поняла, что свободы больше не будет.

Азар не шевелится.

Я беру его руку — холодную, тяжелую — и прижимаю к своей щеке. Кладу голову ему на грудь, слушая сердце. Оно бьется — глухо, неровно, с перебоями.

— Вернись, — шепчу я ему. — Пожалуйста, вернись. Я не успела тебе сказать... я не успела...

Я поднимаю голову. Смотрю на его лицо — бледное, осунувшееся, но всё еще красивое. Губы чуть приоткрыты, ресницы черные. Я глажу его по щеке, по лбу, по волосам. Целую в губы — сухие, холодные, не отвечающие.

— Ты говорил, что я твоя истинная, — шепчу я. — Говорил, что чувствовал за пятьдесят километров. Что зверь выл, когда я плакала. Так докажи. Докажи, что эта связь что-то значит. Вернись ко мне, Азар. Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Я не хочу снова быть одна...

Я беру его за плечи, приподнимаю, прижимаю к себе. Он тяжелый, почти мертвый, но я держу. Качаю, как ребенка, глажу по волосам и шепчу. Про то, как испугалась, когда увидела его на крыльце. Про то, как метка горела, когда он звал. Про то, что я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного.

— Ты сделал меня живой, — говорю я в его волосы. — За два дня. Ты сломал всё, что я строила три года, и я... я благодарна тебе. Потому что я не знала, что можно так. Что можно чувствовать так, что сердце разрывается. Что можно бояться потерять человека, которого знаешь всего два дня.

Я целую его в лоб, закрываю глаза и замираю.

И чувствую.

Его сердце. Оно бьется ровнее. Сильнее. И дыхание — раньше я почти не слышала его, а теперь оно стало глубже. Я открываю глаза и смотрю на его лицо.

Пальцы. Его пальцы шевелятся. Сжимают край одеяла.

— Азар? — шепчу я, боясь поверить. — Азар, ты слышишь меня?

Он не открывает глаза. Но губы двигаются. Без звука, одними движениями. Я наклоняюсь ближе, ловлю каждое.

«Ксена».

Я рыдаю. Снова. Но на этот раз от облегчения. Сжимаю его в объятиях, целую лицо, щеки, глаза, губы. Он жив. Он вернулся. Он здесь, в моих руках, и сердце бьется под моими руками.

— Я здесь, — шепчу я. — Я никуда не уйду. Я буду здесь. Всегда.

Я ложусь рядом с ним на полу, прижимаюсь к его неободранному боку, кладу голову на плечо. Его рука обнимает меня — слабо, едва ощутимо, но обнимает. И мы лежим так, в тишине, в крови, в слезах.

Он жив.

Истинная связь не дала ему умереть. Или я не дала. Я не знаю, как это работает. Я знаю только одно — теперь я никогда его не отпущу. Клятва, Влад, законы — всё это не важно. Потому что без него я не живу.

Я закрываю глаза и чувствую, как его дыхание выравнивается. Как пульс становится сильнее. Как тело согревается под моими руками.

— Спи, — шепчу я. — Я посторожу.

И в тишине дома, где пахнет кровью и лесом, я держу его за руку и смотрю, как рассвет пробивается сквозь шторы. Живой. Он живой. И пока я здесь, никто не посмеет забрать его у меня.

Глава 13.

Азар

Сознание возвращается медленно, вязко, как сквозь толщу ледяной воды.

Я не понимаю, где я. Не понимаю, жив ли. Вокруг темнота, и в этой темноте нет боли — только пустота. Может быть, это смерть. Может быть, я всё-таки истек кровью на крыльце, и теперь мой дух блуждает где-то между мирами.

Я слышал об этом. Оборотни, которые умирают с тоской по истинной, иногда застревают в этом промежутке. Не могут уйти, не могут вернуться. Вечность между.

Я открываю глаза.

Серый свет. Шторы. Знакомый потолок. Гостиная Влада. Я лежу на полу, на чем-то мягком, и всё тело ноет глухой, тянущей болью. Но я жив. Я дышу. Я...

Я чувствую её.

Запах — сладкий, горьковатый, мой. Он везде. Он внутри меня. Он настолько близко, что я почти задыхаюсь от счастья. Я поворачиваю голову, и сердце пропускает удар.

Ксена спит рядом.

Она свернулась калачиком на том же одеяле, вжавшись в мой бок. Её голова лежит у меня на плече, рука — на груди, прямо над сердцем. Волосы рассыпались по моей руке, по одеялу, по полу. Лицо спокойное, но я вижу следы слез — дорожки на щеках, распухшие веки.

Она плакала из-за меня.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается что-то огромное, неподъемное. Счастье. Чистое, острое, почти болезненное. Она здесь. Она рядом. Она не ушла, не испугалась, не бросила.

Моя истинная.

Я поднимаю руку — медленно, потому что плечо пронзает болью, но я должен. Мне нужно коснуться её. Убедиться, что она настоящая, что это не предсмертный морок.

Пальцы касаются её волос. Мягкие, шелковистые. Я провожу по ним, задерживаясь на виске, спускаюсь к щеке. Кожа тёплая, живая. Она вздыхает во сне, прижимается ближе, и моё сердце переворачивается.

Я жив. Она жива. Мы вместе.

Я глажу её лицо — осторожно, как самое хрупкое сокровище. Обвожу пальцем линию скулы, спускаюсь к губам. Чуть приоткрыты, дышат ровно. Вчера они шептали моё имя. Я помню. Сквозь боль, сквозь тьму, сквозь умирающее тело — я помнил её голос.

Она звала меня. Она держала меня. Она не дала уйти.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к себе. Тело ноет, но регенерация работает — я чувствую, как стягиваются края ран, как срастаются мышцы. Медленно. Слишком медленно для оборотня. Я потерял много крови, слишком много. Но я жив. И через пару дней буду на ногах.

Главное — она рядом.

Я снова смотрю на Ксену. Спящая, она кажется ещё младше, ещё беззащитнее. Ресницы дрожат, будто ей снится что-то тревожное. Я глажу её по голове, и она успокаивается, выдыхает ровнее.

Боги. Как я мог прожить без неё двадцать восемь лет? Как я дышал, ел, спал, не зная, что где-то есть она? Что где-то ждёт женщина с серо-зелеными глазами и запахом полыни?

Я не знаю. И знать не хочу. Теперь она здесь. И я никогда её не отпущу.

Я лежу и смотрю на неё. Считаю ресницы, рассматриваю родинку над губой, линию подбородка. Она красивая. Не той яркой, кричащей красотой, от которой сходят с ума на одну ночь. А другой — настоящей, глубокой, от которой сходят с ума навсегда.

Я глажу её плечо, спускаюсь к руке, нахожу метку. Провожу пальцем по серебристому узору, и она вздрагивает во сне, открывает глаза.

Серо-зеленые, мутные со сна, смотрят на меня. В них страх, непонимание, а потом — узнавание. И такой взрыв радости, что я не успеваю ничего сказать.

— Азар! — она вскидывается, садится, и её ладони ложатся на мои щеки. — Ты жив! Ты живой!

— Живой, — улыбаюсь я, и улыбка выходит кривой, потому что плечо болит, но мне плевать. — Я же обещал.

— Ты был почти мертв! Я думала... я думала, ты не очнешься...

Она плачет. Снова. Но сейчас это слёзы облегчения, я чую — они пахнут солью и надеждой. Я вытираю их пальцами, но она перехватывает мою руку и прижимается к ней губами.

— Не смей больше так, — говорит она, и в голосе появляются строгие нотки. — Слышишь? Никогда. Если ты умрешь, я...

— Не умру, — я тянусь к ней, но она сама наклоняется и начинает целовать моё лицо. Лоб, щеки, нос, подбородок. Быстро, жадно, будто проверяя, что я настоящий.

— Ксена, — смеюсь я, потому что щекотно, потому что счастье распирает грудь так, что она трещит по швам. — Ксена, остановись.

— Не хочу, — бормочет она между поцелуями. — Я думала, ты умер. Я думала, ты не вернешься. Я сидела в спальне и думала, что моя жизнь кончилась, даже не начавшись.

Я беру её лицо в ладони, останавливаю этот поток нежности.

— Началась, — говорю я серьёзно. — Наша жизнь только началась, Ксена. Слышишь? Я найду способ. Я сниму эту клятву. Мы будем вместе.

— Я знаю, — шепчет она. — Я верю тебе.

Она утыкается лицом мне в шею, и я чувствую, как её дыхание согревает кожу. Обнимаю здоровой рукой, прижимаю к себе. Мы лежим так, и я считаю удары её сердца. Ровные, спокойные. Живые.

— Нужно сменить повязки, — говорит она вдруг, поднимая голову. — Ты весь в бинтах, и они уже пропитались.

— Не надо.

— Надо, — она уже встаёт, и я смотрю на неё снизу вверх. Растрёпанная, в свитере, испачканном моей кровью, с красными глазами. Самая красивая женщина в мире. — Ты истекал кровью, Азар. Раны глубокие. Я не знаю, как вы, оборотни, заживаете, но повязки нужно менять, чтобы не было заражения.

— У нас хорошая регенерация, — говорю я, но она уже тащит аптечку.

Глава 14.

Азар

Она садится рядом, начинает разматывать бинты. Я смотрю на её руки — они дрожат, но движения уверенные. Она справляется. Моя маленькая, моя смелая.

— Больно? — спрашивает, когда открывается рана на плече.

— Нормально, — вру я.

— Врёшь, — она поднимает на меня глаза, и в них — знание. — Я чувствую. Когда тебе больно, мне тоже больно.

— Это связь, — говорю я. — Истинная. Чем сильнее она становится, тем больше мы чувствуем друг друга.

— Значит, мне всегда будет больно, если ты ранен?

— Я постараюсь не раниться.

— Постарайся, — она улыбается сквозь слёзы и накладывает новую повязку. Аккуратно, старательно. Потом переходит к груди, к бокам. Я смотрю на её склонённую голову и чувствую, как внутри разливается тепло.

— Ты делала это раньше? — спрашиваю я.

— Нет. Влад никогда не приходил домой раненым. Он говорил, что не хочет меня пугать.

Я молчу. Не потому что ревную — ревность сейчас была бы глупостью. Просто думаю о том, как она жила эти три года. В тепле, в заботе, но без настоящего. Без страха, без боли, без этого безумного, всепоглощающего чувства, которое заставляет сердце биться так, что оно выпрыгивает из груди.

Бедная моя девочка. Она не знала, что такое жить по-настоящему.

Теперь узнает.

— Готово, — она откидывается назад, осматривает свою работу. — Я не знаю, правильно ли... может, нужно было в больницу...

— В больницу оборотню с рваными ранами? — усмехаюсь я. — Нас там не очень любят.

— Глупости.

— Правда. Люди боятся нас, Ксена. И правильно делают.

Она смотрит на меня долго, потом качает головой.

— Я не боюсь.

— Ты истинная. Ты не можешь бояться. Это биология.

— Азap?

— М?

— Ты голодный?

Я замираю. А потом смеюсь — громко, от души, чувствуя, как вибрирует грудь, как отзываются болью ребра, но мне всё равно.

— Очень, — отвечаю я. — Умираю с голоду.

— Не смей говорить слово «умираю», — она строго поднимает палец и идёт на кухню.

Я провожаю её взглядом. Она двигается быстро, уверенно, будто всю жизнь заботилась о раненых оборотнях. Я слышу, как хлопает дверца холодильника, как стучит нож по разделочной доске, как шипит масло на сковороде.

Запах жареного мяса наполняет дом, и я закрываю глаза от удовольствия. Не потому что голоден — хотя и это тоже. А потому что этот запах, эти звуки, эта женщина на кухне... это дом. Настоящий дом. Которого у меня никогда не было.

Она возвращается с тарелкой. Большие куски мяса, прожаренные с кровью, и хлеб, и стакан воды.

— Садиться не могу, — говорю я виновато. — Сил нет.

— Я покормлю, — она садится рядом, подкладывает подушки мне под спину, режет мясо на кусочки и подносит к моим губам.

Я смотрю на неё и чувствую, как горло сжимается от нежности. Моя Ксена. Моя истинная. Она кормит меня с рук, и в её глазах — забота и любовь, такая чистая, что я почти не верю, что заслужил её.

— Вкусно? — спрашивает она.

— Лучшее мясо в моей жизни.

— Врёшь.

— Не вру, — жую, и правда чувствую, как силы возвращаются. Регенерация ускоряется — оборотням нужно много белка, чтобы восстанавливать ткани. — Ты спасла мне жизнь, Ксена.

— Я просто перевязала раны.

— Ты не дала мне умереть, — я ловлю её руку, целую пальцы. — Я чувствовал. Когда был в темноте, когда не мог двигаться — я слышал твой голос. Ты звала меня. И я вернулся.

Она краснеет. Отводит глаза.

— Я думала, с ума схожу, — шепчет. — Метка пульсировала, и мне казалось, что ты зовешь. А потом я выбежала, а ты... ты лежал на крыльце...

— Я дополз, — говорю я. — Хотел достучаться, но сил не было.

— Дурак, — она шмыгает носом. — Дурак, Азар. Зачем ты пошел один? Зачем не взял меня? Я бы...

— Что бы ты сделала? — я смотрю на неё мягко. — Это волчья война, Ксена. Не твоя. Я не мог рисковать тобой.

— А собой рисковать мог?

— За себя я не боюсь.

— А я боюсь, — она смотрит мне прямо в глаза, и в её взгляде — сталь. — Я боюсь за тебя, Азар. И если ты ещё раз сделаешь что-то подобное, я... я не знаю, что я сделаю. Но тебе не понравится.

Я смеюсь. Снова. И от смеха болят рёбра, и кружится голова, но я не могу остановиться. Потому что она стоит передо мной, вся в моей крови, с растрёпанными волосами, и угрожает мне. Моя маленькая, моя смешная, моя любимая.

— Хорошо, — говорю я, когда смех стихает. — Обещаю больше не умирать.

— И не раниться.

— И не раниться без крайней необходимости.

— Азар!

— Ладно-ладно, — я беру её за руку, притягиваю к себе. Она упирается, но потом сдается, ложится рядом, прижимается щекой к моему здоровому плечу. — Постараюсь быть осторожнее.

— Постарайся, — бормочет она. — А теперь ешь. Тебе нужно восстанавливаться.

Снова садится.

Я ем. Она кормит меня, и я смотрю на неё, и чувствую, как сердце наполняется чем-то таким огромным, что в груди становится тесно. Любовь. Я не знал, что это чувство бывает настолько сильным. Что оно может заполнить всё — каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох.

— Ксена, — зову я, когда тарелка пустеет.

— М?

— Ты самая лучшая. Знаешь?

Она смущается. Отворачивается, поправляет волосы.

— Я просто...

— Самая лучшая, — повторяю я. — Я ждал тебя всю жизнь. И теперь, когда ты у меня есть, я не отпущу. Никогда.

Она смотрит на меня. В её глазах — страх и надежда, боль и счастье. Всё вместе.

— А Влад? — шепчет она.

Я замираю. Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как камень.

— Я найду способ, — говорю я. — Клянусь тебе. Я найду отшельника, я узнаю, как разорвать клятву. И мы будем вместе.

— А если не найдешь?

— Найду. — Я сжимаю её руку. — Я не могу потерять тебя, Ксена. Я только что нашёл.

Она молчит. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит тихо. — Я буду ждать.

Я притягиваю её к себе, целую в макушку. Мы лежим на полу в гостиной, в доме брата, в крови и бинтах, и я чувствую себя счастливее, чем когда-либо в жизни.

Потому что она здесь. Потому что она моя. Потому что теперь у меня есть ради чего жить.

Глава 15.

Ксена

Два дня — как долгий, тягучий сон, из которого не хочется просыпаться.

Я просыпаюсь каждый раз в его руках. Азар спит чутко, по-звериному — я чувствую это по тому, как меняется его дыхание, когда я шевелюсь. Но он не отпускает. Даже во сне его руки тянутся ко мне, прижимают, обнимают.

Регенерация у оборотней — это что-то невероятное. На второй день раны затянулись, на третий — только розовые шрамы напоминают о том, что Азар был на волосок от смерти. Он уже быстро двигается, и ест за троих, и смотрит на меня так, что у меня подкашиваются колени.

Мы почти не выходим из дома. Я отпросилась с работы — сказалась больной. Азар сидит на кухне, пока я готовлю, и рассказывает истории о своей жизни. О стае, о лесах, о том, как он впервые обратился в волка в четырнадцать лет и перепугал всю деревню.

— Я выскочил из леса прямо на дорогу, — смеется он, откидываясь на спинку стула. — Бабка с козой чуть инфаркт не получила. А отец потом полгода извинялся.

Я смеюсь вместе с ним. В эти моменты он кажется мальчишкой — открытым, светлым, беззащитным. Я вижу того Азара, который прячется за жесткой оболочкой оборотня, и мое сердце сжимается от нежности.

Вечерами мы лежим на диване в гостиной. Я читаю книгу, он кладет голову мне на колени, и я перебираю его волосы. Иногда он закрывает глаза и затихает, и я думаю, что он спит. Но потом его рука находит мою, и он говорит что-нибудь тихое, отчего я краснею.

— Ты красивая, когда читаешь.

— Я всегда красивая.

— Скромности тебе не занимать.

— А зачем мне скромность? — я смотрю на него сверху вниз. — Я твоя истинная. Я могу быть любой.

Он улыбается. Той улыбкой, от которой у меня замирает сердце.

— Любой. Будь любой. Я все равно с ума схожу.

В эти два дня я почти забыла о Владе. Почти. Иногда, когда я прохожу мимо его вещей, когда вижу его кружку на кухне, когда натыкаюсь взглядом на его фотографию на полке — меня пробивает дрожью. Стыд? Страх? Я не знаю. Я просто отворачиваюсь и иду к Азару. Потому что с ним я не чувствую вины. Только правильность. Только покой.

Но покой не может длиться вечно.

Это случается на третий день, ближе к вечеру.

Мы сидим в гостиной. Азар только что вернулся из душа. Он садится рядом, обнимает меня за плечи, прижимает к себе. Я чувствую запах его шампуня и теплую кожу.

— Что ты хочешь делать, когда всё это закончится? — спрашиваю я, положив голову ему на грудь.

— Взять тебя за руку и уйти, — отвечает он просто. — Далеко. Туда, где нет стай, где нет клятв. Где есть только мы.

— И что мы там будем делать?

— Жить, — он целует меня в макушку. — Просто жить, Ксена. Дышать. Смотреть, как ты готовишь завтрак. Слушать, как ты смеешься. Стареть вместе.

— Оборотни не стареют.

— Для тебя состарюсь, — он улыбается. — Я хочу быть с тобой всегда. В любом обличье.

Я поднимаю голову и смотрю на него. Он красивый. Такой красивый, что у меня перехватывает дыхание. Я тянусь к его губам, и он наклоняется навстречу...

Хлопает дверь.

Я не слышала машину. Азар тоже — я вижу по тому, как он замирает, как расширяются его зрачки. Мы оба поворачиваем головы к входной двери.

Влад стоит на пороге гостиной.

Он смотрит на нас. На Азара, который сидит слишком близко. На меня, которая лежит в его объятиях. На наши лица, которые еще хранят отголоски нежности.

Тишина звенит, как натянутая струна.

— Влад, — я вскакиваю, отшатываясь от Азара. Сердце колотится где-то в горле. — Ты... ты рано.

— Вижу, — голос Влада низкий, ровный. Слишком ровный. В нем нет эмоций, и это страшнее крика.

Азар медленно поднимается с дивана. Не спешит, не оправдывается. Просто встает, оказываясь между мной и братом.

— Влад, — говорит он спокойно. — Я объясню.

— Объяснишь? — в голосе Влада появляются первые нотки рыка. — Объяснишь, почему ты обнимаешь мою женщину? Почему она смотрит на тебя так, как никогда не смотрела на меня?

— Влад, послушай...

— Я чувствую, Азар. — Влад делает шаг вперед. Я вижу, как дрожат его руки, как меняется лицо — черты заостряются, глаза становятся желтыми. Зверь выходит наружу. — Я чую её запах на тебе. И твой — на ней. Вы...

Он замолкает. Я вижу, как его взгляд падает на мое запястье. На метку. Серебристый узор пульсирует, и я не могу это скрыть.

— Что это? — шепчет Влад.

— Влад, — я делаю шаг к нему, но Азар перехватывает меня, удерживает за спиной.

— Не подходи, — говорит он тихо, и в его голосе я слышу то же, что и в голосе Влада. Зверя.

— Что это, Ксена? — Влад смотрит на меня поверх плеча брата. В его глазах — боль. Такая, что у меня разрывается сердце. — Отвечай.

— Истинная связь, — говорит Азар вместо меня. — Она моя истинная, Влад. С первого взгляда. С первого вдоха.