Сонный паралич

— Что пришла?

— Он так сказал. «Ты пришла». Ирина не поняла. Мы не поняли. Но Костя, перестал рисовать озеро. Только дом. И женщину. И Ирину, рядом с женщиной. Они стояли рядом, на его рисунках. Ирина, маленькая, с прямыми волосами. Женщина, высокая, с длинными. Он рисовал их вместе, всегда вместе. Как будто они были, одно.

Вера слушала. Руки на столе, неподвижные, плоские, прижатые к дереву. Доски стола были шершавые, с въевшейся грязью в прожилках. Она чувствовала каждую неровность.

— Через три месяца, Галина говорила тише. — Нина забрала Костю. Собрала вещи за один день. Уехала утренним паромом. Куда, не сказала. Я спрашивала. Она не ответила. Только смотрела на Костю так, как смотрят на больного, когда знают, что не вылечат. Он держал её за руку и не оборачивался.

— Почему она увезла его?

— Он перестал спать. К концу третьего месяца, совсем. Ребёнок шести лет, не спал. Ночью ходил по коридорам. Я находила его у палаты Ирины, стоял и смотрел на дверь. Не на Ирину, на дверь. Как будто ждал, что кто-то выйдет.

Труба в стене щёлкнула. Снова. Тот же звук, короткий, сухой, как выстрел вдалеке. Галина не отреагировала. Привыкла.

— А через две недели после того, как Костя уехал, Ирина перестала говорить.

— Перестала, как?

— Утром разговаривала. За завтраком попросила кашу. После обеда, молчала. Не отвечала на вопросы. Не поворачивалась. К вечеру села на кровать, лицом к стене, и всё. С того дня. Четыре года.

— И начала царапать?

— Не сразу. Через месяц. Первая царапина, тонкая, одна. Я увидела, — спросила. Она не ответила. На следующий день, ещё. И ещё. С каждым днём, больше. Я доложила врачу, тогда был доктор Кравцов, не Лавров, другой. Он осмотрел стену, осмотрел Ирину, пожал плечами. «Стереотипия», — сказал. «Кататонический спектр. Медикаменты». Выписал таблетки. Она не пила. Я приносила, она держала во рту, выплёвывала, когда я уходила. Я находила их на полу, размягчённые, в слюне. Потом перестала приносить.

— Почему?

— Потому что царапины, не от болезни. Галина помолчала. Впервые, пауза, короткая, как вдох перед погружением. — Костя говорил про женщину в белом одну вещь. Он говорил: она не приходит.

— Не приходит?

— Она не приходит. Она ждёт. Она была здесь всегда.

Воздух в кухне был плотным, тёплым, пах хлоркой и застарелым жиром. Плита остывала, лёгкий щелчок металла, сжатие, как сжавшийся кулак.

— Ирина её увидела первой, — сказала Галина. — Потом Лавров. Потом вы.

— А вы?

Галина посмотрела на свои руки. Красные, сморщенные, с белыми полосками. Руки, которые мыли полы и тарелки тридцать лет. Руки, которые знали этот остров лучше, чем кто-либо.

— Я нет, — сказала она. — Потому что я не сплю. Совсем. Уже тридцать лет.

Тридцать лет. Вера пересчитала молча: Галине пятьдесят пять. Тридцать лет, с двадцати пяти. Молодая женщина, двадцати пяти лет, перестала спать. И не спит до сих пор. Не спит и не сходит с ума. Не спит и работает. Не спит и остаётся, здесь, на острове, в клинике, где врачи приходят и уходят, а она остаётся.

— Тридцать лет, — повторила Вера вслух.

— Да.

— Как?

— Не знаю. Просто, не сплю. Ложусь, закрываю глаза, лежу. Не сплю. Думаете, сумасшествие? Нет. Я в своём уме. Я работаю, я готовлю, я мою полы. Я знаю, какой день недели, какой год, кто президент. Я просто, не сплю.

— Это невозможно.

— Да, — сказала Галина. — Невозможно.

И встала. Табурет отъехал назад, ножки скрипнули по плитке. Она надела перчатки, обратно, палец за пальцем, привычно, как надевают вторую кожу. Включила кран. Вода потекла.

Разговор окончен.

Комната на втором этаже. Дверь, закрыта, замок, повёрнут. Вера стояла посередине, между кроватью и креслом. Было три часа дня. За окном, серое небо, низкое, как потолок подвала.

Она легла. Не в кресло, в кровать. Впервые за три ночи. Одеяло откинула, жарко, хотя термометр на подоконнике показывал шестнадцать. Жарко, не от температуры. От чего-то внутри. Горение без пламени, как тлеющий торф.

Потолок. Серый. Трещина, та же, от угла к центру. Вера лежала на спине, руки вдоль тела, глаза открыты. Считала трещины, не осознанно, просто взгляд скользил по ветвям, по ответвлениям, по тонким нитям, как по карте реки. Реки, нет. Не думать о реке. Не думать о воде.

Время шло, странно. Не медленно и не быстро, иначе. Как будто минутная стрелка перескакивала через деления, не задерживаясь, не отсчитывая. Вера посмотрела на часы: четыре двадцать. Посмотрела ещё раз, пять сорок. Полтора часа, как один вдох. Она не заснула. Она не задремала. Она лежала с открытыми глазами, и время ушло, провалилось, как вода в песок.

Зеркало. Маленькое, прямоугольное, в металлической раме, над раковиной. Вера встала, подошла. Посмотрела на себя. Лицо, бледное, тени под глазами, губы, обветренные, потрескавшиеся. Всё, знакомое. Всё, на месте.

Она подняла правую руку.

Отражение, подняло правую руку.

Но не сразу. Не одновременно. На долю секунды, на четверть, на треть, позже. Отражение подняло руку после неё. Пауза, микроскопическая, незаметная для глаза, но Вера увидела. Потому что смотрела. Потому что искала. Потому что врач.

Она опустила руку. Отражение опустило. Снова, позже. Ещё на четверть секунды. Как будто зеркало соображало. Как будто изображение думало.

Вера подняла левую руку. Отражение, повторило. Пауза, длиннее. Почти секунда. Она стояла перед зеркалом, обе руки подняты, и смотрела, как её двойник догоняет, поднимает руки, одну за другой, медленно, не торопясь, как человек, который делает движение, которое ему не нравится.

Она опустила руки. Отражение, опустило. Но не до конца. Ладони остановились на уровне плеч, на мгновение, и опустились. Как будто задумались. Как будто, не хотели.

Вера отступила. Шаг назад. Отражение, отступило. Одновременно. Пауза исчезла. Синхронность вернулась. Она подняла руку, отражение подняло. Моргнула, отражение моргнуло. Всё, как должно быть. Как будто ничего не было.

Она стояла перед зеркалом и не знала, чего больше, того, что увидела, или того, что увидела и убедила себя не видеть.

Тетрадь. Дневник наблюдений. Вера раскрыла на третьей странице, вторая была заполнена утром, и написала:

— 17 октября. Послеполдень. Зеркальная аномалия. При поднятии руки, отражение отстаёт на 0,2–0,4 с. При опускании, пауза увеличивается до 0,5–0,7 с. После повторной проверки, синхронность восстанавливается. Оценка: возможна зрительная иллюзия, связанная с депривацией сна (ложное восприятие временной последовательности). Но: иллюзия не сохраняется при повторной фиксации, а наблюдаемая аномалия, исчезла при переключении внимания. Требует повторной проверки.

Она остановилась. Ручка замерла над строкой. Написала ещё:

— Или не требует.

Закрыла тетрадь. Положила на тумбочку. Села на край кровати. Пружины под матрасом скрипнули, тонко, жалобно, как старая дверь.

Она больше не была уверена. Не в диагнозе, в себе. Тело, которое не чувствует холода. Руки, покрытые подвальной пылью. Зеркало, которое медлит. Время, которое проваливается. Всё, объяснимо. Каждое, по отдельности. Но вместе, вместе они складывались в то, чему не было объяснения. Или объяснение было, но не то, которое она готова принять.

Вера встала. Накинула халат, вышла.

Палата номер десять. Третий этаж. Дверь, приоткрыта, как в прошлый раз. Толкнула. Вошла.

Ирина сидела. Лицом к стене. Та же поза, спина прямая, руки на коленях. Губы, шевелились. Ритм, тот же. Раскрываются, складываются, пауза. Беззвучно. Бесконечно.

Вера не села на стул. Стул отодвинула, ножки проскрипели по линолеуму, и опустилась на пол. Прямо на холодный, пыльный линолеум, у стены, рядом с кроватью, рядом с Ириной. Уровень глаз, ниже, чем у сидящей на кровати. Она смотрела снизу, на колени Ирины, на её руки, на побелевшие костяшки, на тёмные ободки под ногтями.

— Я нашла рисунки Кости, — сказала она. Тихо, как говорят с человеком, который не слышит, на всякий случай. — Он рисовал дом. Этот дом. И озеро. И женщину в белом. Ему было шесть.

Губы Ирины не изменили ритма. Раскрываются, складываются, пауза.

— Он говорил, что она ждёт. Что она была здесь всегда. Я хочу понять, что это значит. Помоги мне, Ирина. Если можешь.

Ничего. Минута. Две. Три. Линолеум под ногами, ледяной, но холода не было. Тело не регистрировало. Вера сидела и говорила, о доме, о мальчике, о воде, о том, как выглядит остров с озера, как туман ложится на деревья, как причал скрипит под ветром. Говорила, как говорят в тёмную комнату, не потому что слышат, а потому что молчание тяжелее слов.

Ирина не реагировала. Губы, тот же ритм. Глаза, в стену.

Вера посмотрела на стену. На царапины. Сотни, тонких, параллельных, сверху вниз. Борозды, как на старой плашке, как на стёртом камне. Она считала, не все, невозможно, но те, что в поле зрения: сорок, пятьдесят, больше. Все одного направления. Все одной глубины. Все сверху вниз.

Кроме одной.

Внизу. В правом углу, у плинтуса. Одна линия, белёсая, влажная, с крошками свежей штукатурки на бороздке. Не сверху вниз. Снизу вверх. От пола, к поясу. Противоположное направление. Противоположное, всему.

Как будто её провели с пола. Как будто кто-то, или что-то, провёл линию снизу, от плинтуса, вверх, по стене, мимо всех старых борозд, перечёркивая их. Одна линия. Свежая. Ночная.

Вера протянула руку. Дотронулась до бороздки. Штукатурка крошилась под пальцем, осыпалась, белыми крупинками, как снег. Внутри борозды, кирпич, красный, сырой, как промокший насквозь.

Она опустила руку. Посмотрела на Ирину. Та не двигалась. Губы, тот же ритм. Но Вера видела: на безымянном пальце правой руки, на той самой подушечке, где вчера была штукатурная пыль, красное. Тонкая полоса, свежая, как царапина от кирпича. Или от ногтя, который царапал кирпич.

Ирина царапала стену снизу. Не как все остальные, сверху. Снизу. Из-под пола.

Вера встала. Колени хрустнули, сухо, коротко. Она стояла в палате номер десять, рядом с женщиной, которая не спала четыре года и царапала стену каждую ночь, и чувствовала: что-то сдвинулось. Не в Ирине, в ней. Что-то, что было ровным, накренилось. Что-то, что было прямым, изогнулось. Что-то, что было её, перестало быть только её.

Она вышла и закрыла дверь. Спустилась на первый этаж. Кухня была пуста — Галина ушла. На столе стояла тарелка с хлебом, накрытая салфеткой: для Веры, два сухих ломтика. Она не взяла.

Поднялась к себе. Восемь вечера. За окном, тьма, абсолютная, как в колодце. Штора задёрнута. Свет, настольная лампа, зелёный круг.

Она легла. В кровать, не в кресло. Впервые за три ночи, в кровать, на спину, руки вдоль тела. Одеяло, натянула до пояса. Подушка, приняла голову, знакомая, пахнущая тем же сладковатым запахом, которому она не дала названия и не даст.

Решение принято. Не бороться. Не сидеть в кресле, не считать трещины, не пить остывший чай. Лечь. Закрыть глаза. Если придёт, пусть. Она будет смотреть.

Не закрывая глаз, пока не закрывая, она достала из-под подушки тетрадь. Написала, быстро, без перерыва:

— 17 октября. Вечер. Решение: прекратить сопротивление засыпанию. Цель, наблюдение за собственным состоянием в естественных условиях. Если эпизод повторится, не противодействовать. Фиксировать всё, что возможно, по пробуждении.

Ниже, короче, почти для себя, почти не в формате дневника:

— Царапина на стене палаты №10, снизу вверх. Свежая. Ирина, царапала. Ночью. Откуда, снизу?

И последняя строка, которую она написала и не зачеркнула:

— Зеркало.

Закрыла тетрадь. Положила на тумбочку. Выключила лампу. Темнота. Тишина. Тело, на кровати, тяжёлое, тёплое, неподвижное. Глаза, закрыты.

Сон пришёл.

Не как прилив, не как волна, не как тьма. Сон пришёл как дверь, открылась, и Вера вошла. Без сопротивления, без рывка, без границы. Просто, перестала быть здесь и оказалась, там.

Дом. Кирпичный, трёхэтажный, с тёмной крышей и узкими окнами. Знакомый, до боли, до каждой линии. «Тихий берег». Но не клиника. Не больница. Дом, жилой, тёплый, с дымом из трубы, с занавесками на окнах, с цветком на подоконнике. Каким он мог быть, до. До пациентов, до палат, до царапин.

Озеро. Голубое, не серое, не свинцовое, а голубое, июльское, с белой рябью. Берег, песчаный, жёлтый, с камышами у кромки. И мальчик. Маленький, в шортах, нет, в трусах до колен, в майке. С палкой. Стоит у воды. Бьёт палкой по мелководью, брызги, капли, солнце в каждой капле.

Вера стояла на берегу. Не двигалась. Смотрела. Мальчик не оборачивался. Сидел на корточках, разбирал камни, бросал их в воду. Плеск, тихий, ровный, как метроном. Вода, прозрачная, мелкая, с песком на дне. Глубины, не было. Не здесь, не сейчас.

Мальчик повернул голову. Не к ней, в сторону, к камышам, как будто услышал что-то. Потом медленно, обернулся. Лицо, круглое, загорелое, с веснушками на носу. Глаза, серые, большие, с длинными ресницами. Волосы, светлые, стриженные коротко, торчат на макушке.

Лицо, знакомое. Не отсюда. Не из клиники, не с рисунков Кости. Из раньше. Из до. Из фотографии во внутреннем кармане сумки, которую она не доставала с тех пор, как приехала. Из семь лет назад. Из июля, из воды, из

Мальчик улыбнулся. Улыбка, узкая, с ямкой на левой щеке. Та же ямка. Те же глаза. Тот же поворот головы, чуть вбок, чуть вверх, как у птицы, которая услышала звук.

Вера открыла рот. Хотела сказать, имя. Губы сложились. Воздух шёл из горла, но звука не было, как при параличе, и она не знала, спит она или нет, и где граница, и есть ли она, эта граница, и

Мальчик встал. Бросил палку. Пошёл к воде, по колено, по пояс, по грудь. Не оборачиваясь. Вода смыкалась за его плечами, тёплая, прозрачная, безопасная, мелкая, мелкая, мелкая.

Он шёл дальше.