Комната №3

***

– А что это за дверь? Вы открыли все остальные, почему эту пропустили?

– А, эта? Всего лишь номер три. Обычная кладовая, господа, – хозяин ответил с улыбкой. – Иногда, правда, мы используем её как спальню, если не хватает мест. Томми, наш клерк, вы его видели внизу, ночевал тут вчера. Но в обычный список она не входит. Хотите взглянуть?

– Разумеется. Как вы понимаете, мы обязаны осмотреть все комнаты в этом доме, независимо от того, входят они в ваш список или нет.

– Хорошо. Ключа от этой у меня с собой… хотя нет, есть! Вот он, господа, – сказал он, распахивая дверь и прижимая её к стене. – Видите? Она не больше подходит под описание той девушки, чем остальные. И другой комнаты у меня нет. Вы осмотрели весь передний фасад – это последняя в задней части. Придётся поверить нам на слово: старушка здесь никогда не бывала.

Двое мужчин, к которым он обратился, вглядывались в тёмные углы комнаты. Один из них – высокий, удивительно красивый молодой человек с серьёзной манерой держаться – шагнул внутрь. Это был фермер, живущий неподалеку, недавно назначенный заместителем шерифа после череды краж лошадей в округе.

– Любопытно, – сказал он, окинув комнату быстрым взглядом. – Обои совсем не такие, как она описывала. Она говорила о них очень подробно: грязно-розовые, с крупными завитками, которые будто шевелятся, если долго смотреть. А здесь – синие полоски. В остальном…

– Пойдём вниз, – предложил второй мужчина. Судя по тому, как внимательно к нему прислушивались, даже к самым обычным словам, он явно был человеком с авторитетом. – Здесь холодно. Я хотел бы задать молодой леди ещё несколько вопросов. Мистер Брин, – повернулся он к хозяину, – не сомневаюсь в вашей честности, но всё же давайте дадим этой несчастной девушке ещё один шанс. Я считаю, каждый достоин его.

– Моя репутация в ваших руках, коронер Блэр, – спокойно ответил тот. А потом, чуть тише: – Моя репутация – выше слов явно не в себе девушки.

Эти слова повисли в воздухе.

Когда третий мужчина двинулся вслед за двумя другими в холл, он, казалось, уловил это эхо, потому что невольно оглянулся, как будто ожидая какого-то противоречия, доносящегося до него с голых и унылых стен, которые он покидал. Но никакого противоречия не последовало. Напротив, он, казалось, прочитал там подтверждение простого и не озлобленного заявления хозяина. Темно-синие обои с их старомодными и неинтересными полосками, казалось, уродовали стены уже много лет. Они были не только загрязнены от старости, но и кое-где их покрывали огромные, выцветшие пятна, особенно вокруг дымохода, в верхнем левом углу. Конечно, он не сомневался в столь очевидных доказательствах. И тут его взгляд столкнулся со взглядом Брина, и, резко остановившись, он поспешил за своим товарищем, который теперь шагал по узкому проходу к более широкому залу впереди. Пришла ли ему в голову мысль оглянуться перед тем, как свернуть за угол? Кто знает. Но даже если бы и оглянулся – вряд ли он что-то заметил бы.

Закрывающаяся за его спиной дверь. Осторожная рука. Скользящие, бесшумные шаги. Что из этого могло вызвать подозрения?

Ничего – если речь идёт о Сайласе Брине. Ничего. И, возможно, к лучшему, что он не оглянулся: это позволило ему полностью сосредоточиться на том, что ждало его внизу.

Гостиница «Три вилки» давно канула в прошлое, но в то время, о котором я рассказываю, это было хорошо известное, хотя и малопосещаемое заведение. Она стояла чуть в стороне от шоссе, на опушке леса, раскинувшегося между Честером и Дэнтоном – двумя городами в южном Огайо. Здание было старым, с налётом старины и намеком на английские традиции, унаследованных от первого владельца. Несмотря на то, что она находилась так близко от двух процветающих городов, она сохраняла свою атмосферу: иллюзию удаленности от городской жизни и городских обычаев. В какой-то мере этому способствовал лес, почти полностью окружавший дом, но ещё больше характер самого хозяина: человек, всей душой приверженный старине. Это ощущалось во всём – даже в древнем дверном проёме со старыми, ещё пузырчатыми стеклами.

Летом сюда иногда приезжали любители уединения и природы. Но случайных постояльцев «Три вилки» редко устраивала: уют и тишина привлекали не всех. Порой случалось, что ночью здесь не хватало мест, а на следующий день – пусто, если не считать нескольких постоянных гостей, которые возвращались сюда из года в год – ради леса, тишины и учтивого, молчаливого персонала.

Сама постройка была деревянной: высокая фасадная часть выходила к шоссе, а задняя часть низко оседала к земле. Здесь и там по фасаду тянулась полоса грубой старинной резьбы – простоватой, но выразительной.

Эти верхние части фасада были, по меркам гостиницы, новыми – им было всего около ста лет. Зато та часть здания, которую теперь называют пристройкой, с узкими проходами, где мы впервые встретили уже знакомых вам людей, была как раз старым, оригинальным домом. Когда-то, возможно, он ловил солнечный свет и ветер с долины, к которой выходил, но теперь был со всех сторон зажат дворами и хозпостройками – и считался самой неприглядной частью всего дома. А номер три, в свою очередь, – самой неприглядной из всех комнат. Что, впрочем, многое говорит и о ней, и о доме в целом.

Но не будем отвлекаться от наших новых знакомых и их странного поручения. Как я уже упоминал, эта таверна с любопытным названием (названием, кстати, совершенно не соответствующим её положению на прямой, как стрела, дороге) с южной стороны выходила к тракту и широкой равнине с переменчивым рельефом. Благодаря этому передние комнаты были светлыми даже в пасмурную погоду. Зато северные – особенно в глубине дома – были иными. Они никогда не казались приветливыми, а ближе к вечеру становились такими тёмными, что уже к трём часам дня приходилось зажигать лампы.

Так было и сегодня – в дальней гостиной, куда как раз вошли трое. В комнате уже горела лампа, хотя с улицы ещё пробивался тусклый дневной свет. И в этом неуверенном свете перед ними проступила женская фигура – такая, что в любое время и в любом месте привлекла бы взгляд. Но сейчас, в этот момент сомнений и тревоги, она поражала воображение с такой силой, что, вероятно, оставалась в памяти, если не в сердце, каждого, кто смотрел на неё с сочувствием.

Я бы хотел описать её такой, какой она предстала в тот миг – потому что именно это первое впечатление повлияло на поведение человека, который, как вы помните, остался не вполне удовлетворённым осмотром наверху.

Она была молода. Стройная, но полная внутренней силы. Черты её лица терялись за пламенем глаз и живым, глубоким красным цветом губ – свежих, но решительных. Она стояла настороженно – как будто охраняла укрытую фигуру, лежавшую на диване в дальнем углу комнаты.

В её взгляде, в позе, в молчаливом жесте – раскрытая ладонь, преграждающая путь – читалось: «Не подходите». Это был немой приказ от души, знающей свои права и готовой их защищать.

Увидев, как их появление было встречено, хозяин дома сделал шаг вперёд и, слегка поклонившись, попытался сгладить ситуацию.

– Прошу прощения, – сказал он. – Эти господа – доктор Блэр, коронер из Честера, и мистер Харпер – хотели бы задать вам ещё несколько вопросов о смерти вашей матери. Уверен, вы не откажете.

Она медленно повернула голову. Взгляд встретился с его глазами.

– Я этого жду, – сказала она тихо, сдержанно. Но, заметив его явное сочувствие, побледнела. Губы посерели. Она инстинктивно отдёрнула руку, которую всё ещё держала протянутой, и растерянно оглянулась, словно искала опоры. Это движение тронуло молодого человека, и он сказал:

– В таком случае, правда не должна быть трудной. Уверен, мисс всё объяснит. Доктор Блэр, вы готовы её выслушать?

Коронер, до этого молчавший, скорее всего, поражённый её внешностью, поднял голову. Он поклонился сдержанно, почти холодно, и ответил:

– Мы, конечно, выслушаем. Но факты уже известны. Женщина, которую она называет матерью, была найдена утром в лесу. Лежала лицом вниз. Мертва. Сильный удар о корень. Встать она не смогла. Если её дочь была рядом, то она убежала, даже не попытавшись помочь. Характер раны, её расположение и прочие детали подтверждают это. Но, повторяю, мы выслушаем. Она имеет право говорить. Так что, если вы действительно её дочь, разве не в лесу умерла ваша мать? Без выдумок, мисс. Только факты.

Она взглянула на всех, но говорила для одного.

– Господа… если моя мать умерла в лесу, а я не отрицаю, что это возможно, то произошло это только после того, как она побывала в этом доме. Мы прибыли вместе. Ей дали комнату. Я видела эту комнату. И видела её в ней. Это не может быть ошибкой. Если я ошибаюсь – значит, я сошла с ума. Но в это мне трудно поверить.

– Мистер Брин, миссис Мэй прибыла вместе с мисс Мэй? – спросил Харпер у хозяина.

– Она так сказала, – ответил тот, пожав плечами с выражением сочувствия. – И я верю, что она говорила искренне. Но спросите Томми – он весь вечер просидел в холле. Спросите мою жену – она провела молодую леди в её комнату. Спросите любого, кто был вчера в гостинице. Все подтвердят: мисс Мэй пришла одна. Ужинать отказалась, но потребовала комнату. Когда я колебался, стоит ли её селить, она объяснила: были неприятности в Честере, уехала в спешке. Сказала, что мать приедет следом, и просила сообщить ей, если та появится. Но если заявится некий джентльмен, велела держать язык за зубами и не признавать, что в доме находится такая гостья.

Он помолчал, потом добавил:

– Более того, она просила не вносить её имя в реестр. Я сперва возражал, но в конце концов уступил – как вы сами можете убедиться.

– О! – воскликнула девушка с возмущением. – Теперь мне всё ясно. У этого человека нечистая совесть. Он что-то скрывает, иначе не стал бы лгать в таких мелочах. Я никогда не просила его не вносить моё имя в реестр. Напротив, я сама его туда вписала, и имя своей матери тоже. Пусть принесёт книгу, вы всё увидите.

– Мы уже видели, – спокойно сказал коронер. – Заглянули в реестр. Ваших имён там нет.

Краска возмущения сошла с её щёк, и теперь в своей внезапной бледности она выглядела столь же выразительно и по-своему неотразимо, как мгновением раньше – в порыве гнева.

– Нет? – повторила она ровно, почти беззвучно.

Её глаза остановились на лицах перед ней – взгляд цепкий, холодный. Потом дрогнула рука: пальцы чуть сжались, словно искали край стола или подлокотника.

Мистер Харпер быстро отодвинул стул, бесшумно придвинул к ней.

– Сядьте, – сказал он негромко.

Она подчинилась, двигаясь медленно, почти не сгибая коленей, как будто всё её тело стало тяжелым. Опустившись на край стула, она не отводила взгляда от пустого пространства перед собой.

Харпер чуть наклонился и заговорил ещё тише:

– Вы получите всё необходимое. Просто говорите правду. Ровно, без украшений, как она есть. И не бойтесь.

Она, возможно, слышала. Но ничем не выдала, что слова дошли до сознания. Ни кивка, ни дрожания ресниц. Только ровное, напряжённое дыхание и взгляд – теперь уже обращённый к дверям, где появился домовладелец.

Он держал в руках большую чёрную книгу и молча передал её коронеру.

– Пусть она посмотрит сама, – сказал хозяин мягко, с почти отеческой интонацией.

Доктор Блэр принял книгу, подошёл к мисс Мэй и открыл нужную страницу.

– Здесь есть имя, – тихо заметил он, – но оно совсем не похоже на ваше: Аннет Колвин, Лансинг, Мичиган.

– Это не моё имя. И не мой почерк, – ответила она спокойно.

– Ниже остаётся место для вашей записи. Оно пустое. Видите?

– Да… да, вижу, – прошептала она, глядя на страницу. – Но я писала! Своё имя… и имя матери… Я точно помню. Или это… сон, дурной сон…

Коронер взял книгу и повернулся к домовладельцу:

– Это единственный экземпляр?

– Единственный, – коротко кивнул тот.

Глаза мисс Мэй вспыхнули. Харпер, наблюдавший за сценой с пристальным вниманием, уловил, или решил, что уловил, искру подлинного возмущения: резкий свет ума, столкнувшегося с грубой ложью. Но, взглянув на Брина, он заколебался. Тот сидел спокойно, почти с ленивой самоуверенностью. Его хладнокровие казалось даже прочнее её ярости. А ведь её слова звучали убедительно:

– Вы уже сочинили одну правдоподобную историю, – бросила она, голос дрогнул, – что вам стоит придумать ещё одну?

Она перевела взгляд к Харперу, как к последней инстанции.

– Я требую права рассказать всё. Как было. По памяти. Без искажений. А потом… – она метнула взгляд на Брина – потом вы послушаете его.

– Мы не желаем ничего лучшего – ответил коронер.

– Мне придётся упомянуть нечто унизительное для меня, – продолжила она, внезапно собравшись с силами, что вызвало уважение даже у коронера. Её глаза на мгновение скользнули к молчаливой фигуре за спиной. – Если я ошибусь или покажусь вам неженственной… но вы просили правду, и вы её услышите. Всю. У меня нет отца. А с раннего утра – и матери.

Она сделала короткую паузу.

– Пока она была жива, я считала своим долгом работать и ради неё, и ради себя, чтобы она могла жить с тем комфортом, к которому привыкла, но который больше не могла себе позволить. Ради этого я и устроилась на работу в Честере – в семью, которую я предпочла бы не называть.

Она слегка дрогнула, быстро справившись с волнением.

– Моя мать жила в Дантоне, соседнем городе. Местные скажут вам, какой она была женщиной. Я хотела перевезти её в Честер, сначала… а потом была рада, что не получилось. Она родилась в Дантоне и не могла привыкнуть к другому месту. Я приезжала к ней раз в неделю. Обычно в среду. Она встречала меня на шоссе, чтобы провести со мной немного времени. Однажды мы встретились вот здесь… но, кажется, этого никто не помнит. Я очень любила свою мать. И она любила меня. Даже если бы я не любила больше никого – я была бы счастлива. И не стояла бы сейчас у её гроба, вынужденная раскрывать своё сердце перед чужими людьми – только ради того, чтобы защитить свою честь.

Она подняла голову.

– Был человек… сейчас он кажется мне далеким, как тысяча миль, – столько я пережила с вчерашнего дня. Он жил в том же доме. Был частью семьи. Каждый день за столом, у всех на виду. Он был влюблён в меня. Я… могла бы полюбить его, если бы он был другим. Лучше. Но он не был таким, каким одобрила бы моя мать. И когда он стал слишком настойчив, я испугалась. В конце концов – я ушла. Дело было не столько в том, что я не могла доверять ему… – она запнулась на секунду, – сколько в том, что не могла доверять себе. Он действовал на меня дурно. Я это знала. Ненавидела. Но всё равно – поддавалась.

– Вы сбежали. Когда это было?

– Вчера, ближе к шести вечера, – ответила она, подняв голову. – Он поклялся, что мы увидимся до конца дня. Я сделала всё, чтобы этого не допустить. Тогда мне казалось, что иначе нельзя. Я не знала, что за дверями этой тихой гостиницы меня поджидают тревоги и испытания куда серьёзнее, чем всё, что могла бы принести встреча с ним. Когда я думаю об этом теперь, у меня кружится голова – словно разум сдаёт позиции.

– Продолжайте, – призвал коронер после минуты неловкого молчания. – Расскажите нам, что произошло после того, как вы покинули свой дом в Честере.

– Я сразу пошла в ближайший телеграфный офис и отправила сообщение своей матери. Я сказала ей, что возвращаюсь домой и что она должна встретить меня на дороге возле этой таверны. Затем я пошла в «Хадсонс» и поужинала, так как не ела перед тем, как ушла от своего работодателя. Солнце уже зашло, когда я наконец вышла, и я шла быстро, чтобы добраться до “Трех Вилок” до наступления темноты. Если моя мать получила телеграмму сразу – а я так и думала, ведь она жила по соседству с телеграфным отделением в Дантоне – то к моему приезду она должна была быть совсем рядом с этим местом. Поэтому я начала искать её, как только вошла в лес. Но я её не увидела. Я дошла до двери гостиницы, но всё ещё не видела её. А дальше, там, где дорога поворачивает, чтобы пересечь железнодорожные пути, я заметила, как она идёт, и побежала ей навстречу. Она была рада меня видеть, но задала мне много вопросов, на которые мне было трудно ответить. Она это заметила и не отпускала меня, пока я не удовлетворила её любопытство. Когда это было сделано, было уже поздно и холодно, и мы решили остаться на ночь в гостинице. И мы пришли! – голос её дрогнул. – Ничто не заставит меня отрицать этот неоспоримый факт. Мы пришли, и этот человек принял нас!

Повторив в последний раз это утверждение, она встала и теперь стояла прямо, указывая пальцем на Брина. Если бы он съёжился или отвёл взгляд от её глаз хотя бы на волосок, её обвинение осталось бы в силе, и её дело было бы выиграно. Но ничто не нарушило его спокойного, терпеливого взгляда, и Харпер, который не пытался скрыть своего желания поверить её истории, с такой же откровенностью не скрыл своего разочарования, спросив:

– Кто ещё был в холле? Ведь мистер Брин не был там один?

Она снова села, прежде чем ответить. Харпер видел, как она пыталась вспомнить эту простую сцену. Он сам тоже пытался её воскресить – старомодный, задымлённый холл с одним длинным окном, выходящим на дорогу, и стеклянной дверью, ведущей в прихожую. Они вошли через эту дверь и прошли к бару, который в этой странной старой гостинице также служил стойкой. Он мог представить, как они стоят там в свете, возможно, единственной лампы, а остальная часть комнаты скрыта в тени – если только в тот вечер не играли в шашки, чего, судя по всему, не было. Она повернула голову, чтобы заглянуть в тени? Вряд ли. Её поддерживало присутствие матери, и она собиралась сказать об этом. Благодаря какой-то странной телепатии, над которой он бы посмеялся ещё несколько часов назад, он уже знал, что она скажет.

Тем не менее, он внимательно слушал, когда она наконец подняла глаза и ответила:

– Там был мужчина. Я уверена, что где-то в другом конце холла был мужчина. Но я не обращала на него внимания. Я договаривалась о двух комнатах и регистрировала своё имя и имя моей матери.

– Две комнаты? Почему две? Вы ведь не модная юная леди, чтобы требовать отдельную комнату.

– Господа, я была утомлена. Я пережила изнурительные полчаса. Я знала: если мы займём одну комнату – или даже соседние – ничто не удержит нас от бесполезных и тягостных разговоров всю ночь. Я не была к этому готова. Поэтому и попросила две комнаты – недалеко друг от друга.

Объяснение, по крайней мере, звучало разумно. Мистер Харпер ощутил прилив уверенности и едва заметно кивнул, когда его более хладнокровный коллега продолжил неофициальный допрос:

– Где вы стояли, когда договаривались с мистером Брином?

– Прямо перед стойкой.

– А ваша мать?

– Она была слева от меня и чуть позади. Она всегда была застенчивой женщиной. Обычно я брала на себя инициативу, когда мы были вместе.

– Она была в вуали? – тихо продолжил коронер.

– Думаю, да. Она плакала… – Осиротевшая дочь умолкла.

– Но вы же не знаете?

– Мне кажется, когда мы вошли в холл, её вуаль была опущена. Возможно, она подняла её, пока стояла там. Я точно помню, что она была уже поднята, когда мы поднимались по лестнице. Я тогда подумала, как хорошо, что лампы так тускло горят… Она выглядела такой подавленной.

– Вы имеете в виду – физически или душевно? – спросил мистер Харпер.

Этот вопрос словно пробудил в девушке новое воспоминание. Она на минуту уставилась на собеседника, затем взволнованно произнесла:

– И то, и другое. Я думаю… – Тут её мысли спутались, и она замолчала.

– Продолжайте, – нетерпеливо приказал коронер. – Расскажите свою версию. Она почти во всём противоречит показаниям домовладельца, но мы обещали выслушать вас до конца – и сдержим слово.

Очнувшись от задумчивости, она поспешно подчинилась:

– Мистер Брин сказал правду, когда утверждал, что предложил мне поужинать, и когда повторил мои слова о джентльмене. Но он солгал, сказав, будто я просила сообщить мне, если моя мать зайдёт и будет обо мне спрашивать. Моя мать всё время стояла рядом, пока мы разговаривали. Мне не нужно было ни о чём таком просить. Когда мы пошли в наши комнаты, нас сопровождала женщина. Он говорит, что это его жена. Я хотела бы увидеть эту женщину.

– Я здесь, мисс, – раздался голос из тёмного угла, куда до сих пор никто не заглядывал.

Мисс Мэй сразу же поднялась, ожидая, когда женщина выйдет вперёд. Та шагнула быстро и уверенно, плавно готовя разум к встрече с энергичной, уверенной в себе женщиной, которая сейчас представилась. Харпер, заметив её открытое, спокойное лицо, впервые осознал решительную позицию коронера. Если эта женщина подтвердит слова мужа, у бедной молодой девушки с её неуклюжей красотой и бурным темпераментом не будет больших шансов. Он ожидал увидеть, как она сейчас дрожит. Но вместо этого мисс Мэй стояла твёрдо, решительно и красиво.

– Пусть она расскажет вам, что произошло наверху, – воскликнула женщина. – Она показала нам комнаты, а потом принесла воду в комнату, где была моя мать.

– Мне жаль противоречить молодой леди, – ровным голосом ответила женщина с материнским видом, к которой обратились. – Она думает, что мать была с ней и что я проводила её в другую комнату после того, как показала её собственную. Я нисколько не сомневаюсь, что она настолько верит в это, что воспринимает это как правду. Но факты таковы: она пришла одна и отправилась в свою комнату без сопровождения, кроме меня. Более того, в тот момент она казалась совершенно спокойной, и я никогда не думала, что что-то может быть не так. А её мать всё это время лежала в лесу…

– Молчи! – воскликнула мисс Мэй, поднявшись во весь рост. В её голосе горел яростный протест, а слова срывались с губ словно град. – Я не собираюсь слушать ложь, пока не закончу. Я заставлю этих лжецов покраснеть. Моя мать была со мной. Эта женщина видела, как мы прощались, а потом проводила её в комнату. Я видела, как они уходили по коридору налево и свернули за угол. Я стояла и смотрела им вслед, пока дверь не захлопнулась, затем сняла шляпу. Но я не была довольна прощанием. Вскоре я открыла дверь, бросилась по коридору и повернула за угол в надежде найти её комнату. Я плохо помню, как выглядел этот коридор. Прошла мимо нескольких закрытых дверей и, наверное, повернула бы назад, растерявшись, если бы не увидела вашу фигуру, мадам, – она указала на женщину, – выходящую из одной комнаты и направляющуюся в другую. Вы несли кувшин, и я поспешила за вами. Добежала до двери как раз перед тем, как вы её закрывали. Можете ли вы отрицать это? Или то, что вы отошли в сторону, пока я вбежала и снова обняла мать? Если можете – вы опасная и лживая женщина. Если нет – значит, я не сошла с ума. Это вы – лживая, подлая женщина, которая, по какой-то непонятной мне причине, упорно отрицает факты, от которых зависит моя честь, если не жизнь. Почему никто из вас не услышал, как я описывала ту комнату, где была моя мать? Она отпечаталась в моей памяти, и тогда я не думала, что обращаю на это особое внимание. Но не ускользнула ни одна деталь. Обои на стенах…

– Мы осмотрели все комнаты, – прервал коронер. – Ни одной с грязно-розовыми обоями, о которых вы говорите, мы не нашли.

Она уставилась на всех, сделала шаг назад и, наконец, опустилась в кресло.

– Вы не нашли… – произнесла она тихо, – но вам не показали все комнаты.

– Думаю, что нет, – ответили ей.

– Вы не показали. Такая комната есть. Я не могла бы этого придумать.

Наступило молчание.

Взмахнув руками, словно впервые осознав, что борьба идет на жизнь и смерть, она с безумной яростью выкрикнула:

– Это заговор. Всё это заговор! Если бы у моей матери были деньги или драгоценности, я бы поверила, что она стала жертвой этого лживого мужчины и женщины. Но так как это не так – я им не доверяю. Они говорят, что моя бедная мать была найдена в лесу, одетой и мертвой. Это может быть правдой, потому что я видела, как её принесли. Но если это так, то где доказательства, что её не заманили туда, не убили и не сделали жертвой несчастного случая этот беспринципный мужчина и женщина? Такое бывает. Но чтобы дочь придумала такой заговор, как они мне вменяют – это невообразимо, противоестественно и невозможно. При всех их уловках они не смогут этого доказать.

Затем она попросила разрешения обыскать дом в поисках той самой комнаты, которую так хорошо помнила.

– Когда я покажу вам её, – воскликнула она с звонкой уверенностью, – вы поверите остальной части моей истории.

– Мне самому проводить молодую леди наверх? – спросил мистер Брин. – Или достаточно, если её сопроводит моя жена?

– Мы все пойдем с ней, – сказал коронер.

– Очень хорошо, – прозвучало общее согласие.

– Это единственный способ успокоить её, – прошептал коронер мистеру Харперу на ухо.