Брак Вераники

- -
- 100%
- +

Пролог
“Лёд не может быть теплым.
Да, но иногда он обжигает как огонь.”
Руки, что ласкали словно прибой, могут сжаться так сильно на твоём горле, что воздух станет песком. А хрип, что ты издашь, вызовет лишь улыбку.
Он знал, кто я. Я не знала, кто он. Вот и все. В этом вся проблема. Моя проблема.
Глава 1
— Почему ты плачешь? Разве я тебя обидел? — Он ласково провел пальцами по русым прядям, выбившимся из-за уха, пригладил их и отстранился, заглядывая в глаза.
— Я счастлива. Не могу сдержать слёз. Мы так быстро пришли к этому, что я до сих пор не верю. Свадьба, гости — всё позади, и теперь мы вместе…
Я огляделась. Гостиная тонула в мягком, чуть золотистом свете, лившемся сквозь высокие окна от пола до потолка.
За стеклом простирался сад — ухоженный, но ещё дикий по краям: кусты белых роз, усыпанные бутонами, мощёная дорожка, убегающая к старой яблоне, и море зелени, уходящей к невысокой каменной ограде.
В воздухе пахло деревом и едва уловимо — моими духами. Я всё ещё не могла поверить, что Роман купил этот дом для нас — так быстро, словно всё было решено задолго до того, как я сказала «да».
— Я ещё не показал тебе главный свадебный подарок, — он прищурился, и в уголках глаз собрались лёгкие морщинки. Улыбка вышла мягкой, но что-то в ней — или в том, как медленно он растягивал слова, — заставило меня замереть.
— Ну же, не тяни!
Я схватила его за руку, приплясывая на месте от нетерпения. Пальцы сжались на его запястье — тёплом, знакомом. Он чуть качнулся вперёд от моего рывка, но не сдвинулся с места, только тихо засмеялся.
— Второй этаж. Дверь в конце коридора.
— Ты не пойдёшь со мной? — Я удивилась искренне. Даже руку его выпустила.
— Я устал. Посижу внизу.
Он уже отворачивался, стягивая с плеч пиджак — медленно, будто тот весил целую тонну. Я проводила его взглядом до кресла у окна, чувствуя, как возбуждение мешается с крошечным, ещё не оформившимся в мысль уколом. А потом сорвалась к лестнице — босиком, пока ступени не отозвались глухим деревом под пятками.
Я замерла перед дверью, прижав ладонь к деревянной филёнке — та оказалась прохладной, чуть шершавой. Зачем-то закрыла глаза. Попыталась представить, что ждёт за ней. Сердце колотилось где-то в горле, а воображение рисовало то одно, то другое: зеркальную комнату, гардеробную, залитую светом спальню с огромной кроватью. Я глубоко вдохнула и резко, не позволяя себе больше медлить, нажала на ручку.
Дверь распахнулась.
Мастерская. Белые стены, залитые мягким северным светом из мансардного окна. Два мольберта — один большой, второй поменьше, у стены. Чистые холсты, стопка грунтованных досок, наборы масляных красок, акварель в кюветах, пастель, графитные карандаши в жестяной банке. Банки с кистями — колонок, белка, щетина, веерные, круглые, плоские. Всё новое, нетронутое, ждущее.
А на деревянном столе у окна стояла ваза. Стеклянная, пузатая, а в ней — шесть ярко-оранжевых апельсинов с глянцевой, чуть пупырчатой кожурой.
Я замерла на пороге, чувствуя, как горячая волна поднимается от груди к лицу. Конечно. Он запомнил. Одно из первых свиданий у меня дома. Я тогда ещё жила в съёмной двушке с вечно скрипящими половицами. Он пришёл к семи, а я, как дура, уже битый час расставляла натюрморт на кухонном столе — та самая ваза, те самые апельсины.
«Сиди так, — сказала я, усаживая его напротив. — Не двигайся». Он не двигался почти час. Сидел и смотрел, как я рисую его быстрыми, жадными мазками: тень от скулы, свет на переносице, апельсины на переднем плане — яркие, как маленькие солнца. Смотрел так, что у меня дрожали пальцы.
А потом он поднялся, подошёл ко мне сзади, и этюдник был забыт. Я даже не поняла, как оказалась сидящей на краю того самого кухонного стола.
Его ладони под моей футболкой, мои пятки на его пояснице. Стол скрипнул, дёрнулся под нами, и стеклянная ваза с глухим звоном опрокинулась — апельсины покатились по полу, разбегаясь в разные стороны, как оранжевые бильярдные шары.
Один закатился под табурет, другой — к плинтусу. Я засмеялась прямо в его поцелуй, а он даже не посмотрел вниз. Только пробормотал что-то низкое, с хрипотцой, и прижал меня крепче, сгребая мои волосы в кулак.
Теперь другая ваза. Другая комната. Другой дом.
Я стояла в новой мастерской, смотрела на апельсины и чувствовала, как прошлое дышит в затылок — тепло и немного страшно. Он помнил всё. И это было похоже на подарок. Или на предупреждение.
Я сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку — сердце колотилось от восторга, хотелось кинуться ему на шею, зацеловать, выдохнуть тысячу «спасибо» в тёплую кожу. Я уже представляла, как он засмеётся, как подхватит меня, как...
И замерла на последней ступени.
Он сидел в кресле у окна. В пальцах — бокал с коньяком, янтарная жидкость едва колыхалась. Но не это меня остановило. Его глаза — прищуренные, холодные, чужие. Лицо казалось высеченным из камня: желваки проступили, челюсть сжата, взгляд направлен куда-то сквозь стену. Я не узнавала его. Совсем.
Внутри что-то сжалось — быстро, резко, как захлопнувшаяся дверь. Мелькнула мысль, которую я гнала от себя все эти недели: три месяца. Всего три месяца. Не поспешила ли я?
А потом он обернулся.
Увидел меня — и лицо преобразилось мгновенно. Холод растаял, как не было. Глаза потеплели, улыбка тронула губы — та самая, от которой у меня всегда подгибались колени. Он похлопал ладонью по своему бедру, приглашая.
Я выдохнула — кажется, только сейчас заметила, что не дышала всё это время, — пересекла комнату и опустилась на его колени. Его руки сомкнулись на моей талии, мои — на его плечах. И когда наши губы встретились, тревога отступила.
Глава 2
Я не слышала, как он ушёл. Просто проснулась — и половина кровати уже была холодной. Одеяло с его стороны откинуто, на подушке — едва заметная вмятина. Ни записки, ни звука шагов, ни хлопка входной двери. Он умел исчезать бесшумно.
Мобильник завибрировал на тумбочке. Я нащупала его вслепую.
— Ты ещё спишь? — голос Марины звучал бодро, даже слишком для десяти утра. — Мы же договаривались! Я хочу видеть этот твой особняк.
Точно. Сегодня. Она предупреждала ещё на свадьбе. Я села в постели, прогоняя остатки сна.
— Дай мне полчаса.
Через пятнадцать минут я уже стояла на кухне, обхватив ладонями горячую кружку. Кофе пах орехами и кардамоном — видимо, Роман купил хороший сорт. Я обвела взглядом пространство и вдруг засмеялась вслух. Эта кухня была больше, чем вся моя прошлая квартира.
Взгляд упал на пустую вазу в центре обеденного стола — простую, из прозрачного стекла, без единого украшения. Надо бы нарезать цветов в саду и поставить в неё. Там как раз цвели гортензии — пышные, кремово-розовые, тяжёлые от утренней росы. Комната сразу станет живой.
Марина должна была прийти с минуты на минуту. Я допила кофе и улыбнулась.
Подруга ворвалась в дом как летний ураган — шумная, стремительная, с горящими глазами. Рядом с ней я всегда чувствовала себя чуть бледнее, чуть тише, и дело было не только в характере. Она — жгучая брюнетка с карими, почти чёрными глазами, смуглой кожей и вечной улыбкой на пол-лица. А я — бледная, русая, с голубыми глазами, которые она называла «фарфоровыми». Мы стояли в прихожей, и зеркало напротив отражало нас обеих — контраст настолько резкий, что хотелось рассмеяться.
— Ну показывай! — потребовала она, сбрасывая босоножки.
Я не успевала. Марина оббегала комнату за комнатой с такой скоростью, будто боялась, что дом исчезнет. Гостиная вызвала у неё приглушённый восторженный стон, лестница — комментарий про «чёртовый дворец», а когда она заглянула в мою мастерскую, то просто замерла на пороге и выдохнула:
— Твою ж...
— Ага, — только и сказала я.
На кухне она наконец остановилась. Оперлась ладонями о мраморный остров, обвела взглядом шкафы, окно в сад, гортензии за стеклом, и вынесла вердикт:
— Вероника, ты сорвала джекпот.
Я смутилась. Отвела взгляд, провела пальцем по краю кружки. Фраза резанула, хоть я и понимала, что Марина не со зла.
— Я вышла за него не из-за денег, Марин. Я люблю его. Правда люблю.
Марина склонила голову набок, прищурилась — точь-в-точь как в студенчестве, когда я несла какую-нибудь чушь, — и улыбнулась тепло, но с хитрецой.
— Тогда это двойной джекпот, подруга. Любовь и особняк. Бывает же такое.
Она засмеялась, и я за ней — чуть тише, но искренне. А в груди всё равно остался крошечный холодок. Не из-за её слов. Просто я вдруг вспомнила вчерашний взгляд Романа — прищуренный, мрачный, чужой. И улыбка вышла чуть бледнее, чем хотелось.
Но Марина уже не смотрела на меня. Она разглядывала пустую вазу на столе.
— Слушай, а давай цветов нарежем? Вон их сколько в саду. Будет чем заняться.
Я кивнула, допила остывший кофе и повела её к задней двери, радуясь, что можно больше не говорить о деньгах, свадьбе и о том, как быстро всё случилось.
Наши мысли, как всегда, совпали. Стоило мне подумать про цветы — и вот Марина говорит о том же. Какими бы разными мы ни были, наши мысли отражались друг в друге, как деревья в гладкой воде озера. Я усмехнулась про себя и, не найдя садовых ножниц, прихватила со стола огромный кухонный нож. Тяжёлый, с широким лезвием — для разделки мяса, а не для цветов, но не хотелось тратить время на поиски.
Мы вышли в сад через заднюю дверь. Утренняя роса ещё не высохла, трава блестела под солнцем, и через несколько шагов Марина начала ворчать.
— Я, конечно, понимаю, что сад только ваш, но это просто джунгли, — она приподняла подол лёгкого платья, брезгливо оглядывая мокрые босоножки. — Я обута, между прочим, не для ботаники. У меня ноги уже совсем промокли. И подошва скользит постоянно, я сейчас грохнусь.
Я шла босиком. Трава щекотала ступни, земля была прохладной и влажной, и я вдруг почувствовала себя ребёнком — маленькой Вероникой, которая бегала по бабушкиной даче, не думая о том, что платье испачкается, а волосы растреплются. Только вместо бабушкиной дачи — особняк. И вместо детства — замужество, в которое я до сих пор не могла поверить.
Марина оступилась на скользкой подошве, взмахнула руками и ухватилась за моё плечо.
— Вот видишь! — возмутилась она. — Никакого ухода. Наймите садовника.
Я обернулась на дом. Окна блестели под солнцем, и за одним из них — тёмным, на втором этаже — мне на секунду почудилось движение. Но это был всего лишь блик.
— Обязательно, — сказала я, сжимая нож и направляясь к цветам. — Я обязательно приведу сад в порядок, безо всяких садовников.
Я шагнула к кухонному окну, возле которого цвели приглянувшиеся мне розовые гортензии. Не поморщившись, пробралась босиком по холодным от росы сорнякам к самому отливу — мокрые стебли хлестали по щиколоткам, но я почти не замечала. И тут же замерла.
Увиденное выбило из головы всё.
Сломанные ветви. Тяжёлый, вдавленный след — рифлёная подошва, слишком крупная для женской ноги, слишком глубокая. Следы свежие, ночные: земля ещё не подсохла, края не осыпались. Примятая трава не успела распрямиться. И цветы — сломанные, лежали тут же, в грязи. Совсем ещё живые, не завяли, соцветия влажно поблёскивали, будто их смяли только что.
Я стояла и рассматривала, чувствуя, как холод от земли поднимается выше — к коленям, к животу, к горлу.
Вытоптанная площадка — полукруговая, прямо под окном. Кто-то стоял здесь. Долго. Может, вжимался лицом в стекло, прикрывая ладонью дыхание. Но как он пробрался? Я обернулась, обвела взглядом сад, и внутри всё сжалось: больше нигде не было видно следов. Ни примятой травы, ни сломанных веток на подходе. Только эта площадка, словно человек упал с неба прямо под окно и так же бесследно исчез.
Я перехватила нож покрепче. Пальцы заледенели. Гортензии, которые я хотела срезать, качнулись от ветра, и одна из них коснулась моего запястья — холодная, мокрая, почти как мёртвая кожа. Я отдёрнула руку.
— Вероника! Ты там что, уснула? — голос Марины донёсся откуда-то из-за поворота сада.
Я не ответила. Просто смотрела на следы и думала о том, что Роман ночью не выходил из спальни. Я не слышала шагов. Я вообще ничего не слышала.
— Тут следы, — сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, будто сад приглушал звуки. — Кто-то стоял под окном. Иди сюда, посмотри.
— Не пойду, — отозвалась Марина откуда-то со стороны дорожки. — Может, рабочие топтались. Может, нужно было что-то починить. Или Рома твой перед работой подходил, заглянуть на кухню. Режь цветы и возвращайся. У меня уже ноги замёрзли, а там полно мокрой травы.
Я нахмурилась и снова опустила взгляд на вдавленный след. Рифлёный отпечаток подошвы — чёткий, глубокий, совсем не похожий на тот след, что оставляют туфли.
— Рома носит туфли на работу, — проговорила я тихо, скорее себе, чем ей. — А здесь ботинки.
Марина не ответила. Может, не расслышала. А может, ей было всё равно.
Я уже собиралась выпрямиться, когда заметила его — скомканный оранжевый листок стикера, почти втоптанный в землю у самого отлива. Мокрый, полупрозрачный от влаги, он покрылся грязью, и я прошла бы мимо, если бы не всматривалась так внимательно. Я наклонилась, подняла его двумя пальцами, стараясь не порвать. Осторожно, почти не дыша, принялась расправлять — мокрая бумага тянулась и грозилась расползтись, но мне удалось развернуть листок целиком.
Он был пуст. Ни буквы, ни цифры, ни намёка на чей-то почерк.
Я перевернула его, поднесла ближе к глазам — может, след от ручки, вдавленная линия? Ничего. Просто оранжевый квадратик, попавший под чужой ботинок.
— Вероника! — голос Марины врезался в тишину. — Ты там корни пускаешь?
Я сунула стикер в карман, подобрала с земли нож и срезала три ближайшие ветки — быстро, почти зло. Соцветия тяжело легли в ладонь, и вода с них закапала на голые ступни.
— Иду, — крикнула я, разворачиваясь на голос.
Мы сидели на кухне, и пар от горячего кофе поднимался к высокому потолку. Цветы уже стояли в вазе — пышные, источающие тонкий аромат, замершие. Марина наконец согрелась, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела на меня с тем самым прищуром, который не предвещал ничего хорошего.
— Слушай, а над чем ты сейчас работаешь? — спросила она. — У тебя же до свадьбы был тот проект, лофт на Патриарших. Сдали?
Я покачала головой и отпила глоток, прежде чем ответить.
— Я пока не беру новые проекты. Роман попросил взять паузу на пару месяцев. Чтобы после свадьбы больше времени проводить с ним.
Повисла тишина. Марина поставила кружку на стол — слишком аккуратно, как ставят, когда хочется стукнуть.
— То есть ты сидишь дома, пока он на работе? — уточнила она ровным голосом.
— Марин…
— Вероника, ты знаешь, как тяжело искать новых клиентов после таких простоев. У тебя только-только заработало сарафанное радио. Ты полгода без выходных пахала, чтобы пошли нормальные заказы. А теперь — что? Берёшь паузу, потому что муж попросил?
— Он хочет побыть вместе, — я понимала, что повторяюсь, и голос звучал всё менее убедительно.
— Милая моя, — Марина подалась вперёд, и карие глаза полыхнули, — он сам сегодня ушёл на работу. В восемь утра, если я правильно понимаю. А ты должна сидеть и ждать его до вечера, попутно теряя клиентов? Зачем тебе рисковать карьерой ради того, что он даже не разделяет с тобой?
Я молчала. Возразить было нечего — в её словах звенела та самая неприятная правда, которую я гнала от себя. Но где-то на краю сознания шевельнулась мысль, которую я никогда не произнесу вслух: «Тебе хорошо, Марин. Ты никого не любишь. Вот влюбишься — поймёшь».
Мысль была колючей и несправедливой, но я за неё зацепилась. Потому что иначе пришлось бы признать, что Роман просит от меня слишком многого.
Я перевела взгляд на извилистые узоры камня столешницы и пожала плечами.
— Я подумаю над этим, — сказала я вслух.
Марина выдохнула, явно недовольная таким уклончивым ответом, но продолжать не стала.
День прошёл в приятных, почти медитативных заботах — из тех, что не требуют думать, а просто занимают руки. Я разбирала коробки с вещами, раскладывала одежду в гардеробной, попутно удивляясь, сколько у меня, оказывается, ненужного. Вышла в сад — уже без ножа, просто подышать — и незаметно для себя прополола кусок клумбы у задней двери, выдирая мокрые сорняки, пока пальцы не заныли от холода. Потом долго лежала в ванне, глядя, как пар оседает каплями на высоком потолке, и думала о новой картине. Ближе к вечеру приготовила ужин: стейки, салат, бутылку красного — он любил красное. На плите тихо булькал соус, и кухня пахла розмарином и мясом.
К пяти я села у окна и стала ждать.
В шесть ожидание сделалось почти магическим — осязаемым, вязким, как нагретый воздух перед грозой. Я без конца поправляла волосы: убирала за ухо, распускала, снова убирала. Подошла к столу и проверила, как лежат приборы, — ровно ли, на одинаковом ли расстоянии от тарелок. Добавила салфетки. Тканевые, серые, в тон скатерти. Переставила вазу с гортензиями на полметра левее. Потом вернула обратно.
В семь я начала считать. Достала телефон, открыла карту, проложила маршрут от его офиса до дома. Пятнадцать километров. Со всеми светофорами, пробками и ожиданием на перекрёстках выходило не больше получаса. Тридцать минут. Ну, сорок, если он заезжал за чем-нибудь.
Я отложила телефон и сказала себе: такие деньги не заработаешь с восьми до пяти. Он просто задержался из-за дел. У него важная должность, много встреч, звонков, решений. Ему нельзя просто встать и уйти в пять. Я это понимала. Правда, понимала.
Ближе к восьми за окном сгустились сумерки. Соус на плите застыл, я давно выключила конфорку. Свет в гостиной горел, и от этого окна превратились в чёрные зеркала, в которых я видела только себя — женщину с голубыми глазами и слишком прямой спиной, сидящую за накрытым столом в пустом доме.
Воображение сделало своё дело. Сперва мелькнула картинка: скорая на обочине, мигалки, искореженный капот. Я зажмурилась, прогоняя её. Потом другая: телефонный звонок, незнакомый голос, осторожный, поставленный — такие голоса бывают только у тех, кто сообщает плохие новости. «Соболезнуем, но...»
Я встала резко, едва не опрокинув стул. Сердце бухало где-то в висках. Схватила телефон, проверила экран — ни пропущенных, ни сообщений. Тишина.
Тогда я набрала ему сама.
Вопреки нашему уговору. Не звонить на работу — так мы договорились ещё когда только встречались. Тогда я тоже работала, и работала много: проекты, заказчики, бесконечные правки по ночам. Звонки отвлекали, казались чем-то излишним, почти навязчивым. Мы оба так считали. И я сама дала этому правилу зелёный свет — легко, без колебаний, уверенная, что мне оно никогда не помешает.
Сейчас я пожалела об этом так остро, что перехватило дыхание.
Гудки шли один за другим — длинные, ровные, безразличные. Я стояла у окна, вглядываясь в тёмный сад, и мысленно умоляла его поднять трубку. Ну же. Ответь. Скажи, что задержался. Что пробки. Что забыл предупредить. Что угодно.
На четвёртом гудке — сброс.
Я опустила телефон и уставилась на погасший экран. Внутри что-то оборвалось — тонко, почти беззвучно. И в ту же секунду за окном послышался шорох шин по гравию. Знакомый, мягкий хруст.
Я положила мобильный на стол и выдохнула — шумно, с облегчением, почти со стоном. Фары скользнули по стене гостиной, высветили край стола, цветы в вазе, мои босые ступни на прохладном полу. Хлопнула дверца машины. Потом — шаги по дорожке.
Я подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы — уже, наверное, в сотый раз за вечер — и заставила себя улыбнуться. Чтобы он не увидел. Чтобы не спросил, почему я выгляжу так, будто последний час умирала от страха.
Глава 3
Дверь распахнулась, и он вошёл — с порога, шумный, улыбающийся, с огромным букетом белых пионов в одной руке. От него пахло улицей, прохладой и чем-то неуловимо чужим — то ли чужим офисом, то ли чужими духами. Он сразу шагнул ко мне, но уже через секунду его улыбка чуть дрогнула.
— Что с лицом? — спросил он, вглядываясь. — Ты какая-то…
— Какая? — я улыбнулась, хотя щёки уже занемели от этой улыбки за вечер.
— Натянутая. — Он сунул мне букет в руки, и пионы пахнули густо, сладко, почти тошнотворно. — Я задержался. Прости, маленькая. Разгребал дела, которые накопились за свадьбу. Ты же знаешь, меня не было почти неделю.
Я кивнула. Всё звучало разумно. Даже слишком.
Он уже снимал пиджак и вдруг замер, заметив на кухонном столе две кофейные чашки — мою и Маринину. Потом перевёл взгляд на вазу с гортензиями, которых утром ещё не было.
— У нас кто-то был? — спросил он, и голос прозвучал легко, почти рассеянно, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить: он удивился.
— Марина заезжала. Посмотреть дом.
— Марина? — он приподнял бровь. — Так скоро после свадьбы? Мы ведь всего ничего женаты. Я думал, мы договорились, что первое время — только мы вдвоём.
— Она просто хотела увидеть, как мы устроились. Это же Марина.
Он прошёл к столу, взял одну из чашек — пустую, — покрутил в пальцах, поставил обратно.
— И о чём вы говорили? — спросил он, глядя не на меня, а на вазу, словно сетуя,что ее занимают не его пионы, а жалких три ветки из сада. — Наверняка обсуждали дом. И меня. И то, как тебе здесь живётся.
Я пожала плечами, стараясь, чтобы голос оставался ровным.
— Дом. Сад. Мои проекты. Она поинтересовалась, над чем я сейчас работаю.
— А ты?
— Я сказала, что взяла паузу. Что ты попросил.
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— И что Марина? Осудила?
Я промолчала, и этого молчания хватило. Роман подошёл ко мне и взял за плечи.
— Послушай, — сказал он мягко, — я не хочу, чтобы ты чувствовала себя запертой. Но Марина… У неё никого нет, а ты теперь замужем. Она боится, что ты станешь уделять ей меньше внимания, и поэтому цепляется. А я... я просто хотел, чтобы ты отдохнула. Перевела дух после всех проектов и этой безумной подготовки к свадьбе. Чтобы ты встречала меня дома полная сил и весёлая, а не уставшая после работы. Разве это плохо?
Я хотела возразить — про то, как почувствовала себя домашним питомцем в ожидании хозяина , — но его ладони были тёплыми и тяжёлыми, а слова ложились гладко, как галька в ладони. И я сказала не то, что собиралась.
— Ром, Марина права. Мне не стоит сидеть дома и ждать тебя. Ты работаешь, я — нет. Это странно. Я теряю клиентов, а ты… ты просто работаешь. Как сегодня. И, наверное, завтра. И послезавтра.
Он помолчал. Прошёлся пальцами по моим плечам — всё ещё мягко, но так, что не вырваться.
— Ты хочешь вернуться к проектам?
— Я хочу не сходить с ума, пока тебя нет.
Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее, расчёт. А потом улыбнулся.
— Хорошо. Если для тебя это важно — возвращайся. Только не сразу. Отдохни хотя бы неделю. Идёт?
Я кивнула. Он поцеловал меня в лоб и ушёл наверх переодеваться, а я осталась в прихожей, прижимая к груди пионы и понимая, что так и не сказала ему про следы под окном. Просто не успела.
Я поставила тарелку в микроволновку. Та загудела, завертелась, а я подошла к окну, чтобы задёрнуть шторы. Сумерки за окном сгустились почти до черноты, и кухня отражалась в нём, как в мутном зеркале: я сама — бледное пятно, позади — жёлтый свет ламп, пар над чайником.
И тут сердце ухнуло в пятки.
За стеклом, в нескольких сантиметрах от моего лица, стоял силуэт. Чёрный, плотный, с головой и плечами. Слишком близко, чтобы померещилось. Слишком реальный.
Я отшатнулась. Воздух застрял в горле. А потом внутри что-то взорвалось — не страх, а злость. Ну уж нет. Это уже слишком.
Я пулей вылетела в прихожую, босиком, не помня себя. Входная дверь грохнула о стену. Холодный воздух обжёг щёки, гравий впился в голые пятки, но я неслась, не чувствуя боли. За угол дома, по мокрой траве, прямо к кухонному окну.



