Истоки России

Гарин рассказывает, что однажды спросил у крестьянина: «Как ты думаешь, домовой – это дьявол?»

Крестьянин, весьма оскорблённый, ответил: «Почему ему быть дьяволом? Он никому не причиняет вреда».

«Значит, он ангел?»

«Боже упаси! Как он может быть ангелом, если он волосатый?»

Так что крестьянин согласен с Мильтоном в том, что шкура домового покрыта волосами.

Домовой – это своего рода нравственный барометр семьи, предсказывающий удачу или неудачу. Во время ужина слышно, как он ворочается, и тогда старший в семье спрашивает, что его беспокоит – добро или зло. Если плохое, домовой говорит: «Ху» (по-русски худо означает «плохо»), а если хорошее, то бормочет: «Д… Д… Д… Д…» (по-русски добро означает «хорошо»).

Если вкратце, то религия русского крестьянина – это, если вдуматься (чего крестьянин, конечно, никогда не сделает), рабочая гипотеза о мире, или, по выражению Мэтью Арнольда, критика жизни. Это скорее решение, философия, которую он вывел не из книг, не от профессоров или учителей, а из самой жизни. Это плод его природного здравого смысла. В соблюдении форм религии он также следует тому, что имеет для него санкцию: а) здравого смысла; б) незапамятного обычая.

На первый взгляд может показаться, что такую точку зрения нетрудно понять. Но опыт подсказывает мне, что англичанам это даётся с трудом. Они приезжают в Россию, видят, как крестьяне кладут поклоны в церквях, целуют иконы, снимают шапки, проходя мимо церквей; видят толпы людей, пирующих в престольные праздники; видят паломников, просящих и получающих милостыню. И они говорят: «Какой отсталый народ! Какой суеверный!» Или же (что гораздо хуже) они доброжелательно говорят: «Какие очаровательные люди. Как это живописно!» В первом случае они проявляют сознательное превосходство, а во втором – бессознательную снисходительность.

В первом случае они просто жалеют людей за то, что считают отсталым и ретроградным; во втором – выражают восхищение, подлинный источник которого – презрение. Они не сознают, что это презрение, но это так. Их вера в собственное превосходство настолько тверда и неколебима, что они сомневаются в ней не больше, чем русский крестьянин сомневается в своей вере в Бога.

Это то же добродушное, благодушное презрение, которое испытывает английский рабочий к иностранным рабочим, когда ему случается работать за границей.

Я знаю случай с одним английским садовником, который служил во французском загородном имении. Один англичанин спросил его, как ему нравятся французы.

«О! Французы ничего, – сказал он, – если с ними хорошо обращаться. Они сговорчивые. Не надо их запугивать. Надо обращаться с ними вежливо и доброжелательно. Конечно, нельзя ждать от них, что они будут работать как англичане». Он говорил о них добродушно, терпимо, словно о людях другой расы, которые по независящим от них причинам находятся под действием какого-то коренного природного недостатка. Если бы он говорил о неграх, а не о жителях Иль-де-Франса, вы бы не удивились.

Именно таково отношение многих английских путешественников и некоторых англичан, живущих в России, к русскому народу. Они не знают – поскольку этому не учат в школе: ни в начальных, ни в частных, ни в привилегированных закрытых школах, ни в гимназиях, и уж меньше всего в университетах, – что некогда вся Европа, и особенно англичане, смотрели на религии так же, как сейчас смотрят русские крестьяне; а если они это и знают, то благодарят Небеса за то, что некоторые части Европы, и во всяком случае англичане, переросли это отсталое невежество и эту мрачную философию.

Это правда, и будет справедливо сказать, что такое отношение к религии русского крестьянина в какой-то мере разделяют и образованные классы России, но совсем иным образом, и особенно полуобразованные. Об этом я напишу позже подробнее. Но есть огромная разница: русские образованные и полуобразованные классы иногда могут считать религиозные представления русских крестьян детскими, но не потому, что они смотрят на крестьянина как на существо низшего порядка, дикаря или «туземца». Они считают религию крестьянина детской, потому что считают детской всякую религию (будь то папы римского, патриарха, архиепископа Кентерберийского, госпожи Эдди, Магомета или Будды) – тем, что они переросли. Но, как заметил один русский писатель, русские интеллигенты в среднем не выше, а ниже идеи религии, ибо они никогда не переживали её; и вот здесь их отношение сближается с отношением среднего англичанина. Средний англичанин считает себя в религиозном отношении почти неизмеримо выше русского крестьянина по уровню просвещённости; ему никогда не приходило в голову, что он может быть ниже его. И пока эта смиренная мысль не придёт ему в голову, он никогда не сможет понять религию русского крестьянина.

Однажды я разговаривал с одной дамой, побывавшей в Москве, о России. Она сказала, что Москва очень интересна, но добавила: «Наверное, ужасно с моей стороны так говорить, но все эти мечети» (а под мечетями она подразумевала собор и христианские церкви, которые своими обрядами и обычаями, вероятно, ближе раннехристианским временам, чем любые другие в Европе) «всегда так полны бедных людей и таких грязных». Мысль о том, что церковь – это место, где нет различия между богатыми и бедными, куда богатые и бедные могут войти в любое время дня, где богатые и бедные толкают друг друга и теснятся в плотной толпе, слушая обедню по воскресеньям, была для неё совершенно новой и совершенно чуждой. И, высказывая это, я осмелюсь думать, что она была ниже, а не выше религиозного уровня русского крестьянина.

Что касается суеверий, то для русского крестьянина суеверие – это нечто совершенно отдельное от религии. Оно заполняет для него, крестьянина, пустоту. Всё необъяснимое, всё то, чем не занимается религия, например приметы, крестьянин относит на счёт других сил, как правило безобидных, например домовых. И здесь он снова следует обычаю.

Я сказал, что основа религии русского крестьянина – здравый смысл. Здравый смысл также является основой, или главным источником, его материального, как и духовного существования, ключом к его методам работы и манере отдыха, его общественному кодексу, его привычкам и обычаям; одним словом, к его практике, как и к его теории.

В прошлом много писали о его отсталости, упрямстве, любви к рутине, упорном следовании по проторённой колее, ненависти к новшествам, враждебности ко всем формам прогресса. Конечно, во многих отдельных случаях в этих обвинениях есть доля истины, но нужно сказать и кое-что ещё. Сейчас начинают понимать, что часто то, что на первый взгляд кажется злонамеренным упрямством и слепым, бессмысленным консерватизмом, в девяти случаях из десяти есть просто выбор меньшего из двух зол, выбор, очевидно продиктованный здравым смыслом.

Сейчас практические эксперты по сельскому хозяйству в России во многом признают, что причина, по которой крестьянин упорно придерживался устаревших методов и отказывался слушать о современных улучшениях и новшествах, была не всегда в том, что он глуп, и не обязательно в том, что он упрям, а в том, что предлагаемые ему улучшения и новшества, хотя и превосходные сами по себе, в его конкретных обстоятельствах могли принести ему больше вреда, чем пользы; главный факт заключается в том, что он был слишком беден, чтобы воспользоваться ими; что старый метод был меньшим злом, а новый метод – причиной большего зла.

Я приведу несколько примеров того, что имею в виду.

Признанный факт в странах с континентальным климатом, что земля сохранит достаточное количество влаги, только если её вспахать ранней весной и оставить вспаханной на всё лето. Следовательно, паровую землю следует пахать ранней весной под озимые. Крестьянин это хорошо знает, но он не пашет ранней весной, он пашет поздним летом; но если вы спросите его почему, он задаст вам неотразимый вопрос: «Куда я дену скотину, если вспашу ранней весной?» – единственное место для его скотины – это пар, поскольку вся остальная его земля занята растущими культурами. Как только урожай убран, он, конечно, может использовать жнивьё для скота. Это пример того, что на первый взгляд кажется отсталым упрямством, а на деле является целесообразностью – выбором меньшего зла, продиктованным здравым смыслом.

Одно время прилагались всяческие усилия, чтобы убедить крестьянина пользоваться современным улучшенным плугом вместо примитивного орудия, которое он предпочитал и которое напоминало те, что использовались во времена Авраама. Он часто отказывался это делать. Но почему? Не потому, что он имел что-то против нового плуга как орудия, а потому, что если у него не было достаточного капитала, чтобы купить его (его стоимость составляла 50 рублей = 5 фунтов стерлингов), и если он занимал деньги у богатого крестьянина, чтобы это сделать, то рисковал потерять всё своё имущество; рисковал быть проданным с молотка, чтобы уплатить долги. Так что в этом случае старомодный плуг (который стоил ему всего 5 рублей = 10 шиллингов) был меньшим злом, чем полное разорение.

Но, с другой стороны, теперь доказано, что как только крестьянин может получить необходимый капитал, как только он может получить кредит от кооперативных кредитных товариществ, он не колеблясь покупает железные плуги или даже канадские жнейки, или любой современный инструмент, какой вам угодно назвать.

Научное сельское хозяйство сейчас широко преподаётся в России. Сельскохозяйственные институты распространяются, и число студентов-аграриев с каждым днём растёт. Но самые учёные из научных агрономов твердо убеждены, что всё, что вы можете сделать для крестьянина, – это открыть перед ним двери возможностей, показать ему, что можно сделать; но что касается обучения его тому, как это делать, – вы не можете. Он знает, как делать всё, гораздо лучше любого теоретика. Века тесного и постоянного соприкосновения с землёй научили его большему, чем вся учёность и вся теория в мире. Вы можете предложить его вниманию новые методы для пробы, новые эксперименты; вы можете представить ему новые возможности; вы можете расширить его кругозор до любого предела; вы можете дать ему образование; вы можете снабдить его новыми орудиями; но в практическом использовании и применении знания это он научит вас, а не вы его. У него есть опыт, который может дать только практика и века практики.

Не так давно один из самых известных русских учёных-агрономов говорил об этом с молодыми студентами. Он велел им помнить, что вся их задача состоит в том, чтобы предлагать крестьянам возможности; но если они встретят сопротивление, они ни в коем случае не должны настаивать, ибо крестьянин, вероятно, знает лучше, поскольку его знание – плод накопленного опыта бесчисленных поколений. Я верю, и я знаю, что многие русские согласны со мной, что история, жизнь, философия и религия русских крестьян иллюстрируют один огромный факт: большинство в конечном счёте всегда право. Vox populi, vox Dei. У него могут быть временные заблуждения; но дайте ему время, в конечном счёте его взгляд окажется правильным взглядом.

Но кто-то может возразить: «Вы же не хотите продвигать опасную доктрину о том, что земля должна полностью находиться в руках крестьян, ведь вы уже заявили, что крестьяне считают землю своей и что вся земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает? Вы же не выступаете за массовую экспроприацию земли – за полное уничтожение землевладельцев?»

Мой ответ таков: «Да, я считаю, что крестьянин прав в долгосрочной перспективе, и я считаю, что он прав, полагая, что в долгосрочной перспективе земля не только должна принадлежать ему, но и будет принадлежать ему».

В настоящий момент в России существует два типа землевладельцев:

Землевладельцы-нерезиденты, которые сдают свою землю крестьянам в краткосрочную аренду (в среднем от одного до шести лет), не вкладывая капитал ни в постройки, ни в какие-либо другие улучшения.4 Большая часть земли (как я уже говорил), сдававшейся таким образом крестьянам землевладельцами-нерезидентами, была продана крестьянам (при содействии государственных земельных банков) в 1905 году; и общепризнано, что остальная часть, вся земля, всё ещё сдаваемая крестьянам в аренду, должна стать их постоянной собственностью. Это именно то, что сейчас и происходит (медленно и постепенно), опять же при содействии земельных банков.

Что касается земли, обрабатываемой самими землевладельцами, вопрос стоит иначе. Такое хозяйство ведётся, как правило, в очень крупных масштабах, с большими затратами капитала, который вкладывается в землю.

Одно время (в 1905 году) полная и немедленная экспроприация всей земли, принадлежащей землевладельцам, предлагалась некоторыми политическими партиями и отдельными лицами как решение земельного вопроса в России. Но акт массовой экспроприации, если бы он был осуществлён немедленно, не только вызвал бы экономический кризис, затрагивающий землевладельца, но и снизил бы уровень ведения хозяйства, уменьшил бы производительность земли и обеднил бы самих крестьян.

Крестьяне, обладая малым капиталом или не обладая им вовсе, не смогли бы поддерживать высокий уровень хозяйства, который ведут землевладельцы; и если бы земля, до сих пор обрабатывавшаяся на таком высоком уровне, была внезапно передана им, они заработали бы меньше, пытаясь обрабатывать её без капитала, чем зарабатывают сейчас, работая на земле землевладельцев.

Итак, если полная и немедленная экспроприация исключена как разумная, практическая и благотворная мера, то почему и в каком смысле крестьянин прав, ожидая дня, когда вся земля будет принадлежать ему?

Прежде чем такое положение вещей может быть достигнуто, с крестьянином должны произойти две вещи. Он должен приобрести: а) капитал; б) более широкое обучение сельскохозяйственным методам и более обширное общее образование – одним словом, лучшее образование.

Это именно то, что сейчас происходит. Крестьянин получает возможность приобретать капитал благодаря существованию кооперативных кредитных товариществ и земельных банков. И повсюду сейчас, по всей России, растёт число сельскохозяйственных школ, и распространяется обучение улучшенным методам ведения сельского хозяйства. Создание корпуса сельскохозяйственных экспертов, размещённых по всей стране под надзором уездных земств для консультирования крестьян и фермеров по вопросам сельского хозяйства, и создание опытных сельскохозяйственных станций в широком масштабе сделали это.

Когда крестьянин будет обладать достаточным капиталом и образованием (и в этой перспективе, кажется, нет ничего утопического), чтобы конкурировать с землевладельцем, обрабатывающим свою землю, он постепенно полностью вытеснит землевладельца. Обладая теми же средствами, что и помещик, он будет не только равен ему, но и превзойдёт его; он заменит его; он станет хозяином положения, и в конечном счёте он станет ipso facto собственником всей пахотной земли в России; и такое изменение могло бы произойти без какого-либо экономического кризиса и без ущерба для интересов государства.

Люди, возможно, удивятся, почему во время революционного брожения 1905—1906 годов, когда в воздухе носилось столько разговоров об экспроприации, когда по всей России было столько аграрных беспорядков, крестьяне просто не взяли всю землю, принадлежавшую землевладельцам. Недостаточно сказать, что солдаты, оставшись верными, предотвратили что-либо подобное. Солдаты – крестьяне, и, вероятно, не было среди них ни одного солдата, который не был бы убеждён, что земля по праву принадлежит тем, кто её обрабатывает.

Возможно, не покажется фантастическим, если я здесь снова повторю в ответ на этот вопрос демократическую теорию, которая, как я знаю, так неприятна многим, что большинство всегда право; что крестьяне смутным и невыразимым образом смутно знали или смутно чувствовали, что если они сделают такое, единственным немедленным результатом будет полная анархия; и что именно их фундаментальный здравый смысл бессознательно привёл их к тому, чтобы настаивать на частичной продаже земли, сдаваемой им землевладельцами, и удовольствоваться на данный момент этим предварительным шагом. Они, конечно, не смогли бы объяснить дело таким образом; но это, по всей вероятности, и было объяснением их поведения.

Я повторяю здесь, чтобы читатель не подумал, что я навязываю ему фантастический вздор и идеалистическую теорию, что отдельный крестьянин сплошь и рядом упрям, ленив и отстал; что все крестьяне нуждаются не только в более широком обучении сельскохозяйственным методам, но и в общем всестороннем образовании.

Отдельный крестьянин не стал бы выдвигать никаких теорий о том, какое из двух зол меньшее. Скорее всего, он бы стал отстаивать свою отсталую практику как лучшую или как ту, которой всегда следовали.

Тем не менее, несмотря на это, те привычки крестьянина, которые являются результатом накопленного опыта, имеют, если в них вникнуть, фундаментальную основу здравого смысла, даже если отдельный крестьянин может не осознавать этого факта. Неизменная народная традиция и обычай, накопленная и сбережённая мудрость крестьянства (к которой огромное количество существующих в России народных пословиц и поговорок относится, как листья к дереву), согласно которым они действуют как единое целое, окажутся в конечном счёте здравыми и правильными, хотя средний отдельный крестьянин, возможно, и не сможет дать никакого объяснения тому, почему он принимает и следует велениям этой мудрости, которая является его наследием; он может быть не только не способен определить её, он может не осознавать её существования. Но как член общины, к которой он принадлежит, он тем не менее будет применять эту мудрость, когда обстоятельства потребуют, и выражать её в поступках своей повседневной жизни; и его отдельный голос будет частью того более великого голоса, который иногда считали тождественным голосу Божьему.