Усик каланхоэ, или Проползая под кустом черноплодной рябины

"Олег, кинь станок, пожалуйста!" – послышалось где-то в глубине цеха. Все прислушались. И правда, послышалось. И только станок безмятежно парил в воздухе, чертя на полу причудливые тени, напоминавшие зайца и куст черноплодной рябины. Капли свежего машинного масла стекались в небольшие лужицы на свежеприобретенной черепно-мозговой травме Санька.

В этот момент как-то неожиданно по-будничному прогудел свисток, а это значило, что сейчас куча потных мужиков и теток попрутся в душ. Потом будет толкотня на проходной и очередная облава на заныканную в недрах чьей-то телогрейки контргайку двенадцатого радиуса. Только Санёк оставался спокойно лежать в углу цеха, в луже теплой красной жидкости. Его раскрытые глаза изучали строение станка снизу. Ни радости, ни удивления они не выражали. Саньку было глубоко насрать и на станок, и на глобальные проблемы пролетариата, ибо он уже был далеко, и ему было хорошо, как, собственно, любому, пребывающему там, где был Санёк.

Красная жидкость пахла портвейном и сигаретами "Друг". Это было объяснимо, вряд ли у Санька в крови могла быть кровь. «Часы "Полет" ему, кажется, тоже уже ни к чему» – подумал Егор, бывший друг Санька, который задержался в подсобке, чтобы добить тот проклятый ящик водки, который никак не добивался вот уже 40 минут. Он снял часы, рыгнул (воздух вокруг обогатился густым запахом перегара), поссал в углу и поплелся домой к своей толстой, но любимой жене, чтобы попросить добавки жареной картошки, а потом уснуть в ее огромных, с возрастом вялых и обвисших, но таких родных сиськах.

И только Иван Авраамович Сидоренко, старый козел (по словам уборщицы Элеоноры Павловны), ничего не слышал и не видел. "А мне похуй", – как обычно, резюмировал он засунув палец в банку с кильками. Кильки запаниковали и разбежались. Но, кроме Ивана Авраамовича, бегство килек никто не заметил. Он вообще видел много того, чего не видели остальные. Иван Авраамович работал на заводе алкоголиком, и за должность свою очень держался, ведь желающих подсидеть его на столь теплом месте было предостаточно – на эту должность претендовал буквально каждый второй.

В это время знойная кассирша Любаша, каким-то раком мозга почувствовавшая запах свежего портвейна, спокойно расписалась за Санька в зарплатной ведомости, почесала и без того расчесанную подмышку, улыбнулась и запихнула мятый трешник в позавчерашний бюстгальтер. Любаша действительно была знойная женщина, она очень любила почесывать подмышки и промежность, пока (как она считала), никто не видит. Еще она любила секс. И хотя уже давно не помнила, что это такое, не упускала случая рассказать выдуманную историю из своей половой жизни в разговорах с молодыми подругами. Также она обожала мед и желуди.

«Ну не свинья, а?» – крикнул Егор на местную дворнягу Жучку, наступив в только что наваленную ей кучу. «Опять ботинки мыть, потом сто лет сохнуть будут, а других нет!» – в сердцах выпалил Егор, кинул вслед убегающей дворняге камень, и, расстроенный, поплелся дальше. Желание выпить еще обострилось до дрожи в руках. Егор засунул дрожащие руки в карман, ощупал свежевынесенную с завода контргайку двенадцатого радиуса и немного успокоился.

В сборочном цехе за бутылкой растворителя, как, впрочем, и всегда, коротали вечер старший начальник смены Семен Николаевич Печёнкин и слесарь разряда: «Когда я пьяный, я еще не то могу!» Марат Орасян. Они опять говорили о высоком.

– Вот нас вчера наш начальник за каким-то фигом отправил на зачетные стрельбы, – возмущался Марат. – Представляешь? Обычных рабочих – и на стрельбы!

–И что? – вяло поинтересовался Печёнкин.

–И то! Не попал я никуда. За что и схлопотал выговор и право нести портрет Брежнева до такси и потом еще на третий этаж. Короче, не сдал я зачет. Но зато вот что я подумал. Прикинь, пришёл ты в тир, а стрелять вообще не умеешь. Тебе дают инструктора, у которого в кармане куча патронов. Ну, скажем, три. И ты делаешь так ртом – бзты-ды-дыщь, типа стрельнул. А он достаёт из кармана патрон, бежит к мишени и втыкает его прямо в десятку. Было бы прямовцельно практически!

–Да уж… – поддержал разговор Печёнкин.

–Безмолочно было бы, я б сказал, – припечатал Марат.

–Ага. Точно. А вот интересно, – вдруг оживился Семен Николаевич, – почему говорят: «Попал в молоко»? Разве были прецеденты? То есть, кто-то действительно в него попадал?

–А это, наверное, потому так говорят, что раньше мишени к ведру с молоком прикрепляли, – подхватил философские изыскания Печёнкина Марат.

– Но тогда бы говорили: «Попал в ведро с молоком», – возразил Семен Николаевич.

– Неа. А знаешь, почему? Они тогда мишени крепили с той стороны, где молоко открытое, а пульки в то время слабые были и до дна не долетали. Так что получается «в молоко», сам видел!

– А может, там с двух сторон от мишени висели краны, и из них молоко текло или, может, даже там коровы висели, и из них уже молоко струилось?

– Скорее всего, они ставили яблочко (говорят же: «Попал в яблочко»), а сверху подвешивали корову. Так заодно научились и говядину добывать!

– Нет, тогда бы говорили, попал в грудинку или в вырезку!

– Это потом стали так говорить. А сначала было: «Попал в говядину».

– Но так не говорят. Значит, все было по-другому. Молоко как-то само собой обволакивало яблоко. Яблоко плавало в молоке. А стреляли вниз, то есть, в пол.

– Получается, что так. Но зачем тогда корова? Непонятно.

–А корова была в землю закопана выменем вверх, – сообразил Семен Николаевич перед тем, как опрокинуть в себя очередной стакан растворителя.

– Зачем? – не понял Марат.

– А откуда молоко, по-твоему?

– Логично.

– Стоп, получается, что молоко вверх текло и при этом обволакивало яблоко? Но такого не может быть. Молоко само вверх не потечёт! Может быть, там насосы стояли?

– Ты дурень! Корова лежала, закопанная вместе с дояркой. Отсюда и пошло: «окопы», «окопаться». Понял?

– Да ну тебя! Загрузил ты меня, отстань! И, вообще, вы, евреи, какие-то нудные! – обозлился Семен Николаевич на Орасяна.

Так и не докопавшись до истины, а также по причине того, что растворитель закончился, Марат и Семен Николаевич свернули разговоры и засобирались домой.

Вечерело, последние нетрезвые рабочие разбрелись по домам, и только Санёк все также безмолвно лежал в цеху, и ничто, кроме мух, не могло помешать его спокойствию.

Часть первая.

Мухи.

Мухи в воздухе летают, по пространству туалета.

Они знают, здесь накормят, да и пахнет заебато.

Только дядька бородатый разгоняет их газетой,

Но у мух стальные нервы, они прячутся пиздато!

Это был веселый 37 год, мухи в то время были жирные и проворные, не то, что сейчас. Санёк стоял на опушке леса и ловил ртом зазевавшуюся гусеницу. В лесу пахло свежескошенной травой. "Какой мудак косит траву в лесу, тем более, зимой?" – подумал Санёк и еще раз ткнул рогатиной замерзший прошлогодний труп егеря Иваныча. Труп исторг из своих глубин облако смрада и оскалился. «Точно, Иваныч!» – подумал Санёк, – «Он же еще тот лентяй. Второй год лежит тут – и хоть бы пальцем пошевелил. Даже дышать – и то лень».

В это время гусеница изловчилась, сделала сальто, приземлилась Саньку за шиворот, и смачно тяпнула его за чирей, прикрытый налетом грязи. Лес содрогнулся от детского крика: "Суууука!". Саньку было всего пять, но он уже спокойно один мог ходить и в лес – и по большому, и по маленькому.

Маленький – известный в селе пацан – очень обижался, когда по нему ходили. А ходили по нему часто, ибо Маленький имел привычку спать, надравшись, у дома культуры имени Троцкого. Именно потому, что Маленький очень любил спать возле клуба, клуб и построили в лесу. Каждый вечер, а впрочем, в любое время суток, когда Маленький приходил спать к клубу, в лесу воцарялась тишина. Перегар стоял такой, что мгновенно опьяневшие звери веселой гурьбой шли в клуб, а Троцкий, ввиду нелюбви к животным, вставал и шел развлекаться в Мексику.

В небе сверкнула молния, Санёк поднял шишку, и начал выковыривать из нее орешки. Вконец испачкав руки, Санёк понял, что это не орешки. Да и не шишка это была, судя по запаху, который распространился вокруг.

Вдруг где-то совсем рядом послышался треск, и из кустов вышел Троцкий.

– Привет! – сказал Троцкий Саньку.

– Здравствуйте! – ответил Санёк. Запах усилился. Троцкий больше ничего не сказал, а направился дальше, в сторону Мексики, откуда уже раздавался приглушенный смех девок.

Санёк проводил его взглядом и непроизвольно откусил кусочек "шишки".

В это время отец Егора смотрел в оптический прицел своего ППШ на одинокую статную фигуру красноголового дятла. Отец Егора очень любил смотреть в оптический прицел своего ППШ на одиноких красноголовых дятлов, особенно когда ходил охотиться на деревья. Он с удовольствием нажал на спусковой крючок, и детский крик "Суууука" повторился. «Надо смазать прицел», – подумал отец Егора, наблюдая за дятлом, который так и не шелохнулся.

Еще утром, собирая помет диких кабанов, Дед Митрич почуял, что в лесу запахло жареным. Помет он сдавал по тридцать копеек за кило на местную пометно-овощную базу, собственно, чем и вскормил себя. Он выглянул из кустов и увидел странную картину, состоящую из уходящего полем в Мексику Троцкого, всем известного прошлогоднего трупа, Санька с огнестрельным ранением и мухи, случайно залетевшей ему в глаз. Об этом открытии Дед Митрич рассказал своим друзьям, и вечером они решили сходить на проверку.

Дед Митрич в свое время работал в конторе по производству праздников "Люберецкий негатив", поэтому в лес один никогда не ходил. Решили, сходили, проверили. Вернулись здоровыми, не считая цирроза печени и шишки, которую Дед Митрич подарил своему внуку Сеньке на день рожденья и на лоб одновременно. Решили на другой день снова пойти в лес проверить, а то мало ли что.

"Катенька, солнце мое, детка, Катюша, где же ты?" – раздавалось из телевизора, Егор перевернулся на другой бок, смахнул с носа муху и тихонько пукнул. Егор любил пукать во сне, впрочем, он пукал и когда не спал, но всегда при этом закрывал глаза. Привычка, оставшаяся еще из детской колонии.

– Егор, ты репеллент принес или опять водку купил? – поставил вопрос ребром начальник смены Элеонор Графович, разбудив Егора.

– Нееет. А что, надо было? Я думал, ты мне денег на водку дал. Ты что, не будешь? – сонно-пьяным голосом возмутился Егор.

– Не, ну, в принципе, конечно, на водку деньги! – спохватился Элеонор Графович, подвигаясь поближе. – Но я думал, что голова-то у тебя есть, и ты сам додумаешься. Мухи эти реально заебали, на хавчик садятся и глазом не моргнут.

– Да я и с мухами жрать могу – невозмутимо ответил Егор, – А ты Санька отправь, ему всё равно делать нечего.

– Действительно, Санёк. Станки, которые перекидывать надо, придут все равно не раньше трех часов, так что давай, сходи в чепок, купи репеллент. И «Раковых шеек» заодно! А то закусывать нечем.

– Хорошо – весело крикнул Санёк, взял деньги и, напевая себе под нос, направился в чепок.

В это время пришли станки, и грузчик Олег стал потихоньку стаскивать их с кузова машины. Именно «с» кузова, а не «из», так как станки были привязаны сверху к грузовику, груженому картофелем и кабаньим пометом. Через полтора часа подошел Санёк.

"Олег, кинь станок, пожалуйста!"…

Мухи продолжали летать, и им было наплевать на только что купленный Саньком репеллент. Может, привыкли. А может быть, дело было в том, что весь флакон репеллента сразу же употребил внутрь себя Егор. И тут же отправился в подсобку, где его уже ожидал тепленький ящичек водки.

–Я считаю, что троллейбусы прикованы к проводам, – сказал Марат и в очередной раз покраснел.

–А ты не думал, что все наоборот? Что это провода приклеены к троллейбусам? – парировал Семен Николаевич Печёнкин.

– А троллейбусы приклеены к асфальту, и земля крутится под ними, а под автобусами нет. Земля крутится только под троллейбусами, потому что они ленивые, – развил мысль Марат.

– Причем, не под всеми троллейбусами, – уточнил Печёнкин, – Вот, например, семнадцатый номер точно к асфальту приклеен, уж больно редко ходит.

– Его в детстве, видимо, троллейбусная матка плохо ходить учила, – кивнул Марат.

– Это точно, идет и спотыкается. Я сразу подметил что-то не то…

– А трамваи вообще оборзели, их ждешь-ждешь, а они по кругу гоняют, кто быстрей, – начал возмущаться обычно спокойный Марат

– То есть ты хочешь сказать, что трамваи – евреи? – в недоумении спросил Семен Николаевич.

– Это еще почему? – изумился Марат.

–Ну, так ты же сам сказал, что трамваи вообще обрезали!

– Оборзели! Уши разуй! Им обрезать-то нечего, – объяснил Марат и преспокойненько опустошил двухсотграммовую емкость с денатуратом.

– Денатурат – этиловый спирт-сырец, содержащий добавки красителя, окрашивающего спирт в сине-фиолетовый цвет, и специальных веществ, придающих ему неприятные запах и вкус. Растворитель лаков. Ядовит! – сообщил Печёнкин, глядя куда-то вдаль.

– Спасибо за справку, но его нету уже, – съязвил Марат.

У Марата действительно была язва.

Звали ее Леной. Редкостная язва, вся в мать.

– Есть спички? – вмешался Егор

Да-да, Егор бесцеремонно вмешался в самую гущу очереди, выстроившейся вокруг магазина. Стояли за водкой и гуталином. И никто бы ничего не сказал, если бы в этой очереди не стояли поколениями.

– Так спички есть или нет? – повторил свой вопрос Егор.

– Молодой человек, а вы в списке есть? Записаны? – возник голос из очереди.

– Так вот ты какой, голос из очереди! Ты мне снился сегодня! – задумчиво произнес Егор. Вопрос показался ему глупым – Егор по праву считал, что в этой очереди за гуталином и водкой он родился и прожил всю свою жизнь, но ничего не ответив и пожав плечами Егор поплелся домой в конец очереди, размышляя о том, что будет делать, когда его очередь наконец подойдет. Переезжать придется. Или в крайнем случае, заново занимать за водкой и гуталином.

Солнце клонилось к закату, Троцкий наслаждался текилой в обществе смуглых мексиканских девушек, а Егор тщетно пытался дозвониться высоко стоящему начальству семнадцатого ЖЭКа. Он уже давно хотел им сообщить, что трубы горят! Дозванивался он давно. С самых низов. Сначала позвонил дворнику Кузьме, но ему сказали, что он на работе. «Аха, на работе» – подумал Егор. «Аха, подумал» – проработал Кузьма.

Не дозвонившись и открыв дверь, как всегда, нежно с ноги, Егор, сопровождаемый клубами пара, ввалился в мусороприемник, где, собственно, и работал Кузьма. Увидев кучку мусора в углу, Егор безошибочно определил месторасположение Кузьмы в этом люксовом пентхаусе. Куча зашевелилась, и из нее материализовался Кузьма. Он был, как всегда, в белом выглаженном смокинге и немецких шароварах. Никто не знал, где он их взял, но все давно ему завидовали.

– Слышь, Кузьма, я это… – быстро произнес Егор – У меня трубы горят, а высоко стоящее руководство семнадцатого ЖЭКа трубку не берет, поэтом я сразу к тебе. Помоги, а?

Кузьма неторопливо развернулся и медленно, в два прыжка, оказался у пожарного шкафчика, в котором у него всегда лежал противопожарный запас.

– На вот, держи, пена для бритья «Восход», содержание спирта не менее 63 %.

– А есть что-то, что не пена? – взмолился Егор.

– Есть, но это надо к Потапычу идти, – ответил Кузьма.

– Ну так пошли.

Для прораба Потапыча это утро началось как обычно: выйдя из своей бытовки и, почесав зад монтажнику Григоряну, Потапыч ощутил на своем лице влагу. Это крановщик Василий Вениаминович справлял свою малую нужду сверху, не удосужившись спуститься вниз.

– Да уж… – выругался Егор и продолжил – Кстати, Потапыч, ты слышал, что вчера Печёнкина марсиане забрали? Причем, в вытрезвитель, как всегда.

– Кто ж не слышал? Он всю ночь рабоче-марсианские песни горланил. Всем нам спать там мешал. А сегодня на работу!

Внезапно на стройке установилась гробовая тишина, даже Василий Вениаминович на башенном кране застыл в позе писающего мальчика, раскрыв в рот. На лицах строителей и собравшихся вокруг зевак читалось "Не может быть!!!" На горизонте строительной площадки появились Егор, Кузьма и Потапыч.

– Что мы делаем на стройке? – подумали обомлевшие зеваки и разошлись… в пляс. По швам. На молекулы.

– Давай! – кивнул Марат.

– Что давай? – не понял Печёнкин.

– Ну, ты же сказал: "на молекулы"

– Не дам, сам себе накопай, я вон весь вечер копал.

– А я все утро спал, – возмутился обычно невозмутимый Марат.

– Зато я не очень – раздался голос откуда-то из-под Марата.

– Во, Подмаратье заговорило, – удивился Семен Николаевич.

– Ща все пройдет! – сказал Марат и отмотал себе еще полметра туалетной бумаги. Но голос продолжил. Сложил великолепную фразу из двух букв. «Ща!»

– Ирка! Ты? – с мольбой в голосе и с болью в голове воскликнул Марат. – Сколько лет, сколько зим! Ты где столько времени пропадала?

–Да вот, преимущественно здесь, под матрасом, и пропадала! Ты же меня сам здесь положил еще три года назад. Сказал: «Ты пока под матрас спрячься и не вылазь, а я за хлебушком схожу».

После того, как был уничтожен и этот рулон бумаги, Марат и Семен Николаевич стали думать, что они будут есть завтра. Тем более, что под матрасом у них теперь жила воображаемая подруга Марата, которая не ела три года.

Ирка обиделась и пошла в соседний угол плакать. Пошла, не вылезая из-под матраса. Чтобы Семен Николаевич не пропалил, или не пропил. Впрочем, обычно это вытекало одно из другого.

Когда звезды на небе уже стали сливаться в одну большую, Марат принял волевое решение и решил выпустить Ирку из-под матраса на волю. А то ведь осень скоро! «Действительно, осень» – подумала Ирка, глядя на свои опавшие сиськи.

– Иди уже, Ирка, пока Николаич не заметил, – сказал Марат и смачно высморкался.

– А я все видел, а я все видел! – заявил Печёнкин, поглядывая на что-то содержащую емкость.

– И революцию, и революцию и рево…, а, нет, революцию не видел, – сказал Егор и по привычке в очередной раз закрыл глаза Потапычу.

Видимо, в это время кто-то что-то незаметно выносил из бытовки в количестве 367 штук саморезов из финской нержавейки. И правда, было бы странно, если бы кто-то вносил в бытовку 367 саморезов из нержавейки.

– Да, очень странно, ведь в году 365 дней, а саморезов из финской нержавейки всего 367, – решил Егор и незаметно скинул два лишних самореза.

Это были те времена, когда в бытовку вносились только рацпредложения по поводу того, сколько брать водки, а выносилось все подряд. Особенно часто из бытовки выносился Егор, хотя он и не работал на стройке. Егор даже пару раз просыпался в пункте приема вторсырья, среди этого самого сырья. Он не обижался, поскольку знал, что на вырученные деньги ребята купят на всех чего-нибудь вкусного и опять возвращался на стройку, хотя, кроме коммунизма, ничего строить не умел.

Не заметно для всех прошли очередные лунные сутки. Мухи несли огромные потери, пытаясь достучаться до Егора, но он лишь морщился и стряхивал распластанные тушки со своего лба. В комнате раздался телефонный звонок. Егор нехотя скинул ногой телефон с журнальной табуретки, которая стояла около кровати. Решив, что он окончательно ушел, Егор поднялся и сел на кровати. Этим тут же успела воспользоваться одна из уцелевших мух и приземлилась Егору прямо на руку.

– Федя! – радостно воскликнул Егор. Но муха посмотрела на него непонимающим взглядом и улетела.

Егор всех мух называл Федями. А началось все с того, что как-то давно, в детстве, он научил одну из мух смешно потирать передними лапками и вытирать ими глаза. Именно эту надрессированную муху Егор и назвал Федя, но потом Федя научил этому трюку всех остальных мух и перестал откликаться на Егоровы позывные. С тех пор он стал называть Федями всех мух в надежде найти ту самую. А мухи именно с тех же самых пор потирают передними лапками в надежде, что Егор оставит их в покое.

В этот самый момент телефон зазвонил снова. На этот раз Егор встал, поднял телефон и взял трубку.

–Ао! – затвердевавшим спросонья языком произнес он. В трубке было тихо. Подсознанием мозжечка Егор понял, что это звонил Потапыч, который постоянно держал трубку кверху ногами. Так ничего и не услышав в трубке, Егор поставил телефон, положил свою красную небритую харю на журнальную табуретку и стал собираться на завод.

На заводе с самого утра все сверкало. Празднично небритые и немытые мужчины и женщины носились туда-сюда и в пакетах у них звенело. Сегодня на заводе был праздник – Среда – середина недели! Об этом гласили красные перетяжки, красочно наброшенные на асфальт. Егор стоял на улице около входа на КПП со стороны завода, судорожно курил и пытался вспомнить, какой сегодня день. Он никогда не верил заводским перетяжкам, ведь они могли лежать еще с прошлой недели. На самом деле с прошлой недели возле пункта приема стеклотары, довольный выбранным местом, лежал окурок сигареты «Казбек», наслаждаясь видом праздничных гирлянд в честь великого праздника среды.

Егор почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Честно говоря, Егор даже не заметил, насколько давно это произошло, может быть, даже вчера, но факт оставался фактом. Егор обернулся, скинул руку, которая, издав шлепок, упала на асфальт и пошел в сторону цеха номер три. В цеху, как обычно в будний день, никого не было. Недобитый скелет доминошной «рыбы» украшал фрезерный станок дворника Михалыча. Михалыч давно приручил фрезерный станок и очень гордился тем, что станок умел давать лапу. Да и на лапу он тоже умел давать не хуже Михалыча.

Единственной фигурой, которая оказалась в столь рабочее время в цеху, была фигура Санька. Санёк очень сильно дрожал, настолько сильно, что вибрация от его дрожи по полу передавалась на стены. Именно поэтому Егор никак не мог сфокусировать зрение. Нет, Санёк дрожал не от холода, на улице было + 30, у него действительно было похмелье.

–Ты что домой не идешь? 10:24 утра уже, да и среда сегодня, праздник… – спросил Егор трясущегося Санька

–Не могу я! – ответил Санёк, – Я тебя вчера пытался в таком же состоянии остановить, и у меня правая рука оторвалась, видишь?

–Действительно! – сказал Егор. И задумался. Это ему что-то напомнило: то ли руку, недавно сброшенную с плеча, то ли пышные покачивающиеся бедра буфетчицы Агафьи.

– Привет, Олег!!! – заорал Санёк и по привычке, но теперь уже левой рукой, стряхнул с плеча Олега позеленевшего Карлсона. Егор обернулся, поднял Карлсона, но Олега так и не увидел.

– А потому что нечего было оборачиваться, – сказал Олег и испарился, как вчерашний денатурат.

В этот самый неподходящий момент с дикими цензурными фразами в цех, как показалось Саньку и Егору, задом наперед ввалился Марат. Но на самом деле то, что они приняли за задом наперед, был Семен Николаевич Печёнкин, перекинутый через плечо Марата. Нет, он не был пьян или с жуткого похмелья, просто очень устал.

– Я тебе еще раз говорю, древляне жили на деревьях, а весь род Печёнкиных из кривичей! – кричал Марат, в такт постукивая затылком Печёнкина о низко висящие лампочки.

– Неправда твоя! – возмущался Печёнкин – То, что я сейчас нахожусь в такой неудобной позе, не должно ложиться пятном на весь мой род. И вообще, в нашем роду пятна на другом месте были.

– Знаем мы ваши пятна на лунном грунте, великие пятна Печёнкиных! «Об этом весь мир знает!» – сказал Марат, и только потом вспомнил, что не знает он никаких пятен, хотя вчера, в душевой сам лично видел у Печёнкина масляное пятно на лбу.

– Ты моих родственников не трожь, они были древляне, потому как не древесные, а древние, – проснулся Печёнкин и откусил кусок воскового яблока, свежестыренного из кружка любителей натюрмортов при цехе химической продукции.

– Ага, не древесные! Как же! А привычка по деревьям домой возвращаться у тебя откуда? И вообще, ты свою рожу в зеркало видел? Вылитый кривич, только нос – греческий, картошкой, – возмутился Орасян.

– Да откуда вам, евреям, знать, как кривичи выглядели? Вы кроме крайней плоти ни одной книги с собой не носите, – продолжил свою тираду Печёнкин, еще раз куснул муляж яблока и жизнерадостно утвердил – Антоновка!

Орасян недоверчиво посмотрел на него, взял яблоко, откусил большой кусок, сделал недоуменное лицо, выплюнул его обратно и, смачно выругавшись, заявил, что оно червивое!

Мухи не побрезговали червивым восковым яблоком и отложили яйца в платок Егору. "Что ж, нерест – есть нерест", – не обиделся Егор и продолжил наблюдение за неправильно лежащей латунной шестеренкой килограмма на полтора-два. Именно эта шестеренка всегда отвлекала Егора от реального мира своими грубо не заточенными краями и формой полуквадрата. Эту шестеренку даже когда-то хотели сдать в музей завода, фундамент которого, состоящий из одного кирпича, брошенного на дно заполненного водой котлована для того, чтобы посмотреть, насколько там глубоко, был заложен позавчера заводскими мальчишками. И именно Егор не позволил этого сделать, так как мечтой всей его жизни, а также жизней отца и деда, было сдать эту шестеренку в пункт приема цветного металла. Но ни дед, ни отец, да и сам Егор этого не делали, ибо ждали, пока латунь подскочит в цене.