Кулон

Лена принесла ему печенье в среду — как обычно. Артём взял, кивнул, положил на стол. Не улыбнулся. Раньше — улыбался. Говорил: «Лена, ты мой спаситель». Теперь — кивнул. Печенье лежало на столе до вечера — Артём не дотронулся.

В четверг Лена зашла к нему после работы.

— Снегирёв, пойдём кофе.

Артём посмотрел на неё — и Лена увидела. Глаза — те же. Карие, тёплые. Но — как будто за стеклом. Как в аквариуме, где вода мутная и рыбка плавает криво. Лена смотрела — и не могла достучаться.

---

В кафе Лена спросила прямо:

— Ты что-то принимаешь?

Артём рассмеялся — ровно, без сюрприза.

— Нет. С чего?

— Ты другой. Ты стал... ровный. Как каток. Всё гладко — но скользко.

Артём помолчал. Кулон грел кожу.

— Лен, у меня просто — хороший период. Колонка, бег, всё складывается.

— А Света?

Лена спросила — и тут же пожалела. Не потому что ревновала (ревновала — чуть-чуть, она себе не признавалась), а потому что Артём вздрогнул. Впервые за три недели — вздрогнул. Кулон не предусмотрел.

— Что Света?

— Ты с ней встречаешься. Я видела вас у метро.

Артём кивнул.

— Да. Встречаюсь.

— И?

— И всё. Хорошо.

Лена смотрела на него — и не верила. Не «хорошо». Не так бывает, когда «хорошо». Когда хорошо — люди сияют, ошибаются, смеются невпопад. Артём не сиял. Он — функционировал.

Лена положила руку на стол — рядом с его рукой. Не касаясь. Артём посмотрел на её руку. Кулон стал — холоднее. На полградуса. Как предупреждение. «Не надо. Она — лишняя. Она — не нужна».

Но Артём не послушал. Он придвинул руку — коснулся её пальцев. Лена почувствовала: его кожа — тёплая. Слишком тёплая. Не от человека — от чего-то внутри. Как грелка. Лена не отняла руку.

Они сидели так — минуту, две. Кулон молчал. Артём молчал. Лена молчала. За окном шёл дождь — мелкий, октябрьский. Кафе было тёплым, жёлтым, тихим. Артём сжал её руку — и Лена увидела: в его глазах — что-то живое. Маленькое, как огонёк в окне. Не кулон — он. Тот Артём, который был до.

— Лен, — сказал он тихо. — Я не знаю, что со мной. Но мне кажется, что я... теряю. Что-то. Не помню что.

Лена сжала его руку.

— Ты не теряешь. Ты прячешь. Разное.

Кулон не ответил. Но в ту ночь Артём не видел коридор. Впервые за три недели — не видел. Спал — без снов, без света, без двери. Просто — тьма. Тёплая, мягкая, как одеяло.

Кулон злился.

---

Лена пришла домой. Сняла куртку. Села на кровать. Достала кольцо — бабушкино, серебряное, с зелёным камнем. Надела на палец. Закрыла глаза.

Кольцо — работало. Не как кулон — иначе. Тихо, мягко, как фонарик в темноте. Не грело — показывало.

Лена видела: нить. Тонкая, красная, тянется от неё — к Артёму. Через город, через стены, через улицы. Живая, пульсирующая. Не любовь — связь. Что-то — привязало её к нему. Не она. Не он. Что-то — третье.

И — вторая нить. От Артёма — к Свете. Ярче. Голоднее. Краснее. Эта нить — не пульсировала — дрожала. Как натянутая струна. Как — нерв.

Лена открыла глаза. Сняла кольцо. Положила на стол. Смотрела — долго.

Кулон выбрал Свету. Не как девушку — как еду. Света — была топливо. Артём — рот. Кулон — желудок. А она, Лена — что? Наблюдатель? Свидетель? Или — запас? Второе блюдо?

Лена не сказала Артёму. Пока. Но — запомнила. Кольцо — знало. Кольцо — видело. Кулон — ел. А Лена — смотрела.

Глава 6. Трещина

Через месяц кулон стал сильнее. Артём — слабее. Не физически — физически он был в лучшей форме за год. Бег — десять километров, без усталости. Работа — три колонки в неделю, без напряжения. Света — красивая, яркая, влюблённая. Всё — хорошо. Всё — ровно. Всё — неправильно.

Артём начал замечать — не сразу, не явно. Как трещину в стене: сначала не видно, потом — замечаешь и уже не можешь перестать. Он не чувствовал радости. Не «не радовался» — не чувствовал. Колонка шла — хорошо. Шеф хвалила — он кивал. Света смеялась — он улыбался. Но — не внутри. Снаружи. Как маска. Кулон давал маску — и забирал лицо.

Второе: он перестал видеть сны. Не кошмары — все сны. Коридор исчез. Свет исчез. Дверь исчез. Ночью — тьма, пустая, тёплая, бездонная. Артём просыпался — и не помнил, что было. Как будто ночь — вырезали.

Третье: Света. Он любил её — или думал, что любит. Но когда она целовала его — кулон вспыхивал, а Артём — нет. Камень чувствовал. Артём — нет. «Она нужна» — шептал камень. «Для чего?» — не спрашивал Артём. Не мог. Кулон не давал спрашивать.

---

В понедельник Артём получил письмо. Без подписи, без обратного адреса — белый конверт, в почтовом ящике, среди счетов и рекламы. Внутри — фотография. Чёрно-белая, старая — мужчина, похожий на Артёма, стоит у дома, в руках — жестяная коробка. На обороте — дата: «1971» и одно слово: «Владимир».

Артём не знал этого человека. Но кулон — знал. Камень на груди стал — холодным. Впервые за месяц — холодным. Как будто вспомнил. Как будто увидел — и отшатнулся.

Артём перевернул фотографию. На обороте — ещё одна надпись, мелкая, торопливая: «Он ищет. Не давай».

Кулон дрогнул. Не от тепла — от страха. Артём почувствовал — впервые. Камень на груди — дрожал. Тонко, едва заметно, как мобильный на беззвучном. Кто-то — или что-то — напугало кулон. Артём сжал камень в ладони — и он был холодный. Холодный и дрожащий. Как живой.

Артём позвонил Коле.

— Коль, мне пришло письмо. Фото. Мужик с коробкой — как наша. 1971 год. Владимир. И написано — «он ищет, не давай». Коль, ты понимаешь?

Коля молчал. Долго. Потом сказал:

— Приезжай. Бери камень. Приезжай в Ковров. Нам нужно поговорить. И не с нами — с людьми, которые знают.

Артём положил трубку. Посмотрел на кулон — тёмный, гладкий, холодный. Спираль — глубокая, как борозда. Камень молчал. Но Артём слышал — не ушами, внутри — тонкий, высокий, далёкий звук. Как нота. Как сигнал. Как предупреждение.

Что-то шло. Что-то искало. Что-то знало — где кулон.

И кулон — боялся.

---

Мартин не позвонил. Он пришёл.

В среду вечером — стук в дверь. Артём открыл — и увидел старика. Седой, худой, в длинном пальто. Кашлял — в платок, мокро, глубоко. За спиной — лестница, темнота, запах хостела.

— Снегирёв, — сказал Мартин. — Можно?

Артём впустил. Мартин сел на кровать — единственное место, где можно было сидеть. Огляделся: койка, тумбочка, рюкзак, кулон на шнурке. Посмотрел на кулон — долго, внимательно, как врач на снимок.

— Я знаю, что это, — сказал он. — Я знаю, что он делает. Я могу помочь.

— Как?

— Ты работаешь на меня. Три месяца. Потом — я даю тебе адрес Степаниды.

— Откуда вы знаете про Степаниду?

Мартин кашлянул — долго, мокро. Вытер губы. Посмотрел на Артёма — и глаза у него были не стеклянные, как Артём ожидал, а живые. Усталые, больные, но — живые.

— Потому что твой отец был у меня. Перед тем, как поехать к ней. Виктор пришёл — такой же, как ты. С камнем, с вопросами, с страхом. Я дал ему адрес. Он не доехал. Не потому что не хотел — потому что камень не дал. Камень — знал. Камень — испугался. Степанида — единственная, кого камень боится.

Артём молчал. Кулон молчал. Но Артём чувствовал: камень на груди — холоднее. На полградуса. Как будто — услышал.

— Мартин, — сказал Артём. — Вы — не новый. Вы — часть. Вы — давно в этой истории.

Мартин кивнул. Не улыбнулся — кивнул.

— Двадцать лет. Моя жена — носила. Давно. Камень — не ваш. Другой. Слабее. Но — тот же голод. Она — жива. Но — пуста. Я — ищу способ. Твой отец — искал. Ты — ищешь. Я — умираю — но пока дышу — ищу.

Он встал. Кашлянул. Положил на тумбочку визитку — белую, без телефона, без имени. Только — адрес.

— Первое задание — через неделю. Мия — передаст. Не отказывайся. Это — не работа. Это — обучение. Ты научишься — не быть дровами.

Ушёл. Ботинки — по коридору. Кашель — за стеной. Артём стоял с визиткой в руке. Кулон молчал. Но — впервые — не от равнодушия. От страха.

Глава 7. Бар «Соты»

В пятницу вечером Артём сидел в баре «Соты» — один, с пинтой тёмного, в углу, у окна. Кулон лежал на груди — холодный, молчаливый, тревожный. Три дня после фотографии — три дня тишины. Камень не грел, не шептал, не направлял. Просто — молчал и холодел.

Позвонил Сергей из редакции.

— Снегирёв, ты где? Шеф ищет тебя. Ты не пришёл на планёрку.

Артём не пришёл. Второй день. Колонка — не написана. Статья — не сдана. Артём не мог — не «не хотел», не мог. Руки — слушались, голова — работала, но кулон молчал, и без его тепла — мир стал серым. Не тёмным, не страшным — серым. Как будто кто-то выкрутил насыщенность.

Артём ответил Сергею:

— Завтра. Всё будет.

Сергей помолчал.

— Тём, ты нормальный? Голос у тебя...

— Я нормальный.

— Голос у тебя — как у утопленника. Как у человека, который говорит из-под воды. Тебе помочь?

— Нет. Завтра.

---

Коля сидел напротив — прилетел утром, без багажа, в той же мятой куртке. Не пил — смотрел.

— Ты другой стал, — сказал он. — Не как месяц назад. Тогда ты был — ровный, как каток. А сейчас — как за стеклом. За стеклом — и стекло треснуло. Ты чувствуешь?

Артём чувствовал. Кулон молчал — и без него было... пусто. Не больно, не страшно — пусто. Как комната без мебели. Как день без света. Как голос без звука.

— Коль, я не понимаю, — сказал Артём. — Когда кулон работал — мне было хорошо. Всё — хорошо. Света, работа, бег. А сейчас — ничего. Пусто. Он замолчал — и я — замолчал. Как будто он — это я. А без него — никто.

Коля стукнул кулаком по столу. Пиво плеснуло.

— Вот! Вот именно! Он — не ты! Он — вместо тебя! Ты думал, это ты — уверенный, энергичный, успешный? Нет. Это он. Ты — тёплый, растерянный, забывчивый. Ты — пирожки ешь и мечтаешь про Питер. Ты — «Лена, ты мой спаситель». Ты — нормальный, живой. А он — холодный, эффективный, ровный. И ты уже не отличаешь — где ты, а где он.

Артём молчал. Кулон молчал. Но Артём — впервые — услышал тишину. Не пустоту — тишину. Разницу. Между «кулон молчит» и «я молчу». Между «хорошо» и «кулон делает хорошо». Между «я» и «он».

Коля сказал:

— Тём, надо ехать в Ковров. Там — люди. Папа говорил — есть те, кто знает про камень. Не из нашего рода — другие. Которые создавали такие. Или — которые забирают.

Артём кивнул. Кулон молчал. Но в тишине — Артём услышал: тонкий, высокий, далёкий звук. Тот же, что после фотографии. Предупреждение. Или — зов.

---

Мия пришла — на следующий день. Не в бар — в хостел. Села на стул, скрестила ноги, посмотрела на Артёма. Потом — на кулон.

— Он голодный, — сказала она. — Я вижу. Как чёрная дыра. Он ест тебя.

Артём вздрогнул. Не от слов — от точности. Мия видела — не метафору. Факт.

— Как остановить?

— Не останавливать. Кормить — не его. Себя.

— Что это значит?

— Ты ешь. Спишь. Любишь. Смеёшься. Всё, что он забирает — возвращай себе. Каждый день. Как зарплату. Он забирает радость — ты радуешься. Он забирает тепло — ты греешься. Он забирает усталость — ты устаёшь и отдыхаешь. Не борись — восполняй. Каждый день. Как дыхание. Вдох — он забрал. Выдох — ты вернул.

Артём не понимал. Но запомнил. «Кормить не его — себя». Как инструкцию. Как — правило. Он не знал — сработает ли. Но Мия — знала. Мия — видела.

---

Коля пришёл вечером — с пивом и пирожками. Мия осталась. Коля сел на пол (кровать — одна, стул — один), и Мия — рядом. Коля смотрел на неё — оценивающе, как смотрят на врача, который пришёл к больному родственнику.

— Ты откуда? — спросил Коля. — Ну — вообще. Откуда ты знаешь про камни?

Мия помолчала. Потом — сказала:

— Бабушка. Мне было семь. Она отвела меня на рынок — не на обычный, на блошиный. Подвела к торговцу — старому, тёмному, с руками — как корни. Сказала: «Посмотри на его руки». Я посмотрела — и увидела: руки были как прозрачные. И внутри — тьма. Не плохая — голодная. Как пустой желудок.

Коля слушал. Пиво — забытое.

— Бабушка сказала: «Это — голод. У всех есть. У кого-то — больше. Ты видишь — сколько». Я испугалась. Бабушка — нет. «Не бойся, — сказала она. — Видеть — не значит кормить. Видеть — значит знать, когда отойти».

Мия замолчала. Коля спросил:

— И ты — отошла? От Артёма?

— Нет. К Артёму — подошла. Потому что увидела: его огонь — не чужой. Свой. Маленький, слабый, но — свой. Камень — чужой огонь. А внутри Артёма — свой. Я подошла — потому что свой огонь — можно раздуть. Чужой — нельзя.

Коля кивнул. Не понял — но поверил. Мия — не лгала. Мия — видела. А Коля — чувствовал. Разные — способности, один — результат: Артём — горел. Тлел. Но — горел.

---

Вечером Артём вернулся в хостел. Коля ушёл спать к другу. Мия — осталась в баре. Артём лежал на койке, в темноте, и кулон лежал на груди — холодный, молчаливый, тёмный.

И тогда — конверт.

Не в почтовом ящике — под дверью. Белый, без подписи, без обратного адреса. Артём поднял, открыл — внутри листок. Одно предложение, напечатанное на принтере: «У вас есть то, что мы ищем. У вас есть три дня».

Кулон не отреагировал. Не дрогнул, не нагрелся, не похолодел. Молчал — как мёртвый. И Артём — впервые — испугался. Не конверта — не письма. Того, что камень не почувствовал. Или — почувствовал и промолчал. Или — не смог. Кто-то был сильнее.

Артём позвонил Коле.

— Коль, мне угрожают. Три дня. А камень — молчит.

Коля молчал. Потом:

— Это — Орден. Те, кто забирает камни. Папа говорил. Они — не убивают. Они — берут. Приходи в Ковров. Завтра. Все. Все, кто с тобой.

Артём положил трубку. Кулон молчал. Тишина — оглушительная. В первый раз за всё время — Артём был один. По-настоящему один. Без кулона, без тепла, без маски.

Артём закрыл глаза. Темнота. Тишина. И — где-то далеко — свет.

Глава 8. Конверт

Утро субботы. Артём проснулся в квартире Коли — на раскладушке, в тесной комнате, пахнущей табаком и пирожками. Кулон — холодный, молчаливый, тёмный. Три дня без тепла. Артём чувствовал — себя. Без каменной маски, без «всё хорошо», без фильтра. И себя — не нравилось. Серый, вялый, пустой. Как комната без мебели.

Коля варил кофе на кухне.

— Тём, я кое-что не сказал. Про письмо. Про фото.

Артём сел за стол.

— Говори.

— Папа — перед тем, как передать тебе камень — мне позвонил. Последний раз. Сказал: «Коля, я нашёл их. Тех, кто создавал камень. В Москве. Они знают. Но я не доехал — не успел. Записная книжка — в ящике стола. Там — адреса. Найди Артёма. Отдай».

Коля достал из кармана — тетрадь. Маленькая, кожаная, потёртая.

— Это папина. Я взял после похорон. Там — три адреса. Все — в Москве. И — одно слово. «Степанида».

Артём открыл тетрадь. Почерк отца — торопливый, мелкий, трудночитаемый. Три адреса — на разных страницах, разными ручками: Зинаида, Марья, Мия. И — внизу последней страницы — «Степанида. Покровка. Она — знает».

Кулон дрогнул. Артём почувствовал — на груди, под футболкой, камень дрожал. Не от тепла — от узнавания. Как собака, которая почуяла хозяина. Кулон услышал имя — и отозвался.

---

Артём приехал в Москву в воскресенье утром. Поезд, метро, хостел на Сущёвке — маленький, дешёвый, с тонкими стенами и общим коридором. Он снял койку, бросил рюкзак, сел на кровать. Кулон молчал. Но дрожь — осталась. Тонкая, постоянная, как ток.

Артём позвонил Лене.

— Лен, я в Москве. Мне нужно... Мне нужна помощь. Не спрашивай — пожалуйста. Просто — приходи.

Лена пришла через час — в осенней куртке, с мокрыми волосами, с тревогой в глазах.

— Снегирёв, ты выглядишь... — она помолчала. — Ты выглядишь как человек, который не спал неделю. Что случилось?

Артём показал ей кулон.

— Это — от отца. Камень. Он... живой. Он ест. Меня. Он даёт — уверенность, удачу, тепло — и забирает — меня. Понимаешь? Забирает меня. Я — не я, когда он работает. А когда он молчит — я пустой. Я не знаю, где я, а где он.

Лена смотрела на камень. Тёмный, гладкий, тёплый — даже теперь, молчаливый.

— И ты хочешь... что?

— Я хочу понять. Откуда он. Кто его сделал. И — как перестать быть его едой.

Лена не отвела взгляда.

— Хорошо. Что делаем?

Артём открыл тетрадь отца. Три адреса. Три имени. И — Степанида.

— Начнём с первого, — сказал Артём.

Кулон молчал. Но дрожь — усилилась.

---

Марья сидела у Артёма на кухне. Не в Бутово — в хостеле. Пришла сама, без звонка. С пакетом — чай, конфеты, печенье. Как — мама. Но не мама.

Артём налил чай. Марья обхватила кружку — маленькими, сухими руками. Пила — медленно, с удовольствием. Как человек, который помнит вкус.

— Я не всегда была такой, — сказала Марья. — Я училась. На медсестру. Бросила на третьем курсе. Денис сказал: «Ты не потянешь». Я поверила.

— Почему поверили?

Марья смотрела в кружку. Пар — поднимался.

— Потому что он сказал это один раз. А до этого — двадцать раз говорил, что я умная. Что я — лучше всех. Что я — справлюсь. Но я запомнила — один. Один раз. «Не потянешь». И — не потянула.

Артём молчал. Кулон молчал. Но Артём думал: это — как кулон. Один голос. Громче остальных. Двадцать раз — «ты умная». Один раз — «не потянешь». И — не потянула. Кулон — тот же голос. «Тебе хорошо. Тебе хорошо. Тебе хорошо». Один раз — «я заберу». И — забрал.

— Марья, — сказал Артём. — Денис — это как камень. Один голос — громче двадцати.

Марья кивнула. Не удивилась. Она — знала. Она — хранила информацию не в книгах — в себе.

---

Артём не позвонил Марье. Он пошёл.

Не звонок — не сообщение. Он оделся, вышел, доехал до Бутово, поднялся на седьмой этаж. Постучал. Марья открыла — и увидела его лицо. Поняла.

— Ты видел, — сказала она. Не вопрос.

— Видел.

— Денис.

— Денис.

Марья отступила. Артём вошёл. Кухня — та же. Чай — тот же. Но Марья — другая. Не рентген. Не хранительница. Человек — маленький, испуганный, с трясущимися руками.

— Ты не должен был, — сказала она. — Это моё. Моё — дело. Мой — Денис. Мой — страх. Ты — не при чём.

— Марья. Я не могу — не. Кулон — или нет. Я — не могу.

Она смотрела на него. Долго. Потом:

— Тогда — вместе. Я не буду прятаться. Первый раз — не буду.

Артём кивнул. Это — первый раз, когда он выбрал не использовать кулон — а действовать сам. Без маски. Без тепла. Без — «всё хорошо». Просто — человек. Который — не может — не.

---

Денис пришёл — в пятницу.

Не позвонил. Не написал. Пришёл. Артём был у Марьи — они пили чай. Стук — три удара. Марья — замерла. Кружка — выпала. Чай — на пол.

— Он, — сказала она. Шёпотом.

Артём встал. Открыл.

Денис — крупный, в хорошем пальто, с чемоданчиком. Серебристый. Тот самый. «Излучатель», — подумал Артём. Кулон — дрогнул. Не от тепла — от узнавания. Знал. Боялся.

— Марья, — сказал Денис. — Я нашёл. Я всегда нахожу.

Марья стояла в дверях кухни. Маленькая, седая, с мокрыми руками. Денис прошёл — отстранив Артёма, как ребёнка. Сел на кухне. Открыл чемоданчик. Излучатель — маленький, серебристый, с синим огоньком.

— Ложись, — сказал он.

Марья — не легла. Впервые — не легла. Десять лет — ложилась. Каждый раз. Каждый раз — излучатель к виску, и — пустота. Забвение. Покой. Не-Марья.

Сейчас — не легла. Денис удивился. Приложил излучатель к её виску — Марья отняла руку. Отняла — и не упала. Стояла.

— Что с тобой? — спросил Денис. Не злость — недоумение. Как у человека, у которого прибор перестал работать.

— Я — не твоя, — сказала Марья. — Больше — не твоя.

Денис смотрел — секунду, две. Потом — встал. Закрыл чемоданчик. Оделся. Ушёл. Не бил, не кричал — ушёл. Чемоданчик — забрал.

Марья — осталась. Руки — тряслись. Чай — на полу. Но — стояла.

Артём стоял рядом. Не помогал — стоял. Марья — стояла. Без кулона, без Степаниды, без друзей. Одна — и — стояла. Это — было сильнее, чем всё, что Артём видел.

Глава 9. Угроза в конверте

Ночь без сна. Артём лежал на койке в хостеле, смотрел в потолок, и кулон лежал на груди — холодный, как камень. Не «как» — камень. В первый раз за два месяца — Артём держал на груди камень, и это был — просто камень. Тёмный, гладкий, тяжёлый. Без тепла, без голоса, без голода. Мёртвый.

Но письмо — жило. «Три дня». Артём перечитал пять раз. Шрифт — обычный, Arial, двенадцатый кегль. Бумага — обычная, белая, А4. Ни подписи, ни печати, ни запаха. Профессионально. Кто бы ни написал — он знал, как писать угрозы. Это не первый конверт.

Артём не спал. В четыре утра встал, оделся, вышел на улицу. Москва — пустая, тёмная, мокрая. Дождя не было — но воздух был влажный, тяжёлый. Артём шёл по Сущёвке, и кулон молчал, и город молчал, и мир был — серый. Без фильтра, без тепла, без кулона. Просто — Москва ночью. Просто — человек, который не знает, что делать.

---

Утром — в редакцию. Артём пришёл к девяти — впервые за неделю. Лена ждала у входа.

— Ты бледный. Ты спал?

— Нет.

— Идём.

В кафе напротив редакции Артём показал ей письмо. Лена прочитала — два раза.

— Кто-то знает про камень. И хочет его. Три дня — это ультиматум.

— Кулон не отреагировал, — сказал Артём. — Он всегда чувствовал — когда кто-то рядом, когда опасность. А тут — ничего. Как будто... кто-то сильнее камня.

Лена посмотрела на него — и Артём увидел: она испугана. Не за себя — за него. Это было — новое. Света пугалась — и кулон утешал. Лена пугалась — и оставалась. Без утешения, без маски, без «всё хорошо».

— Тём, — сказала Лена. — Поедем к Марье. В тетради твоего отца — три адреса. Зинаида — первая. Но Марья — ближе. Она в Москве.

---

Марья жила на окраине — в Бутово, в хрущёвке, на седьмом этаже. Дверь открыла женщина лет шестидесяти — маленькая, сухая, с короткой стрижкой и глазами, которые смотрели — как рентген. Не мигая. Не улыбаясь. Сканируя.

— Снегирёв? — спросила она. — Я ждала. Виктор звонил мне — за год до смерти. Сказал: «Марья, если придёт Артём — скажи ему про Степаниду». Ты пришёл. Сядь.

Марья не была колдуньей. Она была хранительницей.

— Я не создавала камни, — сказала она. — Я — храню информацию. О камнях, о людях, о тех, кто ищет. Степанида — создатель. Она жива. Ей — много лет. Она — в Москве, на Покровке. Но к ней — не идут просто так. К ней идут — когда больше некуда.

Артём спросил:

— А конверт? Письмо? «Три дня»?

Марья взяла листок, посмотрела, вернула.

— Орден. Они забирают камни. Не убивают — забирают. Думают, что так — правильнее. Камень у них — в хранилище, под излучателем. Спит. Но — они не знают, что камень спит не от излучателя. Камень спит — от скуки. Нет носителя — нет еды — нет голода. Дай его человеку — и он проснётся. Через час.

Артём спросил:

— А мой кулон? Почему он молчит?

Марья посмотрела на него — долго, рентгеновски.

— Потому что он услышал Степаниду. Он узнал — кто его сделал. И — замолчал. Не от страха — от уважения. Или — от стыда. Камни — умеют стыдиться.

Марья дала ему визитку. Белая, без телефона, без имени. Только — адрес. Покровка, 12.

— Приходи. Все. Кого можешь привести. Но — не один. Камень — жадный. Один — он возьмёт верх.

---

Вечером Артём показал визитку Лене. Кулон — лежал на тумбочке. Артём достал визитку из кармана — и кулон вибрировал. Коротко, резко, как телефон на беззвучном. Артём замер.

— Ты видела?

Лена кивнула.

— Он — узнал. Адрес.

Артём позвонил Лене — ночью, в два часа.

— Лен, я не сплю. Кулон молчит — но визитку он почувствовал. Марья сказала — Степанида. Покровка, 12. Завтра. Идём.

Лена ответила:

— Иду. Но не завтра. Послезавтра. Нам нужен Коля. И — Мия. И — Света. Марья сказала — не один. Значит — все.