Истоки России

Глава II: Русский крестьянин

Русский крестьянин – важнейший фактор русской жизни. Он составляет большинство нации. Крестьянин не только обрабатывает пахотную землю, но и владеет большей её частью. Это факт, практически неизвестный в Англии. Один русский анархист читал как-то лекцию бедноте в лондонском Ист-Энде о притеснениях русского народа. Во время лекции он с пылким негодованием заявил, что ни один крестьянин в России не может владеть более чем таким-то количеством акров земли. В ответ публика воскликнула: «Стыд и позор!» Ирония ситуации становится очевидной, если вспомнить, что ни один человек из той аудитории никогда не владел и в самых смелых мечтах не мог надеяться владеть хоть клочком пахотной земли.

Среднестатистический читатель, имеющий смутное представление о России, вероятно, считает русского крестьянина крепостным, а потому – полудиким существом, немногим лучше скота. В предыдущей главе уже упоминалось, что крепостное право в России было не рабством, возникшим в результате завоевания или расовых различий, а следствием экономических условий. Крепостное право было мерой, с помощью которой крестьянина, склонного к бродяжничеству, привязывали к земле, поскольку в противном случае государству грозило экономическое разорение; моральное рабство и владение крестьянином помещиком были конечным результатом этой экономической меры. Когда создавалось законодательство, в конечном итоге породившее крепостное право, те, кто его создавал, не рассматривали его как окончательное решение отношений между помещиком и крестьянином, а лишь как временную меру. Результат – а именно рабство – оказался непредсказуемым.

Однако крестьяне на протяжении почти двух столетий рабства никогда не забывали о том, что этот закон был лишь временной мерой, продиктованной конъюнктурой. Более того, они твёрдо придерживались идеи, что земля принадлежит им; что земля принадлежит тем, кто её обрабатывает; и что если какое-то время она находилась в руках землевладельцев, то только потому, что император был вынужден одалживать её им, чтобы они несли военную службу, необходимую для защиты отечества.

В 1861 году пришло освобождение крестьян, и это освобождение означало не только конец личного и морального рабства крестьянина, но и нечто гораздо более важное – а именно, что часть земли, которую крестьянин по праву считал своей, была ему возвращена. Освобождение крестьян было актом государственной экспроприации. Более 130 000 000 десятин земли перешло из рук помещиков в руки крестьян навсегда. В среднем каждый крестьянин получил от 8 до 11 десятин; на севере он мог получить больше, на юге – меньше. Дворянство – то есть помещики – получило от правительства плату за уступленную землю; крестьяне должны были выплатить государству эту сумму частями в течение более чем пятидесяти лет. Государство выступало банкиром для обеих сторон и не только платило помещикам наличными, но и ссужало деньги крестьянам. Крестьянин должен был возвращать ссуженные ему деньги с процентами (шесть процентов) в течение сорока девяти лет, вплоть до 1910 года.

В 1907 году эти выплаты были отменены.

После освобождения крестьяне должны были по-прежнему владеть землёй сообща, как они это делали всегда.

Во времена крепостного права каждый помещик владел определённым количеством земли и крепостными – или, как их называли, «душами», – которые ему принадлежали. После отмены крепостного права каждая группа крепостных, принадлежавшая отдельному помещику, становилась отдельной и независимой общиной, владевшей землёй совместно. Земля, находившаяся в общинной собственности, могла перераспределяться не чаще одного раза в двенадцать лет, и только при условии, что за перераспределение проголосуют две трети членов сельского схода. Аналогичное большинство требовалось для того, чтобы любая из общинных земель могла стать частной собственностью.

Вся земля, пригодная для обработки, делилась между крестьянами по числу налогоплательщиков в каждом дворе. Но поскольку качество почвы варьировалось в зависимости от места и было богаче в одном месте, чем в другом, или же было более или менее выгодно по иным причинам – скажем, из-за близости или отдалённости от деревни, – то, чтобы раздел был справедливым, каждый налогоплательщик в каждом дворе получал не свой надел в одном месте, а множество полос в разных местах.

Предположим, что земля, которую нужно разделить между Томом, Диком и Гарри, в одних местах плодородна, в других – нет, а в третьих – нейтральна, и каждый должен получить по акру. Тогда Том получит треть плодородной земли, треть неплодородной и треть нейтральной, а Дик и Гарри – то же самое. При перераспределении земли доля, получаемая каждым домохозяйством, меняется в зависимости от того, увеличивается или уменьшается численность домохозяйства.

С 1861 года, года освобождения, до 1904 года, года Русско-японской войны, единственное важное изменение в системе крестьянского землевладения произошло в царствование Александра III. В законодательство о крестьянском землевладении была внесена статья, делавшая невозможным для крестьянина выкупиться из общины. Эта статья была добавлена в 1890 году. Это было сделано потому, что правительство в тот период смотрело на крестьян как на надёжный консервативный элемент и считало, что общинное владение землёй способствует консерватизму. За всё это время сельское хозяйство не улучшилось, а пришло в упадок. Половина помещиков в России исчезла, и их место заняли крестьяне или купцы. Оставшиеся помещики либо сдавали свою землю крестьянам, либо пытались (и по большей части безуспешно) вести хозяйство рационально.

В 1904 году наступило политическое брожение и всеобщее политическое недовольство. И среди крестьян это недовольство выражалось одной формулой и только одной: «Дайте нам больше земли». По всей России вспыхнули аграрные беспорядки, помещичьи усадьбы жгли, скот уничтожали.

Всеобщая экспроприация выдвигалась как политическая мера, но экономически те, кто практически сталкивался с вопросом, понимали, что это не решение, за исключением земли, которую помещики сдавали крестьянам.

Тем не менее что-то нужно было делать. По всей России каждый помещик продавал крестьянам определённое количество земли, и большая часть земли, которая до сих пор сдавалась крестьянам и не обрабатывалась самим помещиком, перешла в собственность крестьян. В 1905 году, грубо говоря, двадцать пять процентов земли, всё ещё принадлежавшей помещикам, перешло в руки крестьян.

В 1910 году произошло ещё одно важное изменение. Благодаря закону, разработанному по инициативе П. А. Столыпина, крестьянин получил право выйти из общины и перевести свою долю земли в личную и бессрочную собственность. Кроме того, он мог обменять свои отдельные наделы на соответствующее количество земли, которое, по возможности, должно было находиться в одном месте. При желании он мог получить финансовую помощь от государства, чтобы создать фермерское хозяйство.

На бумаге всё выглядит более чем удовлетворительно: крестьянин может выйти из общины, если захочет, и стать независимым крестьянином-собственником, но его никто к этому не принуждает. Во время отмены крепостного права люди, разрабатывавшие закон о реформе, высказывали мнение, что вопрос об общинной собственности должен решиться сам собой. И то же самое утверждало российское министерство, когда в Думу был внесён законопроект о крестьянском землевладении, а именно: было бы неправильно либо искусственно укреплять общину, либо разрушать её, и правильным решением было бы предоставить населению свободу выбора в каждом конкретном случае – хочет ли оно оставаться в общине или нет.

На практике обстояло иначе. На самом деле, как из-за некоторых пунктов самого закона, так и из-за способа его применения, на крестьян оказывалось давление с целью побудить их к выходу из общины. Закон выгоден тем, кто выходит из общины, и невыгоден для тех, кто желает в ней остаться. Объяснение того, как это происходит, потребовало бы углубления во многие технические детали. Тем, кто интересуется этим вопросом, я рекомендую статью в «The Russian Review» за ноябрь 1912 года, написанную Александром Мануйловым, членом Государственного совета Российской империи.

Но если объяснять, как это происходит, слишком долго, то можно в нескольких предложениях объяснить, почему это так.

Закон о землевладении был разработан бюрократическим аппаратом. Бюрократия всегда относилась к крестьянскому вопросу с политической точки зрения. Когда общинная система, казалось, вела к консерватизму, бюрократия поддерживала общинную систему (так было, как я уже говорил, в царствование Александра III, и тогда она действительно сделала невозможным для крестьянина выход из общины); когда после 1904 года общинная система, казалось, поощряла социалистические идеи или становилась основой для социалистических идей, бюрократия поддержала индивидуальное землевладение. Более того, в самом законе и в способе его применения меньшинство (те, кто желает выйти из общины) поддерживается за счёт большинства, потому что, поступая так, правительство считало, что создаёт хороших, надёжных консервативных избирателей.

Несмотря на это давление, а возможно, и благодаря ему (хотя в некоторых регионах России крестьяне стремились стать полноправными владельцами своих участков), до 1910 года только четыре процента крестьян воспользовались правом обменять свои наделы на единый участок. По состоянию на 1 января 1912 года число общин, подавших заявления на получение документов, составляло всего 4656, а из 45 994 общин было подано 174 193 заявления, то есть каждое третье или четвёртое.

Конечно, ещё слишком рано делать выводы о результатах принятия этого закона. Сравнения и аналогии с аналогичным законодательством в других странах, например в Ирландии, могут ввести в заблуждение, поскольку в России существует особая форма землевладения – общинная. В настоящее время российский крестьянин является собственником земли. Он либо владеет участками на земле, принадлежащей общине, которые периодически перераспределяются, либо стал постоянным владельцем своих участков, либо обменял их на надел и начал вести хозяйство.

В настоящее время крестьяне владеют большей частью пахотных земель в России, и у каждой семьи есть не менее шести акров пахотной земли, а в густонаселённых районах – в среднем не менее 10 акров. В менее густонаселённых районах на севере и юге этот показатель выше.

Очевидно, что крестьянин – важная, самая важная ячейка нации. Поэтому стоит изучить природу этой важной ячейки, понять, что это за человек и что движет его поступками.

Скорее всего, у вас уже есть определённые предубеждения, от которых лучше сразу избавиться.

Первое из них – что в русском крестьянине есть что-то рабское, потому что он два века терпел крепостное право. «Несмотря на период крепостного права, через который он прошёл, – пишет сэр Чарльз Элиот в своей книге „Turkey in Europe“ (а сэр Чарльз Элиот обладает знанием России из первых рук), – русский мужик не раб по своей природе; он считает Бога и царя равными себе, а весь остальной мир – более или менее равным себе».

А Достоевский, говоря о Пушкине, отмечает, что одним из главных оснований для величия этого поэта было то, что он признавал присущее русскому народу чувство собственного достоинства, которое проявилось в мужественном поведении крестьян после отмены крепостного права.

Русский народ, несмотря на многовековое крепостное право, за исключением отдельных случаев, никогда не был и не является рабом.

Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать, не опасаясь возражений и споров. Прежде чем продолжить, я хочу немного прояснить ситуацию. Читатель должен быть готов обнаружить – не только в иностранных книгах о России, но и в русских книгах о России, и встретить в разговорах не только с иностранцами, путешествовавшими и жившими в России, но и в разговорах с самими русскими – широко расходящиеся и противоречивые идеи и мнения относительно природы русского крестьянина. С одной стороны, его будут называть умным, с другой – грубым и недалёким. С одной стороны, его будут называть гуманным, с другой – жестоким. В русской литературе он найдёт, что одни писатели превозносят его как соль земли и решение всех жизненных вопросов, а другие поносят его как безнадёжную, инертную массу невежества и предрассудков. М. Леруа-Больё в своей книге «Империя царей» рассказывает историю о том, как однажды, когда он путешествовал по Волге, «одна дама сказала ему: „Как вы можете интересоваться нашим мужиком? Это скотина, из которой никогда не удастся сделать человека“»; и как в тот же день один помещик сказал ему: «Я считаю контадино Северной Италии самым умным крестьянином в Европе, но наш мужик даст ему фору».

Более того, большинство русских скажут вам, что крестьянин редко раскрывается и что для постороннего наблюдателя из другого класса он, вероятно, всегда будет оставаться закрытой книгой. В итоге читатели могут справедливо спросить меня: «А что вы можете знать об этом предмете?» И именно на этот вопрос я, думаю, обязан дать некоторый ответ, прежде чем продолжать говорить что-либо ещё о характере русского крестьянина.

Я, конечно, не претендую на то, что могу судить о русском крестьянине по собственному опыту, но я верю, что такой опыт у меня есть. Он не основан на так называемой эрудиции. Я не специалист по сложным экономическим и другим вопросам, связанным с жизнью русского крестьянства, но так уж вышло, что я оказался в особых обстоятельствах рядом с русским крестьянином. За годы, проведённые в России, я подружился с крестьянами из разных мест и во время путешествий часто с ними общался. Но я основываю свои наблюдения главным образом не на этом, а на следующем: находясь в Маньчжурии на протяжении большей части Русско-японской войны, когда я переходил из одной части армии в другую, я сталкивался с русским солдатом, который и есть крестьянин, часто на условиях полного равенства; то есть я был для него уже не барином, а кем-то вроде camp follower3 (гражданского лица, следующего за армией), – человеком, у которого, в их глазах, был свой барин. Однажды меня спросили, где мой барин (хозяин), и когда я сказал, что я сам себе барин, крестьянин, говоривший со мной, заметил, что считал меня просто обыкновенным человеком. Так я много раз встречался с солдатами, путешествовал с ними и ночевал у них на постое, делил с ними еду, кров и разговаривал на равных. Именно этот опыт позволил мне заглянуть в некоторые вещи и понять некоторые нравы и обычаи, которые иначе остались бы мне неизвестны. Знания, которые я таким образом почерпнул, подтвердились во время моих последующих путешествий по России, особенно в поездках в вагонах третьего класса. Но всего этого самого по себе было бы недостаточно, чтобы дать мне право говорить о русском крестьянине. Всё это дало бы мне материал, но не возможность им воспользоваться. Своё право пользоваться им я основываю на одном простом факте: русский крестьянин мне очень нравится.

Говоря о любви Пушкина к русскому крестьянину, Достоевский пишет: «Не меня люби, а моё люби» (то есть люби то, что люблю я). Так говорит народ, когда хочет испытать искренность твоей любви. Каждый дворянин, особенно если он гуманен и просвещён, может любить, то есть сочувствовать народу за его нужду, бедность и страдания. Но народу нужно не то, чтобы вы любили его за его страдания, а то, чтобы вы любили его самого. А что значит «любить его самого»? Если ты любишь то, что люблю я, чтишь то, что чту я. Вот что это значит, и вот на что народ ответит тебе. А если нет, то человек из народа никогда не сочтёт тебя своим, как бы сильно ты ни скорбел о нём.

Что ж, говоря, что мне очень нравится русский крестьянин, я имею в виду, что я чту то, что чтит он, и его взгляд на жизнь. Его представления о добре и зле кажутся мне здравыми и истинными.

Именно поэтому я, при всём смирении, заявляю о своём праве делать определённые выводы на основе опыта, приобретённого среди русского народа, и излагать их перед английским читателем.

Теперь о главных чертах русского крестьянина. Прежде всего – и это самое важное – он глубоко религиозен, и его религия основана на здравом смысле.

«Мистицизм, – писал однажды Честертон, – был у Карлейля, как и у всех его подлинных приверженцев, лишь возвышенной формой здравого смысла. Мистицизм и здравый смысл одинаково заключаются в ощущении главенства определённых истин, которые не могут быть формально доказаны».

В этом смысле русский крестьянин – мистик. Его религия приходит к нему не через книги, учение или духовные науки, но проистекает из его опыта, и опыта очень горького. Первый и главный пункт всего мировоззрения крестьянина в том, что он верит в Бога и видит волю Божью во всём, и считает человека, не верующего в Бога, чем-то ненормальным, и не только ненормальным, но и глупым. Он верит в Бога, потому что не верить ему кажется бессмысленным.

В свидетели на этот счёт легко призвать множество самых знаменитых имён русской литературы. Но можно возразить (на мой взгляд, это ложное возражение, но возразить всё же можно), что писатели и поэты идеализируют действительность и видят в других то, что чувствуют в себе или что хотят видеть. Поэтому из русской литературы я призову только одного свидетеля – инженера Н. Гарина, который купил имение и посвятил много лет исключительно его обработке, благодаря чему постоянно и близко общался с крестьянами.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живет так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живет в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остается с семьей и пытается прокормить ее теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спертый, теленок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто все это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: «А Бог?» И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Вот как он начинает рассказывать о своих впечатлениях: «Разговаривая с крестьянами и общаясь с ними, я не мог не познакомиться с их внутренним миром. По мере того как я узнавал их, меня поражали, с одной стороны, их сила, терпение, выносливость и несгибаемость, доходившая до величия, благодаря которой было легко понять, как возникло Русское царство. С другой стороны, я столкнулся с упрямством, рутиной и тупой враждебностью ко всем новшествам, что позволило мне легко понять, почему русский крестьянин живёт так бедно. В деревне жили два брата. Один был женат, а другой холост. У женатого брата пятеро детей и жена, но он сам единственный кормилец; холостой брат живёт в семье и изо всех сил помогает в работе, но он стар и болен. Женатый брат заболевает и умирает. Старик остаётся с семьёй и пытается прокормить её теми скудными силами, что у него есть. Сбережений нет, ничего не отложено. В избе бегают полуголые дети, все простужены; они плачут; в избе холодно, воздух спёртый, телёнок визжит, мертвец лежит на лавке, а на лице старика выражение спокойствия, как будто всё это совершенно естественно и так и должно быть.

– Тебе будет трудно одному прокормить восемь ртов? – спрашиваю я.

– А Бог? – ответил он.

Бог – всё. Голод глядит в полуразбитое окошко ветхого дома; умирает последний кормилец; куча детей; невестка (единственная женщина) больна; денег на похороны нет; а его спрашивают об его участи, и он отвечает: «А Бог?» И чувствуешь что-то невыразимо сильное, неодолимое и великое».

Я дополню эту историю небольшим свидетельством из первых рук, которое собрал сам. Это лишь один пример из множества, встреченных мной за время моих разных пребываний в России.

Это было в небольшом провинциальном городке несколько лет назад, зимой. Я шёл поздно вечером по одной из главных улиц. Таяло, на улицах и тротуарах была слякоть. Было темно. Когда я дошёл до угла, выходящего на большую площадь, я услышал приглушённые, неумолчные рыдания. Я оглянулся и увидел на тротуаре маленького мальчика, крестьянского ребёнка, который тихо плакал навзрыд. Он всхлипывал медленно, негромко, но безостановочно; не хныкал и не плакал так, как плачут дети, когда упадут или поссорятся, – казалось, он рыдал от полноты своего маленького сердца. Он не пытался привлечь к себе внимание и не обращал внимания ни на меня, ни на кого другого. Казалось, он совсем не замечал окружающего мира и был погружён в своё горе. Я остановился и спросил, в чём дело. Он ответил, что отец послал его в город что-то купить (я забыл, что именно) и дал ему денег, и эти деньги у него отняли. Сумма была совсем небольшая. Он боялся идти домой. Я тут же дал ему денег, и мальчик встал, вытер глаза и перекрестился. Потом, не говоря ни слова, пошёл домой. Он благодарил Бога: не нужно было благодарить никого другого. И я никогда не видел подобного выражения благодарности на его лице, когда он крестился. Но мне он не сказал ни слова. К чему? Это Бог пришёл к нему на помощь, а не я; с тем же успехом можно после концерта благодарить скрипку за красоту музыки.

Это всего лишь история о ребёнке; но ребенок в России, как и везде, – отец человека.

Трудно донести до обычного англичанина, как религия входит в повседневную жизнь русских, и особенно в жизнь крестьян. Как часто я слышал, как часто читал в газетах о тёмном суеверии, в которое погружён русский народ! Если считать суеверием отношение к религии не как к довольно неприятному эпизоду, принадлежащему исключительно воскресенью, то русский крестьянин действительно суеверен. Если суеверием считать отсутствие mauvaise honte в отношении религии – не стыдиться говорить о Боге как о чём-то само собой разумеющемся, молиться вслух при всех, ходить к обедне по воскресеньям и праздникам, поститься в Великий пост и в другие посты, веселиться на Пасху, креститься перед едой, призывать святых, почитать иконы и мощи, – тогда русский крестьянин действительно суеверен. Но не списывайте такое суеверие на невежество, ибо его разделяли такие люди, как святой Августин, сэр Томас Мор, лорд Эктон и Пастер, – никого из них не назовёшь невеждами.

Иногда путешественник заметит, что русский крестьянин снова и снова бьёт поклоны перед иконой или снова и снова машинально крестится. Он скажет, что это пустая форма, не имеющая духовного значения. Он будет неправ. Русский крестьянин выполняет обряд и ритуал своей религии как нечто само собой разумеющееся. Он не более суеверен в их исполнении, чем англичанин, когда обнажает голову перед полковым знаменем. Для русского крестьянина его тщательное соблюдение ритуала и формы так же естественно, так же основано на здравом смысле, как и та непоколебимая вера в Бога и действие и волю Провидения, которую Гарин так ярко иллюстрирует в отрывке, приведённом мной выше.

Русский крестьянин видит вещи в их истинном свете. Он, само собой разумеется, верит в Бога, потому что ему очевидно, что Бог существует. Он ходит в церковь и соблюдает религиозные обряды, потому что ему очевидно, что это правильно, так же как обычному англичанину очевидно, что правильно вставать, когда поют «Боже, храни короля».

Русский крестьянин может быть суеверным в других вопросах, и часто бывает таковым, но его суеверия не связаны с религией. Его суеверия – это тоже дань традиции. Например, он верит в домового, духа, обитающего в домах, который был хорошо известен английским крестьянам под названием хобгоблин. Мильтон называет его «трудолюбивым гоблином»:

Считается, что домовой в России просто обитает в домах. Не думаю, что его когда-либо подозревали в какой-либо работе. Он добродушный, но капризный. В каждом доме есть свой домовой. Он сидит в углу под землёй. Если вы переезжаете из одного дома в другой, вы должны предупредить домового и позвать его с собой. Если вы забудете это сделать, домовой обидится, останется на прежнем месте и будет проявлять явную враждебность по отношению к домовому, которого принесёт с собой новый жилец. Два домовых будут драться; посуда и мебель будут биться; и это будет продолжаться до тех пор, пока первый хозяин не придёт и не пригласит домового в свой новый дом. Тогда всё снова будет в порядке.