Гальдур

Пролог

Это история о возвращении.

Джон приезжает в дом, где когда-то был счастлив. Его отец мертв, семейный бизнес разрушен, а женщина, которая вырастила его, едва держится на ногах. Вместе с двумя сводными сестрами – вспыльчивой Хлоей и застенчивой Эмили – они пытаются начать новую жизнь в старом доме на краю леса.

Но в ту же ночь что-то приходит за ним.

Древний голос прорастает в сознании, требуя подчинения. Желания, которые никогда не были его собственными, начинают управлять телом. И чем больше он сопротивляется, тем ближе становится к той черте, за которой не будет возврата.

Враги оказываются ближе, чем он думал. Союзники – опаснее, чем он мог предположить. А те, кого он поклялся защищать, становятся не просто заложниками его борьбы, но и её главной ценой.

Меган, женщина из прошлого его отца, ведёт собственную игру. За ней – сила, которая старше любых человеческих законов. И у неё есть цель: уничтожить всё, что дорого Джону.

Но в его голове живёт не просто монстр. В его голове живёт тот, кто потерял всё и ждал тысячу лет, чтобы отомстить.

Война неизбежна. Вопрос лишь в том, кем Джон станет, когда она закончится.

-–

Воспоминание приходит не как сон, а как ожог.

Я стою на детской площадке, и солнце светит сквозь жёлтую листву. Хлоя бежит впереди, и её смех разносится над пустой площадкой, звонкий, беззаботный – такой, каким он был когда-то, до всего. До похорон. До тишины в доме, которая стала тяжелее любых криков.

– Ты не сможешь меня поймать, Джон! – кричит она, и я бегу за ней, чувствуя, как песок хрустит под кроссовками, как ветер путается в волосах.

– Джон? – она оборачивается, и я вижу, как её лицо меняется. Улыбка сползает, глаза становятся больше, темнее.

– Джон…? – голос её становится тише, будто она удаляется, хотя стоит на месте. – Где ты…?

Я выскакиваю из-за дерева, хватаю её за руку.

– А вот и я! Попалась!

Она взвизгивает, потом смеётся, и этот смех возвращает меня в детство, когда всё было просто и понятно. Когда отец был жив, когда Моника улыбалась, когда мы были семьёй, а не тем, во что превратились.

– Ах ты, негодяй! – она толкает меня в плечо

– Ты напугал меня.

– Ты слишком легко пугаешься.

– Это нечестно… – она надувает губы, и я вижу в ней ту девчонку, которая боялась темноты и верила, что под кроватью живет монстр.

– Я всегда проигрываю.

– Почему ты всегда преследуешь мою попку, а не попку Эмили?!

– Ну, она уже давно ушла, – я пожимаю плечами.

– Тут только ты и я.

– Скучно, когда мы играем в догонялки одни.

Я открываю рот, чтобы ответить, но звук разрывает тишину. Низкий, гортанный рык, от которого кровь стынет в жилах. Я узнаю его. Я всегда буду его узнавать.

– А-а-а-а! – кричит Хлоя.

– На горку! Быстрее!

Я хватаю её за руку, и мы бежим. Песок скользит под ногами, сердце колотится где-то в горле. Собака – огромная, чёрная, с горящими глазами – вылетает из кустов.

– Давай, Хлоя! Шевелись!

– Горка! Она скользкая… Я… Я не могу!

– У нас нет времени!

Я подсаживаю её, и она карабкается наверх, цепляясь за ржавые перекладины. Её пальцы скользят, но я держу её, толкаю вверх, пока она не оказывается наверху.

– Ладно, я залезла.

Она протягивает руку, и я хватаюсь за неё. Собака прыгает, и я чувствую её дыхание на своей ноге.

– Оставь нас в покое!

Я пинаю её, бросаю горсть песка. Она скулит, отступает.

– Получай, ублюдок!

Собака убегает, и Хлоя смотрит на меня с восхищением.

– Ого… Ты его отпугнул.

Она сжимает мою руку.

– Он почему-то был очень зол…

– Черт… – выдыхаю я, чувствуя, как дрожат колени.

– Я так испугался!

– Хе, а я нет.

– Лгунья.

– Нет, я не лгунья!

– Ладно, в следующий раз я оставлю тебя одну, хорошо?

– Нет! – она вцепляется в мою руку, и я чувствую, как её пальцы дрожат

– Я… Ладно, ладно… Я испугалась тоже.

Она смотрит на меня, и в её глазах – благодарность, смешанная с чем-то ещё. С надеждой.

– Спасибо, что не бросил меня…

– Я никогда не брошу тебя, Хлоя.

– Клятва на мизинчиках?

Я сцепляю свой палец с её.

– Инки-пинки клянусь!

– Я никогда не брошу тебя.

Слова отдаются эхом, и я открываю глаза.

Я лежу на кровати в незнакомой комнате. Потолок низкий, с трещиной, идущей от люстры к углу. Пахнет сыростью, старой древесиной и ещё чем-то – чем-то чужим, древним, что не имеет запаха, но чувствуется каждой клеткой.

И никогда не сдержу.

Голос приходит из пустоты, и я чувствую, как по спине пробегает холод.

– Кто здесь? – шепчу я, но в комнате никого. Только тени, которые колышутся на стенах, будто их колышет ветер, которого нет.

Где-то внизу хлопает дверь. Я слышу голос Моники – усталый, резкий, и голос Хлои – такой же резкий в ответ. Эмили молчит, как всегда.

Я закрываю глаза.

Ты не сможешь их защитить.

Голос теперь внутри. В моей голове. Или в моей крови. Или глубже – там, где я даже не знал, что есть место для чужого.

– Кто ты? – спрашиваю я, и слова выходят хриплыми, будто я кричал.

Тишина.

А потом я чувствую это. Не холод. Не страх. Что-то большее. Что-то, что было здесь задолго до меня и останется после.

– Ты уже знаешь, – шепчет голос, и в нём нет зла. Нет добра. Только древность, которая не укладывается в человеческие понятия.

– Ты всегда знал.

Я открываю глаза.

В углу комнаты, там, где должна быть пустота, сгущается тьма. Она не похожа на обычную ночную черноту – она плотная, почти осязаемая, и в её глубине я различаю очертания. Не лица, не фигуры, а чего-то древнего, бесформенного, но живого.

– Gur atha morgul, zil banak tu…

Слова приходят из ниоткуда, и я понимаю их, хотя никогда не слышал этого языка.

– Tal durn, ash kor eth… Gar thul!

Я хочу закричать, но не могу. Хочу убежать, но тело не слушается. Я прикован к кровати, к этому дому, к этой тьме, которая раскрывается подо мной, как бездонный колодец.

– …Ash var eth, ash var thrak, ash var durb. Thrak tu mord, ash nazg gimbatul.

Я падаю.

Вниз, в темноту, которая становится светом. В холод, который становится жаром. В тишину, которая становится голосом, что будет звучать в моей голове до конца моих дней.

Ты мой.

Последнее, что я слышу перед тем, как тьма поглощает меня, – смех Хлои. Звонкий, беззаботный, каким он был когда-то.

– Я никогда не брошу тебя, Хлоя.

– Инки-пинки клянусь!

Я падаю.

Глава 1: Дом на краю леса

Дорога, петлявшая между вековых сосен, становилась все уже и ухабистее, пока, наконец, не превратилась в две колеи, теряющиеся в лесной чаще. Машина двигалась медленно, словно нехотя, и каждый новый поворот приближал Джона к жизни, которую он оставил больше года назад.

В зеркале заднего вида он видел лица сестер. Хлоя, старшая на год, сидела с каменным выражением лица, сжав губы в тонкую линию. Эмили, самая младшая, наоборот, едва сдерживала улыбку, выглядывая в окно на мелькавшие стволы деревьев.

Это была его семья. Или, по крайней мере, то, что от нее осталось.

Моника, сидевшая на переднем сиденье, резко выпрямилась.

– Джон! Ты пропустил поворот!

Джон выругался сквозь зубы и, крутанув руль, съехал на грунтовку, которая тут же начала трясти машину так, что у пассажиров на заднем сиденье клацнули зубы.

– Я же говорила, что за рулем должна была быть я!

– Ты водишь слишком медленно, – буркнул Джон, но в голосе его не было злости. Только усталость от долгой дороги, от напряжения, от всего, что ждало его впереди.

Из-за спины донесся визг и глухой удар – похоже, Хлоя и Эмили столкнулись головами на очередном ухабе.

– Эмили! Слезь с меня! – рявкнула Хлоя.

– Я… я не специально! Джон водит как сумасшедший.

– Хлоя, будь добрее к Эмили, – устало сказала Моника, оборачиваясь на заднее сиденье. – Эмили, если бы ты была пристегнута, этого бы не случилось.

Затем она повернулась к Джону. В свете приборной панели ее лицо казалось высеченным из камня – красивым и безжалостным, как у статуи, которая слишком долго стояла под дождем.

– И ты… Что, если бы на встречке была машина?

– Я не видел ни одной уже минут двадцать, – пожал плечами Джон.

– Удивительное явление для шоссе.

Он вырулил на узкую грунтовую дорогу, не сбавляя скорости. Колеса чавкали по размокшей земле, ветки хлестали по бортам, оставляя на краске длинные царапины. Моника бросила на него недовольный взгляд, но промолчала.

– Кстати говоря… – начал Джон, сворачивая на едва заметную тропу, которая вела в самую чащу, туда, где не было ни огней, ни людей, ни даже признаков цивилизации. – Значит… Это тот дом, который отец не включил в реестр?

Моника молчала несколько секунд. Когда она заговорила, в ее голосе слышалось что-то тяжелое, почти забытое.

– Да. Это единственное, что они не смогли у нас отнять.

Через несколько минут езды они остановились. Джон заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них с почти физической силой – такая густая, что казалось, ее можно было потрогать руками.

Перед ними стоял двухэтажный дом. Слово «дом» подходило ему с большой натяжкой. Облупившаяся краска, покосившееся крыльцо, окна, в которых отражался умирающий день. Одно стекло было разбито, и черная пустота смотрела на них, как глазница мертвого черепа. Крыша местами просела, а водосточные трубы давно отвалились и валялись в высокой траве, поросшей крапивой и чертополохом.

Но было в этом здании что-то еще. Что-то, что заставило Джона замереть на секунду дольше, чем нужно. Он не просто выглядел старым. Он выглядел больным. Доски крыльца прогнулись под тяжестью времени, словно живая плоть, не желающая принимать гостей.

– Э-эм… Моника, это действительно тот дом…? – слышал Джон собственный голос, в котором слишком явственно звучало разочарование.

– Ему нужен… ремонт… – Моника открыла дверцу и выбралась наружу, стараясь не смотреть на фасад.

– Немного краски здесь, немного лака там… Будет как новый.

– А не быстрее ли снести его и жить, например, в палатке? – вылез Джон следом, с хрустом разминая затекшую шею.

Моника повернулась к нему, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то от той женщины, которую он знал раньше, – несгибаемой, острой на язык, привыкшей управлять людьми и обстоятельствами.

– Терпение и труд, – произнесла она с таким видом, будто цитировала священное писание.

– Ты уже согласился помочь нам обустроиться, так что отступать некуда. Ты с нами, умник.

– Я помогу, чем смогу, – вздохнул Джон.

– Но я планировал пропустить всего несколько недель учебы, а не лет.

– Пф-ф. Хватит драматизировать, Джон. – Она подошла ближе, и на секунду ему показалось, что сейчас она положит руку ему на плечо, как делала раньше, когда он был маленьким и мир умещался в границах их двора. Но она остановилась в шаге.

– Не относись к этому как к изнурительному труду – думай об этом как о возможности наверстать упущенное с семьей!

Сзади хлопнула дверца. Хлоя вышла из машины, вглядываясь в экран телефона с таким выражением, будто тот оскорбил всех ее предков.

– Какого хрена?! Мой телефон не работает – здесь нет Wi-Fi! – голос ее звенел от возмущения, и в этом звоне было что-то от того отчаяния, которое она тщательно прятала за злостью.

– Неужели ты хочешь уехать и пропустить все это? – мама приподняла бровь, и в этом жесте читалось столько многолетнего раздражения, что Джону стало не по себе.

– Хлоя, если хочешь, я могу помочь настроить мобильную точку доступа, – предложил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без намека на ту неловкость, что все еще висела между ними.

Она смотрела на него так, словно он предложил ей что-то непристойное.

– Отвали, Джон! – Ее голос звенел в вечернем воздухе, разрезая тишину леса.

– Ты будешь последним человеком, у которого я попрошу помощь.

– Хлоя! Не разговаривай так с ним! – Моника сделала шаг вперед, и в ее голосе появилась та самая сталь, от которой когда-то разбегались советники директоров.

– Когда кто-то находит время в своем плотном графике, чтобы помочь, следует проявить благодарность. В отличие от некоторых, Джон заботится об этой семье!

Джон стоял между ними, чувствуя себя неловко. Они теперь всегда так разговаривают друг с другом? Раньше между Моникой и Хлоей были споры, но не такая… звенящая ненависть, которая, казалось, вот-вот перейдет в нечто большее.

– А теперь, Хлоя, помоги нам разгрузить машину, – скомандовала Моника, и в ее голосе не было места для возражений.

Хлоя фыркнула, закатила глаза и, развернувшись, пошла к дому, даже не оглядываясь. Ее фигура быстро растворилась в темноте покосившегося крыльца, и Джон услышал, как скрипнула половица под ее ногой.

– Ну уж нет, спасибо.

– Эй… – сказал Джон, когда дверь за ней закрылась.

– Все в порядке. Я этим займусь.

Моника провела рукой по лицу, и в этом жесте он увидел женщину, а не железную леди, которой она привыкла быть. Усталую, напуганную, потерявшую больше, чем могла показать.

– Прости, я на минутку.

Она ушла следом за Хлоей, и Джон остался один у багажника. Открыл его, достал первую коробку и в этот момент заметил Эмили. Она стояла у заднего крыла машины, теребя край рукава, и делала вид, что изучает лес, но он видел, как она косится на него.

– Ты все видела и слышала, да?

– Ну… – она наконец подняла глаза, и в них плескалось что-то детское несмотря на то, что перед ним уже была взрослая девушка.

– Немного. Я тут залипла в телефон. А еще… осматривала окрестности.

Джон посмотрел на ее телефон. Экран был темным. Сигнала здесь действительно не было, и она это прекрасно знала.

Она явно знает, что здесь нет никакого сигнала. Должен ли я обличить ее во лжи и заставить чувствовать себя глупо?

Он посмотрел на ее лицо – испуганное, надеющееся, и решил не давить.

– Они часто так спорят? – спросил он, вытаскивая коробки из багажника.

– Что ты подразумеваешь под словом «часто»?

– Например, раз в день?

– О, нет, – качнула она головой, и в этом движении сквозила усталость, слишком взрослая для ее возраста.

– Они ссорятся гораздо чаще.

Джон смотрел на нее внимательнее, замечая то, что раньше ускользало: круги под глазами, слишком худые руки, напряжение в плечах, которое она пыталась скрыть.

– Ты ведь знаешь, что здесь нет связи? – спросил он мягко.

Она замерла на секунду, и на щеках проступил румянец.

– Э-э… Думаю, нет.

– Значит, ты наблюдала за нами издалека, как чудачка?

– Нет, не наблюдала! Клянусь! – Ее глаза округлились, и она выглядела такой искренне испуганной, что он едва сдержал улыбку.

– У таких, как ты, есть соответствующее определение. Люди, которые по…

– Ладно, хорошо, я не залипала в телефон! – выпалила она, сдаваясь.

– Мы можем сменить тему?

Джон кивнул, позволяя ей спасти лицо. Она подошла ближе, и теперь он видел, как дрожат ее пальцы.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – тихо сказала она.

– Конечно.

– Как думаешь, у тебя будет время пообщаться со мной, пока ты здесь?

Джон посмотрел на нее, на этот старый дом, на уходящую в темноту тропу, и почувствовал, как внутри отпускает что-то, что было зажато долгие месяцы.

– Да, не вижу причин для отказа. Кроме помощи в ремонте дома, у меня никаких планов нет.

Ее лицо озарилось улыбкой – широкой, искренней, той самой, которую он помнил с детства.

– Да! Мы определенно повеселимся вместе! – Она спохватилась, снова пряча глаза.

– То есть… Я имела в виду… ну… Например, если у тебя будет время… и…

– Ха-ха! – рассмеялся Джон, и этот смех вышел легче, чем он ожидал.

– Эй, Эмили, тебе не нужно изображать крутость ради меня. Я уверен, что мы отлично проведем время.

Она все еще мялась, и он решил добить ее окончательно.

– Мы будем красить друг другу ногти на ногах и говорить о мальчиках, хорошо?

Эмили фыркнула, и это звучало так по-детски, что Джон почувствовал укол тепла где-то в груди.

– Ха-ха! Спасибо, Джон.

– Эй, вы двое! – голос Моники разнесся по всей поляне.

– Нам нужно вынести все из машины, пока не стемнело!

Джон обернулся. Она стояла на крыльце, руки на бедрах, и даже в сумерках было видно, как напряжены ее плечи.

– Моника именно такой я ее и запомнил, – усмехнулся Джон.

– И это ее спокойная сторона… – прошептала Эмили.

Они оба давились смешком, и Джон чувствовал на себе тяжелый материнский взгляд, от которого в детстве хотелось спрятаться под одеяло.

– Тогда нам лучше поторопиться, – сказал Джон, беря ближайшую коробку.

– Не хочу видеть ее в гневе.

Внутри дом оказался именно таким, каким выглядел снаружи. Запах сырости, пыли и чего-то еще – старого дерева, возможно, или времени, которое застыло здесь, не желая уходить. Стены пахли плесенью, пол скрипел под ногами, и каждый звук казался неестественно громким в тишине.

Они начали разгружать машину. Моника ушла на кухню, и звук открываемых шкафчиков казался почти домашним, но Джон чувствовал – что-то не так. Что-то изменилось. Воздух в доме был тяжелым, давящим, и он не мог понять, то ли это от сырости, то ли от чего-то другого.

Он поставил коробку в коридоре, вытер лоб и направился на кухню. Моника стояла у окна, и последний свет уходящего дня обрисовывал ее силуэт.

– Я очень ценю твою помощь, Джон, – сказала она, когда он вошел.

– Я так рада, что ты здесь.

Она повернулась к нему, и на секунду он увидел ту женщину, которую знал до всего этого. До смерти отца, до потери компании, до того, как мир решил, что они больше ни на что не годны.

– Смерть твоего отца стала катастрофой, – ее голос был низким, усталым.

– Но потерять компанию, которую мы создали… Это все равно что потерять последние воспоминания о нем.

– Мне жаль, что я не смог помочь раньше, Моника, – сказал Джон, и это была правда. Он был далеко, учился, строил свою жизнь, пока их мир рушился.

– Не волнуйся об этом, дорогой.

– Ну, как ты держишься? – спросил он, прислоняясь к дверному косяку.

Она помолчала, глядя в окно, за которым темнел лес.

– Без твоего отца очень тяжело. – В ее голосе впервые за сегодня он услышал что-то настоящее, незащищенное.

– В последнее время я стараюсь успеть все, и мне постоянно кажется, что я отстаю на шаг.

– Судя по тому, что я сижу здесь, – мягко сказал Джон, – у тебя все получается. Хлое и Эмили повезло, что они могут на тебя положиться.

Моника обернулась, и в ее взгляде мелькнуло что-то теплое, почти нежное.

– Надеюсь, ты тоже знаешь, что можешь на меня положиться. Я и девочки… – она замолчала, подбирая слова.

– Может, мы и не кровные родственники, но мы – твоя семья.

Джон кивнул. Слова застревали в горле, но он все же выдавил:

– Спасибо. Это очень много значит.

Тишина, повисшая между ними, казалась почти целительной – такой редкой в последние месяцы, что он не решался ее нарушить. Но ее разорвал дикий вопль откуда-то сверху.

– КАКОГО ХРЕНА ЭТО ТАКОЕ?!

Моника вздрогнула, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на желание закричать в ответ.

– Боже! – выдохнула она, прижимая руку к груди.

– Что еще там случилось у Хлои?!

Она сделала шаг к выходу, но остановилась. Смотрела на Джона, и в этом взгляде было столько усталости, что ему стало больно.

– Я даже знать не хочу…

Она опустилась на табурет, и он увидел, как дрожат ее руки.

– Она стала так злиться с тех пор, как мы его потеряли… – голос Моники был тихим, почти шепотом.

– Злится на весь мир, злится на меня за то, что я не могу волшебным образом вернуть его, злится на себя за то, что чувствует себя беспомощной.

Она провела рукой по лицу, и в этом жесте была вся ее усталость, все горе, которое она носила в себе слишком долго.

– Иногда мне просто хочется дать ей пощечину. Попытаться вывести ее из этого состояния… – она подняла на него глаза.

– Но я понимаю ее. Я тоже скучаю по нему.

Джон не знал, что сказать. Слова казались пустыми, ненужными.

– А еще Эмили… – Моника смотрела на него внимательно, и в ее взгляде появилось что-то просящее.

– Не мог бы ты оказать мне услугу и проведать ее? Думаю, ей будет полезно поговорить с кем-то вроде тебя. Ну, знаешь, дружеское лицо.

– Да. Я схожу к ней прямо сейчас.

Комната, которую отвели Эмили, находилась в конце коридора на втором этаже. Джон постучал, прежде чем войти, и услышал тихое «да».

Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. За стеклом была только чернота леса и редкие звезды, которые казались здесь ярче, чем в городе.

– Привет, Эм. Чем занимаешься?

– Да так… – она пожала плечами, не оборачиваясь.

– Просто не привыкла жить в такой глуши, вдалеке от города.

Ее голос звучал отстраненно.

– Такое ощущение, что в лесу кто-то притаился и наблюдает за нами.

Джон прошел в комнату, сел на край кровати.

– Ты привыкнешь… – сказал он, но сам не верил в эти слова. – Кстати, спасибо, что разрешила мне пожить с тобой в твоей комнате, пока я тут с вами. Обещаю, что не займу твою комнату надолго.

Она наконец повернулась, и на ее лице появилась улыбка – теплая и немного неловкая.

– Нет-нет, все хорошо, мне нравится твоя компания!

Джон огляделся. Чемоданы были открыты, но вещи так и лежали в них – похоже, она не стала ничего распаковывать. Будто ждала, что это место – всего лишь временная остановка, и скоро они поедут дальше.

– Ты уже все распаковала? Как тебе здесь?

Эмили рассмеялась, но в смехе слышалось что-то натянутое.

– Я никогда не была так счастлива! – воскликнула она с наигранным энтузиазмом.

– Я всегда мечтала жить в жутком доме у черта на куличках. И чувствовать, что за мной все время кто-то наблюдает!

– Боже, тебе так повезло! – подыграл Джон.

– Что я могу сказать? – она развела руками.

– Моя жизнь – белая полоса.

Они рассмеялись, но смех быстро угас. Джон смотрел на нее и видел то, что она пыталась спрятать.

– Понятно, – сказал он тихо.

– А как у тебя дела на самом деле?

Она замолчала, теребя край рукава.

– Я.. приспосабливаюсь.

– Да, – кивнул Джон.

– Ну, если тебе что-то нужно – я готов помочь.

Эмили подняла глаза, и в них появилось что-то живое, настоящее.

– Ну, есть кое-что, что поможет мне чувствовать себя лучше… – Она сделала паузу, словно собираясь с духом.

– …Давай завтра прогуляемся по лесу?

Джон улыбнулся, чувствуя, как напряжение, сковавшее плечи, наконец отпускает.

– Конечно. Я уже сто лет по лесу не гулял.

– Тогда договорились!

– Свою жизнь я вверяю в твои руки, Лидер Скаутов, – поклонился он в шутливом реверансе.

Она рассмеялась, и в этом смехе он услышал ту Эмили, которую помнил – живую, немного неуклюжую, но такую настоящую.

Таскать вещи оказалось на удивление утомительно. Все мышцы ныли, и единственное, о чем Джон мог думать, – это горячий душ. Он вышел в коридор, прислушался. В доме было тихо, но из ванной доносилось слабое журчание воды и приглушенное пение.

Кто-то был внутри.

Джон подошел ближе, постучал.

– Кто-нибудь есть?

На секунду пение оборвалось, потом раздался голос – приглушенный, но узнаваемый.

– Да… Кон… Чаю…

– ЧТО?! – переспросил он, не расслышав.

– Д-да… СЕЙЧАС! – голос звучал резко, почти панически.