Невеста по ошибке для Тамерлана

Глава 1.

Карина

В нос бьет запах дорогих духов и притворства. Я стою в тени развевающейся тюлевой занавески, словно призрак на собственном празднике жизни. Чужом празднике.

Особняк моего дяди сегодня ломится от показной роскоши. Хрусталь, словно слепые глаза, отражает сотни огней люстры, а гул голосов — сплошной фон для моего нездешнего существования. Я здесь не гостья. Я — пятно на безупречном фасаде их благополучия. Внебрачная. Ненужная.

— Карина, не горбись! — шипит тетя Лана, проходя мимо и больно впиваясь пальцами в мой локоть. — И отойди от окна. Тебя могут увидеть.

Ее слова — привычный укол. Меня не должны видеть, как пыль под ковром. Я киваю, отступаю глубже в тень. Мое платье — простая серая шифоновая вещь, купленная на распродаже. Оно кричит о моем статусе громче любого объявления.

Внезапно тетя Лана сует мне другое платье. Не хуже чем у Миланы, но из дешевой ткани. Такого же цвета слоновой кости, с кружевами.

— Надень, а то выглядишь, как потаскуха, — шипит тетя.

Сегодня свадьба моей двоюродной сестры, Миланы. Золотой девочки, принцессы клана. Ее платье — шедевр из кружева и жемчуга, которое, кажется, светится изнутри. Она сияет собираясь на никях.

Ее жених, Руслан Байрамов, всегда смотрел на нее с обожанием. Красивый, богатый, молодой. Я видела его вчера.

Идиллия, которую я наблюдала словно через толстое стекло.

Сейчас жених ждет Милану в своем доме, который специально подготовили для праздника.

Надеваю платье, которое сказали. Не понимаю зачем, но ослушаться нельзя. Мучаюсь с завязками. Никто не помогает. Мне и Милане покрывают голову платками, сквозь которые не видно лиц и волос.

— Ты поедешь в первой машине с Миланой, — голос дяди Айрата обжигает, как лед. Он не смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу, не задерживаясь. — Ее платье мнется в машине, а твое… не имеет значения. Ты сядешь и будешь молчать. Поняла?

Я снова киваю. Горло сжато. Мое существование сводится к функции: подставить плечо, на которое можно положить ногу, подставить тело, которое можно подвести под удар. Чтобы платье Принцессы не помялось.

Милана, проходя, бросает на меня быстрый, безразличный взгляд. В ее глазах нет ни злобы, ни сострадания. Просто пустота. Я для нее — предмет обстановки.

Через полчаса свадебный кортеж, сверкающий как чешуя гигантской змеи, выстраивается у особняка. Лимузины, украшенные лентами. Я выхожу одной из последних, стараясь быть незаметной. Водитель первой машины, суровый мужчина в темных очках, молча открывает дверь.

— Садись, — коротко бросает тетя Лана, подталкивая меня к открытой двери. — И не вздумай пачкать сиденье.

Я пробираюсь в просторный салон, прижимаясь к дальнему окну. Пахнет кожей и дорогим парфюмом. Через мгновение в машину, пышно перебирая складками платья, садится Милана. Она даже не смотрит в мою сторону, тут же достает зеркальце, чтобы проверить макияж.

— Поехали, быстрее, — говорит она водителю, и в ее голосе слышна легкая дрожь волнения. Не страха. Волнения от предстоящего праздника.

Машина плавно трогается. Я смотрю в окно на уплывающий особняк, на огни, на чужие счастливые лица. У меня странное предчувствие. Тяжелый камень на дне души. Я пытаюсь отогнать его, списывая на вечный страх сделать что-то не так, оказаться лишней.

Мы выезжаем за городские ворота, на серпантин, ведущий к дому Руслана на горном склоне. Слева — скала, справа — пропасть, залитая золотым светом заката. Красиво. И жутко.

Внезапно наш лимузин резко дергается и с визгом тормозит. Милана вскрикивает, роняя зеркальце.

— Что случилось? — гневно говорит она водителю.

Я инстинктивно вжимаюсь в кресло. Впереди, перегородив узкую дорогу, стоят две черные машины без номеров. Из них быстро выходят люди. Не гости. Они в черном, лица скрыты балаклавами. В руках у них — оружие.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что звенит в ушах. Это не ДТП.

Двери лимузина с силой распахиваются. В салон врывается крупный мужчина. Его глаза, холодные и острые, как сталь, скользят по Милане, затем по мне. В них на мгновение мелькает что-то неуверенное. Но это лишь на секунду.

— Вон ту, слева, — рычит он кому-то через плечо. — Быстро!

Слева для него — это я.

Чьи-то сильные руки хватают меня за плечи и тащат из машины. Я не успеваю даже вскрикнуть. Воздух перехватывает в горле. Я вижу, как Милана замирает в ступоре, ее глаза выпучены от ужаса. Не за меня. За себя.

Меня грубо тащат к одной из черных машин. Платье рвется о дверь. Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно. Мои легкие горят. Задыхаюсь от страха.

Последнее, что я вижу, прежде чем меня вталкивают в темный салон и на голову набрасывают плотный мешок, — это лицо водителя. Он не пытается помочь. Он просто смотрит в сторону. И я понимаю. Меня не просто похитили. Меня отдали.

Потом — только темнота, гул двигателя и чужое, грубое дыхание рядом. И тихий, предательский шепот разума: «Твое платье не имело значения. И ты — тоже».

Глава 2.

Карина

Темнота. Грохот. Вибрирующий под телом пол. И запах. Запах чужого пота, бензина и пыли. Он въедается в легкие, густой и удушливый.

Мешок на голове грубый, волокна царапают щеки. Я лежу, скрючившись на холодном металле кузова, руки скручены за спиной чем-то, что впивается в запястья. Каждая кочка, каждый поворот отзывается болью в плечах, в боку. Я не плачу. Во мне нет даже сил для слез. Только леденящая, острая пустота, как в провале между сном и явью, когда понимаешь, что падаешь, но не можешь пошевелиться.

Мыслей нет. Есть обрывки. Лицо тети Ланы, ее пальцы, впивающиеся в локоть. «Отойди от окна. Тебя могут увидеть». Увидели и забрали.

Голоса. Мужские, приглушенные ревом двигателя.

— ...точно она? Слишком молчаливая. Как мышка.

— В сером платье, из первой машины. Сказано же. Дочь Айрата. Его кровь, его позор.

— Тамерлан недоволен. Говорит, не так все должно было быть.

Тамерлан.

Имя падает в темноту моего сознания, как раскаленный камень. Оно значит что-то. Что-то опасное. Я слышала его шепотом, за закрытыми дверями, когда речь заходила о мести, о крови, о старых счетах.

И они думают, что я — Милана. Дочь Айрата. Его кровь.

Горький, истерический смешок подкатывает к горлу. Они похитили не ту дочь! Они взяли ту, что подешевле! Ту, что и так была готова к утилизации. Ирония ситуации обжигает сильнее страха.

Машина резко тормозит, и я с силой ударяюсь головой обо что-то железное. В глазах вспыхивают звезды. Боль, острая и реальная, на секунду прорывает онемение. Я стону, невольно, тихо. Мой первый звук в этом кошмаре.

Один из мужчин пинает меня сапогом в бок, несильно, но унизительно.

— Тихо там.

Воцаряется тишина. Слышно только тяжелое дыхание и скрежет шин по гравию. Мы куда-то приехали.

Двери с грохотом открываются. Свежий, холодный ночной воздух обжигает легкие. Руки хватают меня снова, поднимают. Ноги, затекшие и ватные, не держат. Я падаю, но меня жестко подхватывают и волокут.

Мешок срывают с головы.

Слепящий свет фонаря бьет в глаза. Я зажмуриваюсь, из последних сил пытаясь вдохнуть полной грудью. Воздух пахнет сосной и влажной землей. Ночь. Мы во дворе большого, строгого особняка. Не такого вычурного, как у дяди, но мощного, неприступного. Высокий забор, колючая проволока сверху.

Меня ведут к входу. Двое мужчин по бокам, их лица скрыты балаклавами. Я пытаюсь поднять голову, увидеть того, кто отдавал приказы. Того, кого зовут Тамерлан.

И я вижу его.

Он стоит на крыльце, освещенный светом из открытой двери. Высокий, широкоплечий, застывший, как изваяние. На нем простые черные брюки и темная рубашка, закатанная до локтей. Лицо… красивое. Жестокой, резкой красотой. Скулы, как лезвия, темные волосы, густые брови. Аккуратная борода. Но глаза… Боги, его глаза. Они как гроза, как свинец. И они смотрят на меня с таким ледяным, концентрированным разочарованием, что мне становится физически холодно.

Его взгляд скользит по моему лицу, по растрепанным волосам, по порванному серому платью. Он изучает меня, как изучают бракованный товар. И я вижу точный момент, когда он понимает. Понимает, что совершил ошибку.

Он медленно спускается с крыльца, его шаги не слышны на утрамбованной земле. Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и запах кожи, мыла и чего-то металлического, холодного.

Он протягивает руку и грубым движением откидывает волосы с моего лица, заставляя меня вздрогнуть. Его пальцы обжигают кожу.

— Кто ты? — его голос тихий, но в нем звенит сталь. Он режет тишину.

Я открываю рот, но звука нет. Горло сжато до боли. Я пытаюсь сглотнуть, выдавливаю из себя хриплый шепот.

— Ка… Карина.

Его глаза сужаются. В них вспыхивает молчаливая ярость. Он отступает на шаг, его взгляд обращается к одному из своих людей.

— Это не Милана Асланова. Это никто.

Слово «никто» попадает точно в сердцевину. Оно просто подтверждает то, что я знала всегда.

— Отправьте ее назад, — говорит он, поворачиваясь к дому, уже теряя ко мне всякий интерес. — Это неудачная шутка.

Один из мужчин кашляет, нервно переступая с ноги на ногу.

— Э… Босс. Сейчас? Они, кажется, специально ее подсунули. Машина уехала, как только мы ее забрали. Никто не пытался преследовать.

Тамерлан замирает на месте. Его спина напрягается. Он медленно оборачивается, и его взгляд снова впивается в меня. Теперь это уже не взгляд на брак. Это взгляд на проблему. На обузу.

Он делает несколько шагов ко мне, и его лицо снова оказывается в сантиметрах от моего. В его глазах я читаю борьбу. Гнев. Расчет. И горькое, неизбежное принятие.

— Карина, — произносит он мое имя, будто пробуя на вкус что-то горькое. — Значит, так они играют. Подменили принцессу на прислугу.

Он смотрит на меня, и я вижу, как в его взгляде рождается решение. Холодное и беспощадное.

— Отправить тебя назад теперь — значит признать, что меня одурачили. Обыграли, как мальчишку. — Он говорит тихо, почти для себя. — Твоя честь, девочка, никому не нужна. И твоя жизнь — тоже. Они тебя списали со счетов.

Он прав. Я знаю, что он прав. В этом вся суть моего существования.

— Ладно, — он выдыхает, и в его голосе звучит усталая решимость. — Раз уж ты здесь, то останешься. Пока я не решу, что с тобой делать. Ты моя пленница. Поняла?

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Просто смотрю на него своими большими, как у лани, глазами, в которых плещется вся моя безмерная, немая печаль. Мне уже все равно. Пусть хоть убьет.

Он отворачивается, будто не в силах выдержать этот взгляд.

— Уведите ее внутрь. Поселите в синей комнате. И чтобы я ее больше не видел.

Его приказ — мой приговор. Меня снова берут под руки и ведут в этот чужой, враждебный дом. В мою новую клетку.

Я прохожу мимо него, и последнее, что успеваю заметить, — это то, как его сжатый кулак белеет от напряжения. Он украл не ту невесту.

Глава 3.

Карина

Меня ведут по холодным, отполированным до блеска каменным полам. Стены голые, без картин, только темное дерево и редкие бра, отбрасывающие резкие тени. Дом-крепость. Дом-тюрьма. Воздух пахнет строгостью, порядком и чуть уловимо — оружием. Таким же холодным, как и его хозяин.

«Синяя комната» оказывается небольшим помещением на втором этаже. Не клетка, нет. Скорее, красиво обставленная камера. Стены и правда выкрашены в глубокий сапфировый цвет, а тяжелый ковер поглощает звуки шагов. Кровать с высоким изголовьем, комод, туалетный столик, дверь в собственную ванную. Роскошь, в которой нет ни капли уюта. Окно с решеткой, занавешено плотными портьерами.

Дверь закрывается за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком замка. Я остаюсь одна.

Тишина.

Она давит на уши, гудит после грохота машины и грубых голосов. Я прислушиваюсь. Где-то далеко хлопает дверь, слышны приглушенные шаги. Жизнь этого дома идет мимо меня, не касаясь.

Я медленно подхожу к кровати и опускаюсь на край. Пальцы впиваются в прохладный шелк покрывала. Тело ноет от ушибов, на запястьях красные следы от пластиковых хомутов. Я смотрю на них, как на чужие отметины.

Что теперь? Истерить? Биться в двери? Умолять?

Бесполезно. Я видела его глаза. В них не было ни капли жалости. Только расчет и раздражение. Я — проблема, которую нужно решить. Не человек.

Внутри меня не поднимается ни протеста, ни страха. Только знакомая, до боли знакомая пустота. Та же, что была в особняке дяди. Я просто сменила одну тюрьму на другую. В одной мной пренебрегали из-за происхождения, в другой — из-за ошибки. Суть не меняется.

Встаю и иду в ванную. Включаю свет. В зеркале на меня смотрит незнакомка. Бледное лицо, огромные глаза, темные от расширенных зрачков. Растрепанные волосы. Праздничное, порванное платье — унизительный символ моего положения. Прислуга, которую приняли за принцессу. Как будто специально меня вырядили, как невесту.

Я снимаю платье, с трудом расстегивая крошечную застежку на спине дрожащими пальцами. Кидаю в мусорную корзину. Навсегда.

Под струей холодной воды я умываюсь, смывая пыль, слезы и позор с лица. Вода обжигает кожу ледяным огнем.

Завернувшись в банный халат, висевший на двери, я возвращаюсь в комнату. На комоде лежит аккуратно сложенная одежда. Простое темное платье из мягкой недешевой ткани. Полностью закрытое, в пол. Чужая милость, выданная по необходимости.

Я переодеваюсь. Ткань мягкая, чистая. Она пахнет чужим стиральным порошком. Снова подхожу к окну и раздвигаю тяжелые портьеры.

Решетка. За ней — ночь, огни города вдалеке, и где-то там, в этой темноте, дом, где мне не рады. Где меня, наверное, даже не хватились. Мысль об этом не вызывает боли. Лишь горькое подтверждение.

Внезапно дверь открывается без стука.

Я вздрагиваю и отскакиваю от окна, как пойманная воровка. В дверях стоит он.

Тамерлан.

Он уже переоделся в простые тренировочные штаны и темную футболку, обтягивающую мощный торс. За ним стоит женщина. Наверное, работает в доме. В руках она держит поднос с едой. Простой ужин: лепешка, суп, кусок мяса. Она ставит его на комод с таким видом, будто кормит бездомную собаку. Неприятную обязанность. И тут же уходит.

Взгляд Тамерлана скользит по мне, с ног до головы. По моим влажным волосам, по простому платью, которое сидит на мне чуть мешковато.

— Привыкай, — говорит он голосом, лишенным интонаций. — Ты останешься здесь, пока я не найду тебе применение. Не пытайся убежать. Снаружи охрана. И никому ты там не нужна.

— Я знаю, — вырывается у меня шепот. Мой первый осознанный ответ ему.

Он замирает, его взгляд снова становится пристальным, изучающим. Меня будто колют булавками.

— Твоя семья… — он делает паузу, подбирая слова. — Они сыграли грязно. Подсунули мне тебя, чтобы выставить меня дураком. Чтобы я пошел на попятную. Но я не отступлю.

Он говорит это не мне, а самому себе. Убеждает.

— Я не Милана, — тихо говорю я, просто констатируя факт.

— Я уже понял, — его губы искривляются в подобие улыбки, лишенной всякой теплоты. — Милана бы уже кричала, царапалась и грозилась расправой. А ты… Ты просто смотришь.

И в его голосе прорывается странная нота. Не злость. Скорее, недоумение. Я — неправильная пленница. Я не вписываюсь в его сценарий мести.

Он поворачивается, чтобы уйти, но на пороге оборачивается.

— Ешь. Не заставляй меня принуждать тебя.

Дверь закрывается. Я слышу, как поворачивается ключ.

Я остаюсь стоять посреди синей комнаты, в полной тишине, и ощущаю на себе след его взгляда. Он был тяжелым, колючим. Но в нем не было той животной ненависти, которую я видела в глазах своих родных. В его взгляде было что-то другое. Что-то… живое. Раздражение, ярость, но не мертвое безразличие.

Подхожу к подносу. Еда простая, но пахнет аппетитно. Я не голодна. Горло сжато. Но я беру лепешку и отламываю маленький кусочек. Механически кладу в рот.

Это акт не покорности. Это акт выживания. Я всегда выживала. И здесь буду.

Смотрю на запертую дверь и понимаю одну простую вещь. Он украл меня, чтобы нанести удар. Но удар пришелся в пустоту. И теперь эта пустота, тихая и беззащитная, здесь, с ним. В его доме.

И я не знаю, что страшнее: его гнев или то, как на меня смотрели его глаза, пытаясь разгадать загадку, которой нет.

Глава 4.

Карина

Первые лучи солнца пробиваются сквозь щель в портьерах и падают мне на лицо. Я открываю глаза и на долю секунды не понимаю, где я. Потом память накатывает тяжелой, холодной волной. Скрип тормозов. Грубые руки. Его глаза. Синяя комната.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь к дому. Ночью он был безмолвен, теперь же он постепенно просыпается. Где-то вдалеке хлопает дверь, слышатся сдержанные шаги, приглушенный мужской голос отдает короткие распоряжения. Все звуки четкие, отлаженные, как работа механизма. Ничего лишнего. Ни смеха, ни болтовни.

Мой взгляд скользит по комнате. В холодном свете утра она кажется еще более чужой и бездушной. Роскошь здесь не для уюта, а для демонстрации статуса. Все идеально вычищено, прибрано, и от этого еще тоскливее.

Встаю, подхожу к окну и осторожно раздвигаю тяжелую ткань. За решеткой открывается вид на внутренний двор. Он большой, вымощенный камнем, с голыми, строгими клумбами. Посреди двора — старый, огромный дуб, его ветви, почти голые, кажутся черными на фоне светлеющего неба. Двое мужчин в спортивной форме совершают утреннюю пробежку по периметру. Охрана. Я отступаю назад, в тень, чтобы меня не увидели.

На комоде стоит нетронутый поднос с вчерашним ужином. Суп загустел, лепешка зачерствела. Я не смогла проглотить больше ни куска. Теперь же чувствую, как сосет под ложечкой от голода и нервного истощения. Стыдливо убираю поднос в угол, словно это доказательство моей слабости.

Что мне делать? Сидеть и ждать, пока он «найдет мне применение»? Что это может означать? Моя фантазия, воспитанная на строгих правилах и шепотах о жестокостях клановой вражды, рисует ужасные картины. Но в его глазах я не видела той похоти, которой меня пугали. Только холодное раздражение.

Я не могу просто сидеть. Бездействие сводит с ума. В доме дяди я всегда была в тени, всегда при деле. Шить, убирать, помогать на кухне. Движение было формой существования, способом оставаться невидимой и хоть немного полезной.

Решившись, я подхожу к двери и осторожно нажимаю на ручку. Заперто. Я знала, что так и будет. Тогда я делаю то, на что едва хватает смелости. Стучу. Сначала тихо, еле слышно, потом чуть громче.

За дверью тишина, будто весь дом затаил дыхание, услышав этот несанкционированный звук. Затем тяжелые, размеренные шаги. Замок щелкает, дверь приоткрывается. В проеме возникает тот же мужчина, что вчера вел меня в комнату. Высокий, коренастый, с лицом, которое словно высечено из гранита. Он смотрит на меня безразличным взглядом.

— Еда, — говорю я, стараясь не смотреть на него. — Можно… помочь на кухне? Или… в саду?

Он издает короткий, хриплый звук, похожий на смех.

— Тебе тут не прислугой быть. Сиди в комнате.

Я закусываю губу и повинуюсь. Дверь снова закрывается на ключ. Провал. Но в этом провале есть крошечная победа. Я заговорила. Я попыталась. Пусть мне отказали, но я сделала шаг.

Проходит еще час. Шаги в коридоре становятся чаще. Чей-то голос, молодой и насмешливый, говорит: «…смотри, чтоб не сдохла от голода, а то босс взбесится». Кто-то другой небрежно отвечает: «Его проблемы».

Их слова — еще одно подтверждение моего статуса. Нежеланная проблема.

Внезапно дверь снова открывается. На пороге стоит пожилая женщина в строгом темном платье, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. В руках у нее свежий поднос с завтраком. Ее лицо — маска бесстрастия, но в глазах, маленьких и острых, как у птицы, я читаю не любопытство, а скорее профессиональную оценку.

— Завтрак, — говорит она коротко и ставит поднос на комод рядом с вчерашним. Ее взгляд падает на нетронутую еду, но она ничего не комментирует.

— Спасибо, — шепчу я.

Она кивает, разворачивается, чтобы уйти, но я снова набираюсь смелости.

— Как вас зовут?

Она останавливается, слегка повернув голову.

— Залина. Я веду хозяйство.

— Залина… — я делаю шаг вперед. — Пожалуйста… Мне нужно занятие. Что-нибудь. Рукоделие? Может, что-то нужно починить? Я могу.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Я вижу, как она оценивает мое скромное платье, мои рабочие руки. Она видит не пленницу из вражеского клана, а девушку, знакомую с трудом.

— Хозяин запретил тебе выходить из комнаты, — говорит она без эмоций. — А рукоделия у нас для тебя нет.

И снова дверь закрывается.

Я остаюсь одна, с чувством полной бесполезности. Подхожу к новому подносу. На нем омлет, свежий хлеб, сыр. Я съедаю все, до последней крошки. Голод — мощный стимул, а унижение лишь придает ему остроты.

Потом я начинаю обходить комнату по периметру. Касаюсь пальцами поверхности комода — пыль. Небольшая, почти незаметная, но есть. В углах тоже. Я подхожу к кровати, поправляю идеально заправленное покрывало. Мои движения медленные, ритуальные. Я привожу в порядок свою клетку. Потому что больше мне нечего приводить в порядок.

Подхожу к окну и снова смотрю во двор. Теперь там появился он.

Тамерлан.

Он стоит под старым дубом, спиной ко мне, разговаривая с тем самым коренастым охранником. Он в темных брюках и простой футболке, но даже в этой небрежной одежде в нем чувствуется сила и власть. Жестом отдает приказания, его поза выражает абсолютный контроль.

И вдруг, как будто почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза, даже на таком расстоянии, кажется, прожигают стекло и находят меня в полумраке комнаты.

Я замираю, не в силах отвести взгляд. Мы смотрим друг на друга через дворик, через решетку, через пропасть нашего положения. Он — хозяин. Я — пленница. Он — мститель. Я — ошибка.

Он смотрит на меня несколько секунд, его лицо не выражает ничего. Затем он медленно, очень медленно поворачивается спиной, демонстративно разрывая этот мимолетный контакт. Но я успела заметить. Как его взгляд, прежде чем отвернуться, на долю секунды скользнул по моим волосам, по моему лицу, задержался на моих глазах. В нем не было гнева. Было что-то другое. Что-то тяжелое и невысказанное. Как будто я — задача, которую он все еще решает.

И в этой тяжести, в этом невысказанном вопросе, я впервые с момента похищения чувствую не просто страх. Я чувствую интерес. Опасный, острый, как лезвие, интерес.

Отступаю от окна, прижимаюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Тиканье часов на прикроватной тумбочке вдруг становится оглушительно громким. Оно отсчитывает секунды моего заточения. И, кажется, секунды его растущего любопытства.

Глава 5.

Карина

Тиканье часов становится моим единственным ориентиром во времени. Я сижу на краю кровати, перебирая складки покрывала, и пытаюсь не думать. Не думать о том, что происходит там, за дверью. Не думать о том, что решает мою судьбу.

Внезапно по дому прокатывается грохот, словно кто-то с силой распахнул входную дверь. Голоса, приглушенные стенами, но в одном из них я безошибочно узнаю его. Тамерлана. Но это был не холодный, отточенный голос, к которому я начала привыкать. Это был рык. Глухой, яростный, животный.

Мое сердце колотится, предчувствуя беду. Я вжимаюсь в спинку кровати, инстинктивно подтянув ноги, стараясь стать меньше.

Его шаги в коридоре тяжелые, быстрые, несущие разрушение. Они не умолкают у моей двери. Они приводят его прямо ко мне. Дверь с треском открывается, ударившись о стену.

Он стоит на пороге, заполняя собой все пространство. Его лицо искажено гримасой чистой, неконтролируемой ярости. Глаза пылают, скулы напряжены до белизны. В руке он сжимает мобильный телефон так, что костяшки пальцев побелели.

— Довольна? — его голос низкий, хриплый от гнева. Он делает шаг в комнату, и дверь захлопывается за ним. Воздух становится густым и едким, словно перед грозой. — Твоя гнилая семейка… твой дорогой дядя… Они прислали ответ.

Я не могу пошевелиться, не могу издать звука. Только смотрю на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как вся кровь отливает от лица.

— Они передали, что ты уже обесчещена! — он выкрикивает это слово, как плевок. — Что ты, их же собственная кровь, теперь грязная тварь, которую не жалко выбросить на помойку! Они предлагают мне тебя убить, чтобы сохранить свою драгоценную «честь»! Убить, как щенка!