Школа неразрывной магии: Дракон для непокорной попаданки.

Глава 1

В день, когда моя жизнь решила окончательно испортиться, я купила себе булочку с корицей. Денег после этого оставалось на две поездки в автобусе и бутылку молока, зато булочка была тёплой, а от сладкой глазури липли пальцы.

Я стояла под козырьком пекарни, смотрела на мокрый тротуар и старалась не думать о женщине, которая полчаса назад объяснила мне, что для работы в книжном магазине у меня недостаточно опыта.

Опыта у меня действительно не было, если не считать восемнадцать лет жизни и умение находить нужную книгу по описанию «там девушка, кажется, кого-то полюбила, а на обложке дерево».

Я помнила, в каком томе любимой серии героиня впервые поцеловала дракона, но на собеседовании это достоинство показалось мне несерьёзным. Поэтому я промолчала, пока хозяйка магазина изучала мою анкету поверх очков.

Телефон завибрировал, когда я доела последний кусочек. Мама спрашивала, как всё прошло, и сообщала, что задержится в больнице до девяти. Я набрала «Нормально, расскажу дома», стёрла первое слово и заменила его на «Не взяли», потому что вечером притворяться всё равно пришлось бы уже вслух.

Ответ пришёл почти сразу: «Найдём другое, не расстраивайся. Купи молоко, пожалуйста. И поешь что-нибудь нормальное, а не свою булку». Я посмотрела на пустой бумажный пакет и невольно улыбнулась, хотя в горле ещё стоял неприятный комок.

В квартире пахло маминым кремом для рук и супом, оставленным на плите. Я сняла мокрые кеды, убрала молоко в холодильник и остановилась перед зеркалом в прихожей. Оттуда на меня смотрела девушка с раскрасневшимся носом, голубыми глазами и светлыми волосами, которые бабушка когда-то называла солнечными, а я сегодня охотно обменяла бы на любую более послушную шевелюру.

Бабушки не стало весной, и иногда мне всё ещё хотелось набрать её номер. Она умела выслушать так, что после разговора даже самый глупый страх казался вещью, с которой можно разобраться. На мой вопрос о том, кем стать, бабушка однажды ответила, что сначала полезно выяснить, рядом с кем и от чего тебе становится тесно, а остальное постепенно приложится.

Я прошла в свою комнату, собираясь переодеться и хотя бы на час забыть об анкетах. На столе лежали раскрытая тетрадь, резинка для волос и маленькая шкатулка, которую мама отдала мне после бабушкиных похорон. Поверх тетради белел конверт, которого утром совершенно точно не было.

Сначала я решила, что мама забрала почту и зачем-то принесла её сюда. Однако на плотной бумаге не оказалось ни марки, ни адреса, ни привычного отпечатка почтового штемпеля. Только моё имя — «Алине Сергеевне Ветровой» — было выведено тонкими тёмными буквами, а на обороте серебрилась круглая печать.

Я позвонила маме, но она не ответила, поэтому отправила фотографию конверта с вопросом, откуда он взялся. Затем поднесла письмо к окну и провела пальцем по своему имени. Чернила блеснули, словно под ними двигалась вода, и я резко убрала руку, решив, что это всего лишь отсвет мокрого стекла.

Печать изображала два переплетённых крыла, между которыми помещалась крошечная звезда. Что-то в рисунке показалось знакомым, и я открыла бабушкину шкатулку, вынув кулон на тонкой цепочке. На его потемневшей серебряной оправе повторялся тот же изгиб, хотя раньше я считала его просто красивым завитком.

Кулон был единственным украшением, которое бабушка никогда не позволяла трогать чужим людям. Мне же она дала его подержать в последний вечер, когда ещё могла разговаривать, и попросила сохранить, даже если однажды придётся продавать всё остальное. Тогда я решила, что речь идёт о семейной памяти, но сейчас её настойчивость вдруг показалась странной.

Я надела цепочку, чтобы не оставить хрупкую вещь возле чашки с остывшим чаем, и вернулась к письму. Под серебряной печатью виднелась тонкая неровная черта, будто конверт уже пытались вскрыть, а потом аккуратно заклеили. Мне следовало дождаться маминого ответа, но после дня, в котором все решения принимали другие, очень хотелось хотя бы это сделать самой.

Печать поддалась неожиданно легко, словно согрелась от пальцев. Внутри лежал сложенный вдвое лист, пахнувший сухой травой и чем-то прохладным, похожим на воздух перед грозой. Я развернула его у настольной лампы, приготовившись увидеть рекламу, приглашение на розыгрыш или чью-то особенно затейливую шутку.

«Уважаемая Алина Ветрова, вы зачислены на вводный курс школы Неразрывной магии, — прочитала я. — Ваш пробудившийся дар требует изучения и бережного сопровождения. Для подтверждения добровольного прибытия приложите ладонь к знаку приглашения после ознакомления с условиями на обороте».

Я перевернула лист, собираясь найти мелкий шрифт с названием организации. По нижнему краю тянулись бледные строки, но разобрать их не удалось: бумага начала светиться изнутри. Сначала мне показалось, что лампа отражается слишком ярко, затем свет обжёг глаза, хотя сам лист оставался прохладным.

— Очень смешно, — сказала я пустой комнате и положила приглашение на стол. — Если это ты, Даша, я оценю старания после того, как ты объяснишь, как попала в квартиру. И сразу предупреждаю, что участвовать в вашей театральной постановке я не собираюсь.

Произнести имя подруги оказалось полезно лишь на несколько мгновений. Серебряные буквы поднялись над листом, повисли в воздухе и потянулись ко мне тонкими нитями, а телефон рядом с тетрадью жалобно пискнул. На экране появилось мамино сообщение «Какой конверт?», и я успела увидеть его раньше, чем пол под ногами качнулся.

Я схватилась за край стола, но пальцы скользнули по древесине так, словно она стала гладкой от воды. Дверь комнаты отдалилась, потолок вытянулся вверх, а свет из письма закрыл собой всё, что я знала. В последнюю секунду я подумала не о чудесах и даже не о смерти, а о том, что мама вернётся с работы и найдёт на столе включённый телефон.

Воздух ударил в лицо холодом, и я опустилась на колени, больно стукнувшись о камень. Под ладонями оказались шершавые плиты, из щелей между которыми пробивалась мелкая трава, а вместо гула холодильника я услышала плеск воды. Несколько мгновений я смотрела на собственные руки, пытаясь убедить себя, что потеряла сознание и вижу невероятно подробный сон.

Потом над головой пронёсся колокольный звон, настолько громкий, что я вздрогнула всем телом. Передо мной возвышалось здание из светлого камня с узкими окнами, высокой аркой и двумя башнями, соединёнными крытым переходом. На крыше блестели тёмно-синие пластины, похожие на чешую, а за башнями висело небо с двумя тонкими лунами, видимыми даже при дневном свете.

Я встала слишком резко, и ноги едва не подогнулись. Вместо домашних брюк на мне по-прежнему были джинсы, но толстовку я успела снять ещё в комнате, так что холодный воздух пробирался под тонкую блузку, выбранную для собеседования. Письмо тоже перенеслось со мной: я всё ещё сжимала его в руке, хотя совершенно не помнила, как снова взяла со стола.

За спиной послышался треск, похожий на короткий электрический разряд. Я обернулась и увидела, как из серебристого круга появляется рыжая девушка в домашнем халате, с чашкой в руке и мокрыми волосами. Она сделала шаг, огляделась и так медленно поставила чашку на камень, будто опасалась, что любое резкое движение разрушит остатки понятной ей жизни.

— Где ванная? — спросила она, глядя прямо на меня. — Я только что была в ванной, и у меня там вода набирается. Если это чья-то шутка, немедленно верните меня обратно, потому что соседи снизу уже второй раз делают ремонт.

Я открыла рот, но не нашла ответа, который не заставил бы её испугаться ещё сильнее. Возле фонтана вспыхнул второй круг, затем третий, и появились девушка с пакетом яблок и шатенка в спортивной форме. Последняя сразу сообщила, что ничего не подтверждала, а я посмотрела на нетронутый знак для ладони в своём письме и почувствовала, как холод проходит вдоль позвоночника.

Ответом на её возмущение стал очередной всплеск света возле арки. Из него шагнула брюнетка в длинной зелёной юбке, споткнулась о плиту и ухватилась за мою руку так крепко, что я едва удержалась на ногах. Несколько секунд мы стояли, вцепившись друг в друга, и я впервые с момента исчезновения комнаты почувствовала что-то более человеческое, чем собственный страх.

— Скажи, что ты местная и знаешь, куда жаловаться, — попросила она, всё ещё не отпуская меня. — Желательно тому, кто заведует дверьми между мирами и не очень занят. Потому что, если я сошла с ума, хотелось бы выяснить это до того, как мама начнёт звонить знакомому врачу.

— Я Алина, и ещё минуту назад собиралась есть суп, — ответила я, осторожно освобождая руку. — Жаловаться пока некому, местных я не видела, а обратно никто не возвращается. Но если найдёшь заведующего дверьми, спроси заодно, почему приглашение сработало без разрешения.

— Мира Ланская, — представилась она и посмотрела на свой конверт. — Мне тоже ничего не дали разрешить, я только прочитала первую строчку. Значит, нас хотя бы двое, и диагноз уже не выглядит таким убедительным.

Она улыбнулась, а я вдруг рассмеялась, коротко и нервно, но после этого смогла сделать нормальный вдох. Мира сняла с плеч мягкий платок и предложила мне один край, заметив, как я кутаюсь в собственные руки. Мы встали ближе, укрывшись им вдвоём, и принялись смотреть на арку, из которой наконец появились люди без писем и выражения полного недоумения на лицах.

Первой к нам подошла женщина в тёмном платье с узкой серебряной лентой на воротнике. Она назвала себя госпожой Терис, распорядительницей жилых крыльев, попросила не покидать двор и сообщила, что ректор сейчас выйдет к прибывшим. Её спокойствие выглядело почти оскорбительным на фоне рыжей девушки, которая по-прежнему держала пустую чашку и шептала о незакрытом кране.

— У кого дома остались дети, огонь или другие обстоятельства, требующие немедленного вмешательства, подойдите ко мне, — сказала госпожа Терис, внимательно оглядывая нас. — Остальным тоже дадут возможность сообщить о себе близким, но сначала нужно проверить перенос. Пожалуйста, не пытайтесь активировать письма повторно, это может причинить вам боль.

Рыжая девушка тут же подошла к распорядительнице, и та, выслушав её, вынула из кармана маленький кристалл. Я собиралась последовать её примеру, но отвлеклась: из бокового прохода во двор вошли юноши, рядом с которыми наше сборище в халатах и джинсах выглядело особенно несчастным. На большинстве были тёмные куртки с высокими воротниками и сапоги, кое-кто нёс дорожную сумку, а один держал под мышкой украшенный металлическими пластинами шлем.

Незнакомца у противоположного края фонтана я заметила не сразу. Он был выше большинства, с тёмными волосами, собранными на затылке, и лицом, на которое хотелось смотреть дольше, чем позволяли приличия. Прямой нос, чётко очерченный рот и тяжёлый взгляд делали его красивым той опасной красотой, которой в книгах обычно сопутствуют неприятности.

— Вот этот совершенно точно не потерялся, — тихо сказала Мира, наклонившись ко мне. — У него такое лицо, будто потерялись мы, фонтан и всё здание вместе с фундаментом. Надеюсь, вопросы принимает кто-нибудь другой, иначе я лучше останусь в неведении.

Я хотела согласиться, но тёмноволосый поднял глаза и посмотрел прямо на нас. Даже на расстоянии оказалось видно, что они у него янтарные, с золотистым ободком вокруг зрачка. По коже на руках пробежали мурашки, и я поспешно отвела взгляд, раздражаясь на себя за то, что посреди совершенно невероятной катастрофы нашла время смутиться из-за красивого незнакомца.

От необходимости объяснять себе это смущение меня избавило движение у главной лестницы. Госпожа Терис подняла голову, юноши перестали переговариваться, и из распахнувшихся дверей вышел молодой мужчина в сером камзоле. Я ожидала почтенного старца с бородой, но этому незнакомцу можно было дать лет двадцать пять, и усталость под глазами не делала его намного старше.

— Меня зовут Адриан Эстор, я ректор школы Неразрывной магии, — сказал он, и его голос без усилия разнёсся по двору. — Судя по тому, что я вижу, некоторым из вас прибытие доставило больше неудобств, чем должно было. Прежде чем говорить об учёбе, прошу ответить, все ли успели ознакомиться с условиями приглашения и подтвердить переход.

Сразу заговорило несколько девушек, и я уже приготовилась к привычному раздражённому требованию тишины. Вместо этого ректор поднял ладонь, попросил отвечать по очереди и выслушал девушку с яблоками, которая сказала, что письмо открылось прямо в автобусе. Потом Мира объяснила, что даже не дочитала приглашение, а я добавила, что не касалась никакого знака и оставила лист на столе.

Лицо Адриана изменилось так мало, что я могла бы не заметить, если бы не смотрела на него в ожидании ответа. Он сошёл с лестницы, подошёл ко мне и попросил разрешения взять письмо. Я протянула его, не выпуская край бумаги сразу, потому что это оставалось единственной вещью, хоть как-то связывавшей меня с комнатой.

— Вы можете вернуть меня домой? — спросила я, заставив пальцы разжаться. — У меня там мама, которая ещё не знает, что происходит, и телефон остался на столе. Я готова выслушать объяснения, но сначала мне нужно понять, это вообще обратимо или вы собираетесь говорить о чудесах до тех пор, пока мы перестанем спрашивать.

— Возвращение возможно, и связь с домом мы организуем сегодня, — ответил он, глядя на меня, а не на бумагу. — Однако перенос пробудил ваш дар, поэтому прежде целитель должен проверить, безопасно ли открывать обратный проход. Я не стану обещать, что отправлю вас через минуту, пока не уверен, что это не повредит вашему здоровью.

Мне хотелось ухватиться за первую часть ответа и не слышать вторую, но его прямота почему-то немного успокоила. Ректор перевернул письмо, коснулся надломленного края печати и нахмурился уже открыто. Над серебром появилась тонкая красноватая нить, которую он быстро накрыл пальцами, прежде чем я успела рассмотреть её получше.

— Печать согласия повреждена, — сказал он женщине, спустившейся вслед за ним. — Проверьте остальные приглашения и остановите новые переходы из мира людей до окончания проверки. Мне нужны записи отправки и доступ к исходным знакам, Селеста, без исключений.

Сопровождавшая его женщина кивнула и попросила письмо у девушки с яблоками. Её тёмные волосы были гладко собраны в узел, а на красивом лице не отразилось ни удивления, ни тревоги. Когда она посмотрела на меня, я машинально прикрыла кулон краем блузки, сама не понимая, почему вдруг захотелось это сделать.

— Прошу пока остаться здесь и выслушать самое необходимое, — продолжил Адриан, вернув мне приглашение. — Никто из прибывших без согласия не обязан оставаться учеником, и я лично отвечаю за исправление произошедшего. Но вы уже находитесь в другом мире, поэтому некоторые сведения нужны вам независимо от того, какое решение вы примете после проверки.

— Магический дар передаётся в семье и иногда пробуждается спустя несколько поколений, — сказал ректор. — Здесь его помогают изучить, а затем учат работать со связями между живыми существами и магическими потоками. После общего курса вы сможете выбрать Связующую магию, Стражей рубежа или Исцеление потоков, если захотите продолжить обучение.

— Молодые драконы прибыли из нашего мира и подтвердили участие заранее, — объяснил Адриан. — Они будут учиться вместе с вами, но их подготовка имеет свои особенности. Для начала прошу не пугаться, если кто-то из них сменит облик, и не подходить к площадке превращений без разрешения преподавателя.

— Драконы в буквальном смысле? — уточнила я, прежде чем успела подумать, насколько глупо это прозвучит. — С крыльями, чешуёй и всем остальным, что обычно рисуют в книгах. Или у вас так называется какое-нибудь братство, а нас сейчас проверяют на доверчивость?

Веснушчатый юноша вытянул руку, и на его предплечье проступили небольшие медные чешуйки. Они легли друг на друга, блеснули на свету и исчезли, когда он опустил ладонь.

Я могла бы придумать объяснение письму, даже двум лунам, если бы очень постаралась, но спокойная естественность этого движения отняла у меня последние остатки прежней уверенности.

— Всё, что вы перечислили, за исключением братства, — ответил Адриан, не улыбаясь над моим вопросом. — Наездницы помогают дракону согласовывать полёт с магическим потоком, защищают его и передают направление через связь. Совместная работа позволяет проходить участки рубежа, где одинокий дракон или маг быстро потерял бы силы.

— Вы забыли ту часть, где нас учат подчиняться чужим заклинаниям, — произнёс тёмноволосый, и по двору словно прошёл новый порыв холода. — Мой отец обещал подготовку к защите границы, а не возможность возить на спине людей, которые вчера даже не подозревали о нашем существовании. Может быть, прежде чем говорить о согласовании, вы объясните им, что дракон не принадлежит тому, кто сумел удержаться у него между крыльями.

— А вы объясните себе, что мы не пришли сюда выбирать средство передвижения, — сказала я, прежде чем Мира успела сжать мой локоть. — Я утром искала работу и понятия не имела, что к вечеру окажусь в школе с людьми, недовольными моим существованием. Вам хотя бы позволили приехать добровольно, так что, если кто-то здесь имеет право возмущаться, очередь начинается не с вас.

— Никто не требует принадлежать другому человеку, Дарен, — вмешался ректор прежде, чем юноша ответил. — Ваши опасения обсудят на первом занятии, как и границы допустимых заклинаний. Сегодня задача преподавателей — разместить прибывших, проверить их состояние и убедиться, что каждый понимает свои права, а не заставить кого-то немедленно подняться в воздух.

Госпожа Терис принялась распределять девушек по небольшим группам, а юношей позвал мужчина с коротко стриженными седыми волосами. Он направился к правой галерее, и Дарен пошёл за ним последним, не оборачиваясь. Я уже собиралась последовать за Мирой, когда ректор задержал меня возле фонтана, чтобы уточнить порядок возвращения.

— Целительница примет вашу группу сразу после размещения, — сказал он, указав на левую галерею. — Обычно стабилизация занимает два-три дня, но точный срок назовут после осмотра. До тех пор у вас будут комната, одежда, питание и связь с близкими, а после проверки вы сами решите, оставаться ли здесь.

Я кивнула и поспешила догнать Миру, которая ждала под аркой, не позволяя группе уйти далеко. Мы вошли в галерею, и холод двора сменился мягким теплом, пахнущим древесиной и воском. В нишах горели светильники без фитилей, а по стене двигалась тень ветвей, хотя деревьев возле окон не было.

На развилке я едва не столкнулась с Дареном: мужская группа задержалась у двери, пока наставник искал что-то в сумке. Вблизи он оказался ещё выше, чем мне показалось во дворе, и от него пахло прохладным воздухом и кожей дорожной куртки. Я сделала шаг в сторону, однако он тоже сдвинулся, и нам пришлось остановиться друг напротив друга.

— Надеюсь, при распределении пар вы будете возмущаться так же уверенно, — сказал он негромко, чтобы слышала только я. — Иначе ваши сегодняшние слова окажутся просто красивой речью перед ректором. В воздухе она вряд ли поможет удержаться.

— Надеюсь, вы к тому времени научитесь спрашивать, что я думаю, вместо того чтобы придумывать за меня, — ответила я, удерживая его взгляд. — Тогда, возможно, нам не придётся возмущаться вообще. А пока будьте добры пропустить, я хочу найти комнату раньше, чем кто-нибудь предложит мне ещё одно испытание характера.

Он чуть прищурился, но отступил, освободив проход. Я прошла мимо, чувствуя взгляд между лопатками, и только на лестнице позволила себе выдохнуть. Мира дождалась, пока дверь правого крыла закроется, после чего выразительно посмотрела на меня и качнула головой.

— Красивый, спорить не стану, но мне уже утомительно, — сказала она, поправляя платок на моих плечах. — Я ещё не успела понять, где ванная, а он требует, чтобы ты определилась со своей позицией в воздухе. Мне больше понравился ректор, у него хотя бы есть привычка сначала слушать, потом объяснять.

Я рассмеялась и пообещала напомнить ей об этом, если объяснять он начнёт правила ночного отбоя. Госпожа Терис услышала последнее слово и сообщила, что после одиннадцати в жилых коридорах требуется тишина, хотя запирать нас никто не собирается. Затем она остановилась возле двери с медной табличкой, назвала наши имена и коснулась замка двумя пальцами.

Комната оказалась светлой, с двумя кроватями, письменными столами и высоким окном, выходившим в сад. Под ним тянулся широкий каменный подоконник, на котором спокойно можно было сидеть вдвоём, а возле двери находился общий шкаф. Распорядительница показала небольшую умывальную, объяснила, где ждать вызова к целительнице, и оставила на столе карточку с расписанием сегодняшних встреч.

— Давай договоримся об одной вещи, — сказала Мира, устроившись напротив и сжав ладони между коленями. — Если захочется плакать, можно плакать, а не изображать девушку, которая всегда мечтала очутиться среди драконов. И если одна из нас начнёт делать глупости от страха, вторая сначала накормит её, а уже потом станет ругаться.

Я согласилась и села на кровать у окна, хотя до её слов считала, что справляюсь хорошо. От мысли о маме глаза защипало, и пришлось несколько раз моргнуть, рассматривая покрывало. Мира подвинула ко мне стакан с водой, а затем рассказала, как однажды перепутала соль с сахаром, пытаясь испечь успокоительный пирог; я слушала и понемногу переставала чувствовать себя чужой даже для собственного тела.

Чтобы убрать приглашение в ящик стола, я наклонилась, и кулон выскользнул из-под блузки. Серебряная оправа вдруг стала горячей, словно украшение только что сняли с нагретого солнцем камня. Я схватила цепочку, оттянула её от кожи и увидела, что внутри мутного камня медленно раскрывается тонкая белая линия, похожая на сложенное крыло.

Мира умолкла на середине рассказа, заметив моё лицо. Я подняла кулон повыше, и от него на стену легла светлая полоска, хотя солнечный луч уже ушёл с кровати. За окном, в глубине сада, ответил такой же короткий отблеск, и бабушкина вещь дрогнула у меня в пальцах, будто потянулась к тому, что ждало снаружи.

Глава 2

Отблеск в саду погас раньше, чем я успела понять, где именно он появился. Мира поднялась с кровати, подошла к окну и попыталась разглядеть дорожки между деревьями, а я всё ещё держала кулон на вытянутой цепочке. Камень остывал, белая линия внутри него становилась тоньше, и через несколько мгновений украшение выглядело так же, как утром, когда самым непонятным предметом в моей жизни был чужой конверт.

— Только не говори, что собираешься искать, кто тебе оттуда подмигнул, — сказала Мира, закрывая окно. — У нас даже нет обуви для приключений, а у меня после переноса дрожат колени. Давай сначала узнаем, здесь все украшения светятся или только те, из-за которых приходится бежать по лесу в одной юбке.

Я спрятала кулон под блузку как раз перед тем, как за нами пришла госпожа Терис. Она отвела нашу группу к целительнице, которая попросила по очереди опустить ладони в чашу с прозрачной водой. Когда подошла моя очередь, вода потеплела, по ней побежали светлые кольца, а женщина велела мне перестать задерживать дыхание.

— Сейчас вам нужны еда и спокойное занятие, — объяснила она, проводя пальцем вдоль края чаши. — Дар проснулся резко, но повреждений я не вижу, поэтому на вводный урок идти можно. Полёты разрешат только после повторной проверки, а до этого постарайтесь не хвататься за всякий предмет, который вдруг покажется вам интересным.

Я спросила о кулоне, не снимая цепочки, и рассказала, что он нагрелся. Целительница посмотрела на камень через маленькое увеличительное стекло, заметила следы старого зачарования и посоветовала показать вещь специалисту по артефактам. Отдавать украшение она не попросила, и я испытала такое облегчение, что только тогда поняла, насколько не хотелось расставаться с последним бабушкиным подарком.

После осмотра нас проводили в небольшую комнату с зеркалами, где можно было связаться с домом по следу приглашения. Дежурная волшебница спросила имя мамы и попросила вспомнить её лицо, а я зажмурилась, представляя знакомую складку между бровями. Зеркало потемнело, затем в нём возникла больничная ординаторская, мама в голубом халате и край телефона, который она держала перед собой.