- -
- 100%
- +
В Ашане всегда холодно, особенно в отделе молочных продуктов, где я стою между витрин с йогуртами.
Старика, которого я приметил, заинтересовали греческие. Он потирает стекла очков и отчаянно вглядывается в маленькие буковки на этикетках. Не подозревая о том, что больше никогда не сможет вернуться домой. Он ничем не отличается от всех своих ровесников, которых я лишил жизни за свои обращенные двести лет.
Жалость внутри меня спорит с голодом и голод как всегда сильнее. Я живой упырь, прямо как из детских страшилок – и у меня нет выбора. Я хищник, точнее людоед и фарш из свинины и говядины, который также продается в Ашане, где я работаю – мне не подходит. Жизнь или смерть троих таких же упырей как я, зависит от того замочу я этого старика – сегодня или нет.
Старик наконец положил самый маленький йогурт в свою почти пустую корзинку и направился к кассам самообслуживания, доканывать админов чтобы ему помогли пробить покупки.
Все, что от меня требуется – это пройти за ним и лишить жизни так, чтобы и следа мокрого не осталось.
В отличие от нашего главного – Люция, я могу это сделать максимально незаметно, на сколько это возможно. В последний раз, пару месяцев назад, когда я никак не смог завалить подроста в одном из парков, а мы критично долго голодали, первый – Люций сделал это за меня с молодой женщиной. Ее останки – волосы, зубы, что-то из костей, части кишок и телефон с включенной геолокацией, но с разбитым экраном нашли в Валуевском лесу в полиэтиленовом пакете.
Ламия – малышка Мия, уже засобиралась куда-нибудь подальше – например на Кубу, но первый ее остановил. Он рассчитал, что информация о нашем ужине, не появится в новостной ленте. То, что он сделал было слишком жестоким.
Старик уже расплатился и упаковался в бесплатный пакет с ручками, который взял в овощном отделе. Клыки у меня во рту стали расти от нетерпения, голод шептал, что он старый и слабый и уже очень близок к тому, чтобы пойти домой и закончить свой жизненный путь.
Ужасной смертью.
Давно меня не посещал голос совести и сейчас, когда мои глаза чернеют, а я постепенно обращаюсь в чудовище, мне меньше всего хочется его слышать.
Она здесь.
Я каменею, и подошва ботинок прилипает к полу. Да, теперь мое осознание понимает, что это так. Она здесь.
Я с силой зажмуриваюсь и внюхиваюсь в старика сильнее чем следует. Черт, у него грязные трусы. Черт, я открываю глаза и ищу ими девушку, против своей воли. Старик все равно далеко не уйдет, ему лет восемьдесят, успокаиваю я себя чтобы выкрасть время и посмотреть на нее, хотя бы одним глазком.
Пока старик проходит между рамок металлоискателя, я быстрым шагом иду через весь магазин к центральному входу, надеясь, что меня никто не окликнет.
Как-никак я на работе, а работу свою сейчас не исполняю. Мысли о том, что мы вообще могли бы и не работать я прогоняю прочь. Последствия после того, что я сделал в пятый год своего обращения, заставило нас не выделяться от остальных людей. А это значит еби-да-еби по жизни и работай в сфере обслуживания где-нибудь в Ашане.
Девушка-моей-мечты-к-которой-я-никогда-не-подойду стоит около живых цветов не далеко от входа. Она уже взяла ручную красную корзинку и поставила ее на тележку, почему-то заставив меня умиляться. Сегодня на ней тоже короткое пальто цвета хаки и обтягивающие длинные ноги – черные джинсы. Светлые волосы мягкими локонами рассыпаны по плечам. Пронзительные зеленые глаза с желтой радужкой ярко сверкают, а фарфоровая кожа на ангельском лице отдает холодным фарфором. Красотка кусает пухлую нижнюю губу, и та от возмущения становится красной, как и ее румянец на щеках.
Когда она подошла к орхидеям и взяла одну из них в руки и зарылась в цветки лицом, мое сердце – которое не бьется уже двести лет, снова чувствует тепло.
Я не хочу уходить за стариком несмотря на голод, а хочу стоять и смотреть на нее вечно. Я ждал ее с самого утра, хотя прекрасно знаю, что она приходит только под конец моего рабочего дня.
Но мое обоняние гонит меня подсказывая, что старик уже убежал очень далеко и у меня капец как мало времени.
Я подбираюсь к ней ближе, но боюсь встретиться взглядом. Я оказывается очень скромный, когда влюблен.
Игриво вильнув пышной волной волос, красотка двинулась к полке с лентами. Взяла в руки ту, что белая и стоит крутит ее в руках. Мне кажется, что ей больше подошла бы красная, как Люций окликает меня отборным русским матом по внутренней связи.
И мне приходится оставить ее в этом магазине до завтра и кинуться сломя голову за нашим ужином.
Я бегу через весь магазин к противоположному выходу из-за охранника, стоящего у главных ворот, чтобы выйти через кассы самообслуживания. На месте я уже плохо ощущаю запах не стираных трусишек и мне становится как-то не по себе. Голод рвет меня изнутри, а клыки прорезаются в нижнюю губу. Ну почему в восемьдесят лет он так быстро бегает?
Я проношусь мимо людей и магазинов с яркими вывесками к главному выходу из торгового центра. Пробегаю как в тумане мимо автоматов, еще большего скопления людей, мимо женщины продающей кексы, которые мне нельзя и вдыхаю ночной влажный воздух полной грудью. Мой взгляд становится резче – я как орел, выискивающий жертву. Вот переулок к остановке, право или лево. Куда он пошел? Его даже не видно. И тут я понимаю, что он все еще в торговом комплексе. И понимаю почему он так быстро бежал – пахнет говном.
Я возвращаюсь к женщине, продающей кексы, которая в этот момент убирает рекламный флаер о скидке после двадцати одного часа. Но мне нужно идти еще дальше, дальше к туалетам.
Я сворачиваю в длинный темный коридор под двумя светящимися человечками – одного мужского пола, а второго женского. Прохожу мимо больших оранжевых букв – ГОРОД и я очень голоден.
Мне на руку, что здесь темно, ведь мои глаза уже стали черными и в лице можно разглядеть монстра. В этот момент я могу сбиться с пути и забрать жизнь другого. Того у кого может отлично сработать на телефоне геолокация.
Мне хочется пнуть дверь мужского туалета с силой от души. Но вместо этого я мягко отодвигаю ее ладонью с выросшими когтями.
Хороший парень моет руки в раковине, не забывая о мыле. Я только мысленно прошу его не жадничать – мыло нам еще понадобится, чтобы стереть с рук кровь и ошметки плоти.
Мне не нужно принюхиваться чтобы понять в какой кабинке старик, я уже знаю где он. Остается только выждать, когда уйдет свидетель и я снова насыщусь и позову парней.
Но он блин все еще моет свои гребаные руки.
– Дыши, дыши…
Успокаиваю я себя чтобы не сожрать сразу обоих как дверь бьет меня в нос.
– Ой-ой… Простите…простите меня, я старый уже… не увидел вас…
Два добрых глаза смотрят на меня сквозь линзы очков и в них нет ничего кроме сожаления.
– Я могу вам помочь?
Его тонкая рука с синими венами берет меня за локоть, а другая проводит по спине, успокаивая.
– Ну прости, прости, у тебя кровь идет… на…на…
Старик зачем-то сунул руку и карман и вытащил из нее смятую денежную купюру.
Монстр внутри меня в шоке.
– Это тебе, за нос, прости мало, но у меня больше нету… пенсия такая маленькая… я часто вижу тебя в магазине… эй куда ты?
Я только что хотел разорвать его, порвать на части, вырвать сердце, а после позвать доедать остальных, но…
Я не знаю куда мне бежать, по лицу текут кровавые слезы – почему, почему, почему…
Плохое место я вижу наш Ашан, а дальше будет вереница из магазинов, мне бы вернуться в коридор, где туалеты. Но там еще он… я не могу взять его деньги… я схожу с ума.
– Бальтазар.
Я закрываю глаза – все хорошо, помощь пришла.
– Садись.
Ламия усаживает меня на скамейку около желтого банкомата и берет мою руку в свою. Я чувствую, что девушка-в-которую-я-влюблен уже около кассы. И не хочу, чтобы она увидела меня таким, не хочу напугать ее.
– А ты… что здесь делаешь?
Глупый вопрос – малышка Мия делает что хочет.
Она хмыкает, она не любит отвечать на вопросы.
– Простите меня, я не смог… считал я нужным сказать по внутренней связи.
Первый молчит, все молчат.
– Не трогайте его.
Почему-то я посчитал, что нужно поставить точку – старика мы есть не будем.
Живот скрутило сильнее и глаза наполнились кровью до краев.
Со мной такое уже бывало, но только в первые пять лет моей темной жизни… почему совесть проснулась вновь? Однажды я задавал этот вопрос первому. И он как старший брат, обхватив меня за плечо, повел прогуливаться мимо берега. И долго-долго рассуждал о бытие. Это было два века назад, но я до сих пор помню каждое слово.
Мы не вампиры, а зомби. Но в фильмах и в книгах особенно в последнее время часто встречаются добрые кровопийцы. Которые могут пить кровь животных – вместо крови себе подобных. И этот вопрос я задал первому – тогда на берегу и он с сожалением помотал головой. Первый пустился в рассуждения естественного отбора и пищевой цепочки. Мол львы и львицы не могут есть траву. Но в противовес я сказал ему, что львы и львицы не едет львов, львиц и львят. Им в пищу идут всякие буйволы, антилопы и много кто еще… а нам же подходят только люди и мне как-то их жалко…как-то совестно. Я знаю, что первому —нашему главарю уже тогда нужно было слить меня. Но он почему-то этого не сделал. Это в конце концов и привело к тому, что мы все работаем в Ашане, кроме Мии.
И теперь это снова происходит со мной. Я должен был прикончить старика. А после вызвать всех в эту туалетную кабинку – поужинать. А теперь монстры внутри нас голодные донельзя и опасные донельзя – даже для нас самих. Мы можем сорвать маски прямо у всех на виду.
– Бальт.
Я смотрю в глаза Ламии, карие и глубокие через завесу темных волос, спадающих на плечи.
– Тебе нужно умыться и прийти в себя, срочно.
Я понимаю, что она права. Но мой зад все еще прилип к сидению и ему совсем не хочется вставать.
– Не заставляй меня звать второго.
Голос Ламии которую я так люблю, стал звучать по-другому. В нем появилась настойчивость. Второй это мой самый не любимый член семьи – по жизни рыжая нудила.
– Встаю, встаю.
Тристан на столько не выносим из-за своего занудства, что даже на работе его отослали к мясникам – чтобы не видеться с этим огромным как великан, рыжим парнем слишком часто.
Поднявшись на ноги и вытерев глаза, я посмотрел на наш главный вход – около него, конечно, стоял старпер-охранник. Так и не запомнил его имя, назвал про себя – бегемот-беременный. Я бы им закусил, тем более – он отлично подходил под наш запрос – живет один из-за того, что постоянно пердит и телефон у него старый, кнопочный. Но первый ввел правило – не едим тех, с кем работаем – никогда. Иначе это может быть зацепкой. Мы не можем изменять свою внешность, в том числе стареть и в его решении был смысл. Но именно с этим бегемотом моя совесть молчала!
Я еще раз размазываю кровавые слезы по щекам и нетвердой походкой плетусь обратно в магазин. Краем глаза я замечаю высокого и жилистого брюнета чьи синие глаза сверкают на белой коже в форме охранника Ашана. Он смотрит на меня облокотившись об белую стойку с сидениями для посетителей. Я, сделав вид, что не чувствую его пылкий взгляд с ветерком пробежал мимо бегемота и витрин с цветами. Где совсем недавно проходила девушка-в-которую-я-влюблен. Принюхавшись, я не почувствовал ее и принял с сожалением, что она уже ушла. По пути мне, к счастью, встретилась только одна сотрудница. Та, что везде ходит с пушистой метелкой в руках и с такой же пушистой метелкой вместо волос на голове. Но мне она нравится – она добрая и веселая, ее я бы никогда не тронул.
Я прохожу в наш отстойник (так мы называем помещение за торговым залом) через длинные резиновые пласты вместо двери. И сворачиваю в туалет (где я могу побыть один). В завершении щелкаю железным допотопным замком – тем, что закрывается на маленькую палочку и сажусь на унитаз. Даже не обтерев его бумажкой.
Мне срочно нужно прийти в себя.
Только голод не отпускает и с каждой секундой становится только хуже. Мне даже не хочется думать о том, что я оставил себя и двух здоровых мужчин зомбаков без пищи. Ламию я не обделил – она то ни в чем себе не отказывает и никогда не отказывала. Ее голод из тех, что нельзя утолить и мне не хочется сейчас думать почему.
Мне хочется вырвать, но совсем нечем. И я так и сижу, скрутившись на толчке, пока по рации меня уже не ищет главный администратор по залу. И не орет на меня благим матом с угрозами увольнения. Приходится наспех отмыться от своих кровавых слез и затрусить обратно в торговый зал. В первую очередь я берусь разгружать корзинки с товарами которые не подошли нашим дорогим посетителям. За спиной у меня на футболке надпись – Рады всем помочь!
И я с полным отсутствием улыбки на лице ложу обратно на полки – прокладки, детские трусы, мужские носки, сок в маленьком объеме, докторскую колбасу, сыр в нарезке. Снова прокладки, которые я не заметил на дне сразу. И так несколько раз подряд пока не услышу гимн сотрудников:
– Уважаемые покупатели магазин Ашан закрывается через пятнадцать минут. Просим поторопиться с покупками и пройти к кассам. Просим всех на хрен убраться от сюда!
Ну не много по-другому звучит с громкоговорителя, но суть то одна. И сейчас моей задачей становится подпихивать всех, кто еще гуляет по магазину поскорее к кассам – отдавать свои деньги.
Я глянул в витрину с заморозкой и с облегчением обнаружил, что моя физиономия сейчас в норме, а когти старухи втянулись назад. Маска монстра сошла так ничего и не получив сегодня.
Кого первый выберет завтра? Кого завтра мы лишим возможности покупать еду для своей семьи, для своих детей, для старых родителей. Кого мы лишим возможности жрать с наслаждением в ресторанном дворике на третьем этаже, выбирать строй материалы или мебель в Леруа Марлен? Копить на Айфон или Самсунг?
Почему мне блять не все равно сейчас? Я делал это две сотни лет! Это и есть секрет бессмертия! Совесть кричит во мне не делать этого завтра. Вдруг жертва не сможет увидеть в кинотеатре Дюну два? Мне хочется орать! Хочется самому себя загрызть насмерть.
Я облокотился на витрину и обмяк – сегодня я ни на что уже не способен. Первый в первый день моего обращения сказал мне, что мы не можем умереть. Но он врал мне – неужели если я не спрыгну под поезд я не умру? Когда он переедет мою башку?
А это идея.
После последней нервной клетки громкоговорителя, из которого настойчиво сыпались одни и те же повторения:
– Уважаемые покупатели магазин Ашан закрыт, просьба срочно пройти к кассам. А не то мы засунем дубинки наших охранников вам в задницы!
Я, наплевав на все правила сбегаю через вход/выход для сотрудников. Все еще в красной футболке магазина, позабыв захватить свою куртку.
На улице начался противный мелкий дождик и подул такой же противный ветер. Правда, чего я ждал? Весной в Москве погода всегда хуевая.
Я обхожу почти весь торговый центр «Город» чтобы выйти к остановке «Душинская улица» и сесть на электробус номер м6. Сейчас я поеду не домой. Как будто прочитав мои мысли мне стал названивать Люций на телефон. Когда-то он упустил третьего – сразу после того, что я учудил на индейском кладбище в мой пятый год. И видимо он не хочет упустить меня.
Но это мой выбор, в конце концов он мне не папочка. И я нажав на красную трубку скидываю звонок и отключаю телефон.
Пусть их останется только трое, так им придётся меньше рисковать и у них будет больше еды. Как я подумал о том, что они сделают завтра – так мой рот одновременно наполнился слюной и желчью. Ничего сказал я себе – люди все равно не вкусные, иначе я бы не засматривался на кексики.
Остановка уже не была такой полной, и я одиноко сел на скамейку под навесом. Каплям дождя было до меня уже не добраться, но холод доставал во всю. Один алкаш с заплывшими глазами начал на меня пялится. Но пулей ретировался, когда я показал ему свои клыки в оскале. Не забыл он, уходя и перекреститься.
Я мог бы и пройти пешком, но мне не хотелось, чтобы первый подобрал меня около дороги. И не запихнул с силой в машину. Как бы это ни было странно, но по запаху мы не можем найти друг друга. Так третий и исчез. Может быть, в нем тоже проснулась совесть и совесть тогда победила?
Я не знал, как ушел он. Но я придумал как уйти мне.
Электробус приехал, светя фарами и остановился прямо по центру остановки. Я вошел через среднюю дверь и сел на первое попавшиеся сидения. Где-то за двумя рядами в обнимку храпели бомжи.
За окном лил дождь и на против меня сидел парень с русыми волосами и грустными карими глазами. Но не из-за того, что сейчас мне было грустно (а мне было грустно я вообще-то решил умереть) а из-за формы глаз с нависшим веком. Когда были живы родители, они мне часто говорили, что я похож на щеночка. Мама что я кокер, папа что я дворняга.
Я вышел на следующей остановке от метра. И двинул бедрами влево к Пятерочке, после снова двинул бедрами и перешел дорогу. Дальше зашагал через тихий двор прямо к станции электропоездов. Завернул вправо и опустив руку на красные перила поднялся на мост с высоким забором. В этот момент по рельсам с шумом пронесся поезд. Дождь не переставал меня доставать.
Наверху я смотрел вниз и прикидывал как спрыгнуть на платформу. Можно было бы и купить билет, но мне больше хотелось уйти, не привлекая внимания. Внизу стояли два барьера прямо над рельсами электропоездов.
Почти двести лет я не видел третьего и даже позабыл как он выглядел. Я бы предпочел, чтобы ушел рыжий-нудила вместо него. Этот рыжий-волосатый был из викингов. Он очень старый, но все-таки самый старый – первый, Люций. Я даже боюсь предположить сколько ему лет. Так и представляю его – высокого, жилистого, черноволосого, в доспехах и с мечом, с которого стекает кровь на поле брани. Люций никогда не рассказывал о том, как он первым из нас стал ходячим мертвецом. Хотя мне до боли было интересно узнать, как и Ламии. Но он молчал.
Как все было, в пьяном угаре, в одном из пабов мне стал рассказывать Король Ночи, которого я укапал на индийском кладбище. О том, что на индийском кладбище нельзя укапывать пидоров Стивен Кинг еще не написал. Кличку мы ему такую дали после просмотра сериала про мать драконов. Смотрели все – даже рыжий. Хотя обычно он смотрит только на своего психолога по скайпу. Девушка с весом под сто тридцать кило учит второго не переедать.
Король ночи, в момент, когда на его бороде подсыхала яичница и растекалось пиво, говорил о том, как можно обратиться в зомбака. Но на самом интересном моменте, первый вырубил меня, чтобы я не узнал.
Завязалась драка, когда я очнулся, то услышал, как этот пидор говорит плохо на мою мать. А дальше было, что было. А после – еще много чего было, из-за чего нам пришлось бежать из Америки. Сначала это была Европа, потом страны Азии и последнее место Россия, Москва. Нам даже пришлось учить русский, чтобы не выделяться. Это место подошло нам надолго своей уникальностью. Здесь может прижиться кто угодно, люди разной национальности. А нам нужно было именно это – чтобы Король Ночи не смог нас найти, точнее меня. Это ведь я вырвал его хуй. Да и чтоб рыжий-викинг-переросток не выделялся слишком сильно. Мы с первым хоть и высокие, но до него нам еще расти и расти. Поэтому, Тристану всегда достается вторая половина от нашего завтрака-обеда-ужина. Да, хуй Короля Ночи я кинул тогда рыжему, и он съел его у того на глазах. Но больше мы ничего от него съесть не смогли.
Когда я подобрал момент чтоб перепрыгнуть вниз через барьер прямо под несущийся поезд, то услышал, что кто-то поднимается по мосту. Вообще-то мне было бы похуй, но я уловил, что это кто-то кого я знаю. Я допустил ошибку и повернул голову влево, с моих волос на глаза стекло еще больше дождевых капель, и они смазали силуэт передо мной.
Очень худенькое, тонкое создание шло, трясясь от холода. Это была она. Я вытер глаза и не скрываясь пялился на нее. Она застыла, в глазах мелькнул страх. Поезд с шумом поехал дальше по рельсам. Мне нужно было что-то сделать чтобы она как испуганный олененок не убежала. И я поднял наверх руки и мотнул головой. Мол я тебя не обижу и дальше вообще не двигался. Это помогло, девушка слегка дернула губами в подобие улыбки и быстро перебирая ножками прошла мимо меня. Я провожал ее взглядом, пока она не исчезла из виду. Еще два поезда, не дождавшись моего прыжка поехали дальше отвозить оставшихся подмерзших пассажиров.
Почему она почти в час ночи ходит в этом ужасном месте? Мне стало интересно, и я кинулся за ней вдогонку. Помереть могу и позже.
Грива светлых волос освещала тьму вокруг и остановилась под уродливой аркой с большой надписью – завод «Компрессор». Что ты здесь делаешь, сладенькая?
Я подождал пока охранники в черной форме не протянули тебе что-то белое. Эти ублюдки пожирали тебя глазами. И мой голод заскребся в животе как подпаленная в зад крыса. Совесть причем замолчала, кажется, и она потеряла от тебя голову. Ну чтож я иду за тобой мой мотылек, дальше.
Двое вонючих пердунов окликают меня в момент, когда я прохожу мимо шлагбаума и грозно спрашивают к кому я иду. Мне хочется сказать им, что я иду за тобой, но я сдерживаюсь. Я поворачиваю голову в их сторону и машинально поднимаю глаза наверх в поисках камеры наблюдения. И она сука высится над ними, под ней приклеена бумажка с информацией о том, что объект под круглосуточной охраной. Я стою как мокрый дебил в одной красной футболке в дождь, в час ночи.
– Какой еще пропуск?
Спрашиваю я.
– К кому идете, в какое предприятие?
Я не знаю куда ты пошла крошка, но это место мне не нравится. И я только надеюсь, что ты не приторговываешь наркотой. Ото тот белый пакетик был похож на что-то очень нехорошее… первый смог бы учуять что они передали тебе. И услышать, что ты сказала им, но не я, и не рыжий и не Ламия.
– В какое предприятие идете?!
Тот, что толще брызжет слюной во все стороны. А тот, что старше и грязнее садится обратно на стул и опускает руку на короткий белый блокнот с отрывными краями. До моей тупой головы доходит, что та бумажка была не пакетиком с коксом, а всего лишь пропуском на территорию. Ты мой ангел, я люблю тебя.
Ничего им, не ответив я развернулся и отошел от них, слушая вслед как они ржут надо мной. Клыки уже вылезли, когда я с силой принюхался чтобы найти тебя. Мой нюх повел меня в обход. Вся территория этого жалкого «Компрессора» была из древних построек и бараков и это почти в центре Москвы! Мой шок был еще долго в шоке, пока ноги не остановились напротив у дома в шесть этажей. Я перелез через металлический забор и спустился с пригорка. Прошел через огромную мусорную урну, посаженные деревья и встал около первого подъезда, всего их было два. Ты уже зашла внутрь и мне осталось только смотреть в окна в надежде, что у тебя нет штор и ты включишь свет. Ты как хорошая девочка включила свет. И сегодня мне повезло как никогда – у тебя не было штор. Я отошел чуть дальше, ведь ты живешь на первом этаже и можешь меня увидеть. Тогда ты бы сложила дважды два и поняла, что тебе больше нельзя ходить в Ашан, а я этого не хочу.
На тебе была короткая белая майка, оголяющая плоский живот и такие же белые шорты. Жарко мне стало не только в груди. Ты села на синий диван, над тобой высились модульные картины, в руке ты держала мобильный телефон. Все бы хорошо, но вид у тебя был очень печальный. И грусть потушила пожар в моих штанах. Когда я повернул обратно к забору, чтобы не привлекать внимание охранников, по пути домой, то понял, что попал как первый в свое время.
Только одна единственная девушка зацепила его. Это было здесь, в Москве, больше тридцати лет назад. У нее были такие же синие глаза и темные волосы как у Люция. Он сразу назвал ей свое настоящее имя. Первое свидание у них прошло на кладбище, на этом же кладбище он ее и отпустил. Первый не подавал виду что страдает, он вообще очень закрытый. Но каждый день он записывает сколько прошло дней без Надежды.
Я не хотел как он и я попал как он.
До нашего дома, который мы сняли на пару месяцев, но застряли на полгода я добирался долго, но не включил телефон. Из-за этого с порога на меня обрушились визги Мии, холодный взгляд Люция и сведенные вместе брови Тристана. Вообще-то я и не думал, что второй выйдет в коридор встречать меня, но он вышел.
Долго им объяснять ничего не пришлось, все меня понимали. Все когда-то хотели покончить с этой жизнью, как и я. Выдохнул я уже в своей комнате и грохнулся на кровать, она жалобно скрипнула, но я счел это за приветствие.
Я обязательно узнаю почему ты грустила и оторву хуй тому, кто заставил тебя грустить.
Утро началось не с кофе, а с бумажного пакета, в который упаковывают бургеры во «Вкусно и Точка». Дно пакета промокло от темной крови. Да, сейчас мне точно будет вкусно и на голоде до завтра можно будет поставить точку. Спасибо тебе Ламия. Я не сдерживаясь разорвал пакет и зубами вгрызся в сердце. В рот мне брызнула кровь с нижней полой вены. И минуты не прошло как я уже облизывал пустые руки. Голод, к сожалению, никуда не делся. По времени было семь утра и уже нужно было собираться на работу. Ведь я ждал, когда снова смогу увидеть ее. Я снял все еще мокрую майку и кинул ее на кровать. Посмотрел в зеркало – волосы были такие про которые говорят – взрыв на макаронной фабрике. Но по телу все было в норме, по нему нельзя было сказать сколько дней я не убивал. Даже все еще выделялись кубики на животе, в последние лет шестьдесят – это очень в моде.