- -
- 100%
- +
Так вот: упрямство бывает детским (подростковым), тупым и хохлятским.
Первый вид является временным, так сказать, преходящим, и исчезает по мере взросления упрямца. Ломая хронологию повествования, забегу вперёд, и в качестве яркого примера детского упрямства расскажу случай, произошедший с моим трёхлетним сыном, Антоном. Первого мая мой муж принёс с работы шарик, надутый гелием. Шарик просто очаровал Антошку тем, что, будучи выпущенным из рук, поднимался к потолку и зависал там, не падая на пол. Вероятно, ещё небогатый жизненный опыт сына подсказывал ему, что этого не может быть. Антошка выбежал с шариком во двор, а я поспешила за ним, на ходу предупреждая:
– Только ты на улице шарик не отпускай, а то он в небо улетит.
Антон, конечно, решил проверить, и выпустил верёвочку из рук. Шарик взмыл в воздух.
– Мама, достань шарик!
– Как же я его достану, он уже высоко. Я же тебе говорила, что он в небо улетит.
Сын мой разревелся, и горько всхлипывая и заикаясь, произнёс:
– Отвин… отвинтите не-е-е-бо!
Все мои попытки успокоить сына ни к чему не привели. Плакать и требовать отвинтить небо он прекратил только тогда, когда у него иссякли последние силы, и он уснул, продолжая судорожно всхлипывать во сне.
Тупое упрямство, является продолжением детского, когда уже взрослый человек требует, чтобы ему отвинтили небо, и никак не может понять, что небо привинчено намертво.
Третий вид упрямства, хохлятский, коренным образом отличается как от детского, так и от тупого тем, что упрямец требует отвинтить небо, прекрасно зная, что этого сделать нельзя. Но самое главное отличие заключается в том, что даже когда "упрямцу по-киевски" уже не нужно, чтобы небо отвинтили, он всё равно будет настаивать на этой операции.
* * *«Поспорили чоловик с жинкой (муж с женой), как правильно надо говорить: «стрижено» или «голено». Муж настаивает на «голено», жена – на «стрижено». Весь день спорили, разругались вдрызг. «Стрижено, нет голено, стрижено, нет голено…». Наконец, муж не выдержал, сгрёб жену в охапку и выбросил в реку. Жена тонет, уже с головой под воду ушла, и тут над водой появляется рука и двумя пальцами двигает, как будто это ножницы, которыми она стрижёт». (Украинская байка)
* * *Упрямство мамы, умной и зрелой женщины, было, несомненно, хохлятским.
Никогда не забуду один случай, произошедший уже на нашей новой квартире в ведомственном доме, построенном на том самом пустыре, который мне снился засыпанным солью. Дом строил техникум, все будущие жильцы должны были отработать определённое количество часов на стройке в качестве чернорабочих. Несмотря на всеобщий энтузиазм будущих жильцов и их ударный труд, дом строился пять лет, и был сдан в эксплуатацию в 1961 году.
Настал торжественный момент вселения. Мы получили двухкомнатную малогабаритку на последнем, четвёртом, этаже. Пятнадцатиметровую гостиную заняли родители, а девятиметровую спальню отвели нам с Жанкой и бабушке. В спальню поместились всего две кровати и мамина ножная швейная машинка, купленная её отцом ещё в двадцатых годах. Как и в старой квартире, нам с Жанкой пришлось спать вместе, но мы всё равно были счастливы – квартира со всеми удобствами! Так вот, мама заметила, что окно спальни плохо прокрашено, и велела отцу исправить недостаток. На следующий день папа принёс кисти и краску и собрался устранять недоделки. Окно было двойным, таким как сейчас стеклопакеты делают. Свинчено оно было намертво большими грубыми шурупами. Папа решил окно не развинчивать, тем более что внутри оно было прокрашено вполне прилично. Решить-то решил, но как всегда, не рискнул приступить к работе без получения официального одобрения.
– Катерина, иди сюда!
– Ну, что ещё?
– Я думаю покрасить только снаружи.
– Как это только снаружи?!
Я вижу, что папа уже слегка заводится, но старается отвечать спокойно:
– Потому что внутри нормально покрашено.
– Да какой, нормально! Крась и внутри и снаружи.
Папа в сердцах бросает кисть на швейную машинку. Мне, как всегда, папу жалко, я на его стороне:
– Мама, ты, наверное, не поняла. Папа имел в виду не красить внутри между створками. Там и так хорошо прокрашено!
Вижу, что мама поняла свою ошибку – она, действительно, подумала, что он хочет покрасить окно только со стороны улицы. Казалось бы – согласись, что не так поняла, и инцидент будет исчерпан. Но не тут-то было! Чтобы мама признала свою неправоту! Да ни за что!
– Всё я прекрасно поняла! Пусть красит везде!
Я чувствую, что сейчас взорвусь:
– Мама, ну, зачем внутри красить! Ты же сама видишь, что неправа! – кричу я, негодуя и заливаясь слезами.
– Мне будет неприятно, если он внутри не покрасит! – изрекает мама.
Ну, это уж слишком.
– Ты просто упрямая хохлушка! – воплю я и выбегаю из комнаты.
За «хохлушку» мама меня не ругала – это и было её признанием своей неправоты.
А однажды, это было в том году, когда в космос полетели два космонавта, Беляев и Леонов, мы с мамой поспорили, доведя друг друга до белого каления:
Я обратила внимание на то, что в газете «Правда» на одной фотографии Леонов сидит слева, а Беляев справа, подписана же фотография была наоборот – Беляев и Леонов:
– Смотри, мам, это Леонов, а это Беляев, а подписано наоборот.
– Почему наоборот? Правильно подписано.
– Да нет, посмотри же – на отдельные портреты. Вот Леонов, а вот Беляев, а на этой фотографии Леонов слева, а не справа!
– Ничего подобного! Если написано сначала Беляев, значит слева Беляев!
– Мама, неужели ты не видишь! Посмотри у Леонова ухо такое, а у Беляева такое. Теперь посмотри здесь! Носы сравни! Неужели ты не видишь, что это Леонов, а не Беляев?!
– Ничего подобного, это Беляев!
Я продолжала проводить сравнительную экспертизу, привлекая в качестве доказательства фотографии космонавтов из «Комсомолки» и «Известий», но мама упорно отказывалась признать очевидное. Спор наш так и остался неразрешённым ко взаимному неудовлетворению. Я, конечно, могла и не спорить по такому ничтожному поводу – мудрый человек на моём месте так бы и поступил, но, такой уж у меня характер: не терплю, когда чёрное называют белым. Бывает, конечно, что и я эти цвета путаю, но сказать оппоненту «ты прав» мне всё-таки легче, чем маме. Недаром я хохлушка только наполовину.
Кстати, много позже в книге про Есенина я увидела фотографию, на которой слева сидел Мандельштам, а справа стоял Есенин, а под фотографией была подпись: «Сергей Есенин и Осип Мандельштам». Я показала фото маме, и спросила:
– Мама, где здесь Есенин?
– Что я Есенина не знаю? Вот он! – ответила мама.
– Неправильно. Читай подпись. Это должен быть Мандельштам.
Мама всё поняла и со смехом сказала:
– Да я тогда сразу же поняла, что ошиблась, но признаться в этом не могла.
Папа, который слышал наш разговор, выразительно посмотрел на маму и промолчал, а я сразу же вспомнила «оконную» эпопею, но тоже промолчала, хотя мне очень хотелось вставить ей это лыко в строку. А промолчала я вот почему.
За неделю до этого наша семья чуть не распалась. Был субботний вечер. Папы дома не было – он консультировал заочников. Мы с Жанкой уговорили маму пойти в кино. Новый кинотеатр «Целинный» находился совсем рядом, напротив нашей школы, то есть в пяти минутах ходьбы через скверик. В кино мы сходили, а когда вернулись домой, мама молча стала собирать папины вещи и складывать их в чемодан. Бабушка засуетилась, заволновалась:
– Чого ты робишь, Катерина?
Мама почему-то на украинском ответила:
– Отчепитесь, мамо.
Сказала она это таким тоном, что мы с Жанкой оцепенели и молча наблюдали за упаковкой папиных брюк, трусов, носков и рубашек. Как выяснилось позже, мама по пути в кинотеатр, в скверике, увидела папу, который шёл куда-то, обнимая за талию молоденькую дамочку, вероятно заочницу. Когда папа вернулся домой, путь к входной двери ему преградил туго набитый чемодан.
Выяснение отношений длилось довольно долго. Мы при этом не присутствовали. Бабушка сидела в маленькой комнате на своей кровати, и что-то шептала про себя, а мы с сестрой пережидали бурю на балконе. Меня била мелкая дрожь, и думала я только об одном: «Хоть бы не выгнала!». Мне было тринадцать лет, и я, конечно, знала, что такое супружеская измена. Минут через тридцать-сорок мама позвала нас в «залу». Папа сидел за столом, и было видно, что досталось ему по полной программе. Он, не поднимая головы, сиплым от волнения голосом сказал:
– Садитесь, дочки.
Мы сели тоже за стол. Пауза длилась минуты две-три, потом мама ледяным тоном «подбодрила» папу:
– Говори, говори.
Папа откашлялся и путано начал:
– Вот я… впервые в жизни,… в общем, хотел… и попался как кур в ощип…
Он говорил ещё что-то, толком не помню. Вроде бы смысл был такой, что изменить маме он не успел, и что больше таких поползновений с его стороны никогда не будет.
На протяжении всего этого сбивчивого монолога я испытывала дикую неловкость за отца, и вовсе не из-за его неудачной попытки оборвать поводья и поскакать по полям. Тут я ему всей душой сочувствовала: надо же – раз в жизни попробовал и сразу же попался! Просто я чувствовала себя так, словно меня заставили наблюдать интимную сцену.
Конечно же, для мамы это был удар ниже пояса (прошу прощения за некоторую двусмысленность использованной идиомы), и её можно понять, но уж лучше бы она не устраивала публичную экзекуцию, честное слово! Как бы то ни было, с тех пор отец на сторону не смотрел, а если и смотрел, то об этом только ему и ведомо.
Напряжение между родителями ещё какое-то время сгущало воздух в тесной хрущёвке, но потом всё потихоньку улеглось. Правда, бабушка после этого случая решила стать более бдительной и за поведением потерявшего доверие зятя последить.
10. Дочки – матери
Как-то к нам заглянула соседка – одинокая медсестра тётя Маруся, жившая в однокомнатной квартире напротив. Это была средних лет пышущая здоровьем и смешливая брюнетка в теле. Она и раньше к нам по-соседски заглядывала: поболтать о том, о сём, попросить соли, или занять десятку до получки, и никогда никого её визиты не смущали. Но на этот раз Варвара Петровна обратила внимание на то, что зять проводил соседку до двери:
– Катерина, дывись! Андрей перед этой вертихвосткой ходуном ходить! А та на нёго так и зыркает, так и зыркает! Чого это вона к нам зачастила? А?
Мама от негодования аж на стуле подпрыгнула:
– Чего вы, мама, выдумываете! У меня у самой глаза есть, а вы не в своё дело не лезьте!
Наверное, ей было крайне неприятно вспоминать папину «измену», а бабушкина бдительность только подлила масла в огонь. Бабушка ещё какое-то время пыталась отстоять свою точку зрения на поведение соседки, предлагая её в «хату не пускать», но мама сказала, как отрезала:
– Я буду решать, кого в дом пускать, а кого нет!
На такое категорическое заявление у бабушки ответа не нашлось. По-моему, она действительно напрасно беспокоилась: может быть, тётя Маруся и кокетничала с отцом, но делала она это, скорей всего, по инерции, как всякая одинокая женщина, находящаяся в поиске.
Через неделю бабушка уехала в Ленинград к Гале, и бдить стало некому. Дело в том, что Галя через десять лет после замужества родила сына. Жили они с мужем, офицером-связистом в подвальной коммуналке на улице Чехова. Комната была не маленькая, но одна её стена соседствовала с прачечной, поэтому и зимой и летом «плакала» от сырости. Удобства были частичными – облупленный и сырой туалет на три семьи, да холодная вода в кухонном кране. Вот Галя и попросила бабушку приехать, помочь на первое время.
До своей младшей дочери бабушка добралась не без приключений. Неизвестно почему, Володя, Галин муж, бабушку на вокзале не встретил. Разминулись, наверное. А бабушка их адрес знала весьма приблизительно, да к тому же была неграмотной. Как уж ей удалось их найти – один бог ведает, только когда она появилась на пороге их комнаты, в которой Галя в панике ходила из угла в угол и на чём свет ругала своего мужа, то первыми её словами были:
– Усе, дитятки, учить мене грамоте!
Ликвидацию неграмотности осуществляла учительница из ближайшей школы, причём она ходила к бабушке на дом. Такое внимание к бабушке со стороны государства ей льстило, и она грызла гранит науки с большим усердием. Месяца через три-четыре мы стали получать от Варвары Петровны письма, написанные крупным, неверным почерком, с огромным количеством орфографических ошибок и с полным отсутствием знаков препинания, но вполне читаемые.
Хоть и была бабушка в моём понимании вредной, хоть и приходилось мне частенько с ней ругаться, отстаивая свою самостоятельность, но я по ней скучала, и её первое письмо, в котором она выражала благодарность «гусударству за леквидацыю бесграматности», меня несказанно обрадовало. Надо же, бабушка писать научилась!
Домой она вернулась почти через год, и с гордостью предъявила справку, в которой было написано, что «Мосейчук Варвара Петровна прошла курс ликвидации неграмотности». Русский язык – 4, арифметика – 4. Правда, благоприобретённую грамотность свою она не тренировала, чтением не подпитывала, и через какое-то время выяснилось, что азбуку бабушка забыла.
Как-то вернулась я из школы, и на двери нашла клочок бумажки, на котором была изображена закорючка в виде перевернутой запятой. И всё. Я догадалась, что дома никого нет и ключ, скорее всего, у соседей. Так оно и было. Соседка отдала мне ключ и сказала, что бабушка на базар ушла. Когда бабушка вернулась, я её спросила:
– Бабушка, а что это вы в записке написали?
– Да я хтела написать, что ключ у суседей, «сэ» написала, а как пишется «у», забува.
Бабушкина грамотность оказалась единственным навыком, который был утрачен с той же быстротой, что и приобретён, остальные привычки оставались незыблемыми до конца её дней. Хозяйственные нас вполне устраивали, а вот её постоянное вмешательство в нашу с сестрой жизнь стало жутко раздражать по мере взросления. Жанку, естественно, раньше. Ей исполнилось пятнадцать лет, и она сформировалась в очень привлекательную девушку с косой до пояса, тонкой талией, довольно крутыми бёдрами и длинными прямыми как столбики ногами. Она была модницей – называю её так только потому, что слово «стиляга» употреблялось только в отношении представителей мужской половины человечества. Новые идеи в области моды черпались в те годы из фильмов, в основном, иностранных. Наше кино тоже давало пищу пытливому уму юных модниц.
Помню, на экраны вышел сатирический фильм, состоявший из трёх новелл, одна из которых была посвящена стилягам, гоняющимся за иностранными шмотками. На молодежь новелла про низкопоклонствующих перед западом стиляг произвела эффект, обратный тому, которого ожидали создатели фильма. Ещё бы! Там девушка была одета в чёрную облегающую трикотажную кофточку с глубоким вырезом и широкую юбку совершенно обалденной пёстрой расцветки, перехваченную на талии широким же красным поясом с огромной пряжкой!
Жанка задалась целью непременно сшить такую же юбку, но где найти ткань сочной африканской расцветки? Не было таких тканей, хоть тресни. Тем не менее, где-то через неделю бесконечных походов по магазинам, Жанка пришла домой страшно довольная с увесистым свёртком в руках. В свёртке оказалось байковое одеяло с яркими красными, жёлтыми и зелёными пятнами на чёрном фоне. Узрев такую красоту, бабушка поинтересовалась:
– Що цэ таке?
– Юбку сошью, – с блеском в глазах ответила Жанна.
– Ты, що, сказылась, чи що? Никто такие спидницы не носить!
– Ой, отстаньте, много вы понимаете!
– Я то понимаю, а вот ты зувсем сказылася! Найшла моду!
Они ещё долго препирались, пока я не сказала:
– Да, ладно, Жанка, прекрати, а вы бабушка тоже не спорьте, ведь вы ничего не знаете!
На что бабушка ответила:
– Я не знаю?! Да я стильки забува, скильки вы ще узнать не успели!
Фраза её нам понравилась, а позиция нет. Но плевала Жанка на бабушкину позицию, правда юбку из этого одеяла она так и не сшила – байковая ткань была слишком толстой, и мама убедила Жанку, что никакие нижние юбки не смогут обеспечить необходимую пышность стильной «спидницы».
После выхода на наши экраны французского фильма «Бабетта идёт на войну» Жанна быстро освоила причёску «Бабетта», благо было из чего «это кубло на голове крутить» (опять же по бабушкиной дефиниции). Конечно, в школу ей приходилось заплетать косу, но на вечеринки и прогулки по «Броду» («Broadway» – центральная улица Калинина) она ходила исключительно с кублом, и выглядела, надо сказать, великолепно. На последний звонок Жанна решила сделать бабетту, но мама была категорически против:
– Ты чего это на голове соорудила? Расчеши сейчас же!
– Мама! Это же последний звонок! Я уже не школьница! – со слезой в голосе попыталась отвоевать своё право на взрослую жизнь Жанка.
– Я сказала, нет! Заплети «Прощайте, голуби»!
Это мама имела в виду прическу Жанны Прохоренко из одноимённого фильма, которая (причёска) в то время была тоже весьма модной, но по-советски гораздо более целомудренной: коса, заплетённая сбоку и покоящаяся на груди.
– Не хочу я эти голуби! – Жанка разревелась навзрыд.
– Не пойдёшь ты с бабеттой!
Сестра плакала, умоляла, но тщетно – мама всё-таки заставила её заплести ненавистную косу, перекинутую на грудь через левое плечо. На линейку сестра пошла в «голубях», с красными глазами и опухшим носом. Этот испорченный последний звонок в Жанкиной душе оставил неизгладимый след. Я это точно знаю, потому что лет через тридцать она мне этот случай напомнила в нашем разговоре про мамин несгибаемый характер. Да что там – напомнила! Я и сама его забыть не могла, так мне было Жанку жалко. Правда, думаю, что мама тогда тоже поняла, что палку всё-таки перегнула. Она, конечно, ничего по этому поводу не сказала, но на выпускной вечер Жанна пошла с роскошной тёмно-каштановой бабеттой и была королевой бала.
Мне кажется, что я на месте сестры смогла бы бабетту отстоять, но проверить это у меня возможности не было за отсутствием необходимой густоты, а, главное, длины волос.
11. Девятый «А»
В 1963 году случилась очередная школьная реформа – хрущёвская. Десятилетку сменила одиннадцатилетка с «производственным обучением» с девятого по одиннадцатый класс. Каждая средняя школа должна была выпускать специалистов в разных областях народного хозяйства. В одних школах готовили, скажем, химиков-лаборантов и поваров, а в других библиотечных работников и кассиров.
По поводу реформы в нашей семье спорили. Папа считал, что партия решила правильно, мол, детям нужно прививать трудовые навыки, мама же резонно полагала, что для получения специальности существуют техникумы и ПТУ, а средняя школа должна готовить к поступлению в институты и университеты. В этом вопросе я была на стороне мамы, в основном из-за того, что мне не хотелось лишний год в школе париться, да и кем быть я к тому времени еще не решила. Точно помню, что не кассиром.
В нашей школе благодаря территориальной близости к техникуму был объявлен набор в девятый класс по специальности «Автоматика-телемеханика на железнодорожном транспорте».
Само название специальности звучало так современно и в то же время загадочно, что сомнений в выборе у меня не было. На красивое название клюнули очень многие выпускники трёх восьмых классов нашей школы, а ещё к нам косяком повалили ребята из других школ. Пришлось проводить конкурс годовых оценок. В результате наш 9 «А» оказался очень сильным классом, в котором преобладали мальчики.
Производственное обучение оказалось полной профанацией. На него было отведено 12 часов в неделю. Для того чтобы стать специалистом по автоматике, этого было мало, а чтобы после одиннадцатилетнего обучения определиться в смазчики колёс – многовато. Довольны были только преподаватели техникума – такой халтурки у них раньше не было: и тебе деньги за часы и ответственности никакой! Из всего пройденного курса я запомнила назначение блок-участков и ещё кабели марки «ТРВКШ» и «бронированные голые». Последняя марка меня поначалу смущала: если кабель бронированный, то, как же он может быть голым? Потом мне объяснили, что кабель может быть бронированным, но без оплётки. Ещё я помню железнодорожный анекдот, рассказанный симпатичным молодым преподавателем:
«Машинист кричит своему помощнику:
– Бросай в топку кривые дрова!
– Зачем?
– Впереди крутой поворот!».
Неудивительно, что реформа благополучно скончалась через три года, и в 1966 году в стране был двойной выпуск – тех, кто учился одиннадцать лет, потратив лишний год на голые кабели или вращение ручки кассового аппарата, и тех, кому повезло учиться десять лет. Хотя, говорить, что кому-то повезло, не совсем правильно, ведь, в результате, в том году конкурс в вузы увеличился ровно вдвое.
Но я совсем не жалею о том, что пришлось проучиться лишний год в школе. Во-первых, на смену старой директрисы, ушедшей на заслуженный отдых, в школу пришёл молодой, энергичный и очень интересный внешне директор Владимир Александрович Баер, который преподавал у нас физику, и в которого все девчонки сразу же влюбились. Во-вторых, – и это самое главное! – наш новый класс быстро сдружился, и приобрёл черты очень активного, весёлого и гораздого на выдумку коллектива. Способствовал такой быстрой консолидации один драматический случай.
12. Голова не болела только у дятла
В самом начале учебного года на уроке биологии меня вдруг затошнило, и ужасно разболелась голова. На перемене я решила сходить к школьной медсестре и отпроситься домой. По пути в медпункт я встретила четверых ребят из нашего класса.
– Куда идём? – деловито поинтересовался Володя Подгорный, мой сосед по двору, который теперь тоже учился в нашем классе.
– Хочу отпроситься, голова болит.
– Не ходи. Мы только что оттуда.
– А вы-то чего?
– У нас тоже головы как чугунные.
– У всех что ли? – с сомнением поинтересовалась я.
– Ага, и медсестра тоже считает, что мы сачкануть решили. Так что поворачивай оглобли. Бесполезно.
Вот, чёрт! Бывало, этим приёмом я, как и все, пользовалась, и прекрасно проходило, но пачками отпрашиваться могло прийти только в головы, больные по-настоящему! Придётся досиживать.
Прозвенел звонок, и я повернула оглобли назад. Следующим был урок литературы, который вела суровая «русачка» Маргарита Сергеевна по кличке Марго. Меня так мутило, что я перестала отражать действительность и распласталась по парте. Марго вызвала к доске Люду Сергееву, отличницу с первого класса. Люда неожиданно отказалась отвечать, сославшись на головную боль. Марго, хоть и удивилась, но Люде поверила и назвала другую фамилию:
– Марандин, к доске!
Виталик Марандин, сидевший за последней партой, встал и заявил:
– У меня голова болит.
Тут Марго прорвало. Она стала орать, что мы бездельники и хотим сорвать урок, но этот номер у нас не пройдёт, а Марандин схлопочет четвертную двойку, если ему так этого хочется! Её визг меня слегка взбодрил, я оторвала свинцовую голову от парты и обернулась на несчастного Марандина. Бледно-зелёный Виталик стоял молча, прислонившись к стене. Вдруг он зашатался и брякнулся в проход между рядами. Все остолбенели, а Марго – надо отдать ей должное – без всякого интонационного перехода продолжила орать:
– Чего сидите! Выносите его на свежий воздух!
Обмякшее тело Марандина подхватили и вынесли в коридор. За спасателями ринулся весь класс. Я выбежала вместе со всеми и в коридоре прислонилась к стене, так как в глазах потемнело и голова пошла кругом – похоже, что мой организм решил последовать примеру Марандина. Но в обморок я не упала, а просто сползла по стене на пол, так и оставшись сидеть, дожидаясь помощи. Рядом со мной примостилась Гуля Бедельбаева, которой, судя по тому, что её смуглое лицо приобрело оливково-серый оттенок, было не лучше, чем мне.
Скорая помощь приехала быстро. Марандина, Гулю, меня и ещё двоих бедолаг погрузили в машину и увезли в больницу. Там нас промыли со всех сторон, накололи во все места, и к вечеру мне стало лучше. Часов в шесть всех нас, кроме Гули, у которой появились проблемы с почками, перевели в отдельный одноэтажный корпус больницы. В большой палате я обнаружила восьмерых девчонок из нашего класса, которые радостно сообщили мне, что в корпусе находится весь 9 «а».
Оказывается, после того, как нас забрали в больницу, остальные разбежались по домам, но буквально за два часа всех, включая обсерваторских, выловили и свезли в больницу, изолировав, на всякий случай, в отдельном корпусе, объявив строгий карантин. Родителей к нам не пускали, разрешили только передать домашнюю одежду (больничных пижам и халатов на всех не хватало) и строго диетические продукты. Кормили нас кипячёным молоком, которое почему-то наливали в суповые тарелки, и белым вкусным хлебом. Кстати, в том году с прилавков магазинов полностью исчез белый хлеб, который появился только после того, как Советский Союз стал закупать пшеницу у Канады и США, поэтому белый хлеб тогда считался не меньшим деликатесом, чем чёрная икра.