Лес за пределами мира

The Wood Beyond the World

by William Morris

© Тимофеев С.Н. Перевод с английского, 2019.

© ООО «Остеон-Групп», 2019.

Коротко об авторе

Вильям Моррис (Morris, 1834–96) – знаменитый английский поэт, художник и общественный деятель; учился в Оксфорде, где был товарищем живописца Берне-Джонса и нескольких других юношей, увлекавшихся эстетическими идеалами. Под влиянием религиозных течений, господствовавших в 50-х гг. в Оксфорде, Моррис хотел вступить в духовное звание, но вскоре всецело отдался искусству и поэзии, помещая в издаваемом им журнале «Oxford and Cambridge Magazine» рассказы, стихи и теоретические рассуждения об искусстве. Значения картин как чего-то обособленного в области прекрасного Моррис не признавал; целью искусства он считал украшение жизни, замену неэстетической обстановки, среди которой живет человечество, красотой во всем окружающем; отсюда увлечение его Средними веками, так высоко поставившими декоративное искусство. Практическую пропаганду эстетики Моррис начал основанием «Общества охранения памятников старины» для противодействия администрации, безжалостно разрушавшей старинные здания, чтобы заменять их гигиеническими скверами. В конце 50-х гг. Моррис вступил компаньоном в торговую фирму, основавшую фабрику художественных изделий для домашнего обихода, и вскоре сделался единственным владельцем ее. До сих пор обои, ковры, мебель, расцвеченные стекла и др. произведения фабрики «поэта-обойщика», как его называли в шутку, составляют необходимую принадлежность хорошо устроенного английского дома. Предприятие Морриса, вызвавшее подражания во всей английской промышленности, значительно подняло художественный уровень Англии. С тою же целью поднятия декоративного искусства Моррис основал общество «Arts and Crafts Society», члены которого – артисты и мастера своего дела – довели до совершенства книгопечатание и переплетное мастерство. Моррис занимался также социально-политической пропагандой, был президентом «социалистической лиги», стремился к созданию новых условий для жизни рабочих. Именно как сторонник «чистого искусства», Моррис считал необходимым условием для его развития истинно свободный труд в противоположность безрадостному батрачеству теперешнего рабочего. Такова основная мысль брошюр, памфлетов и лекций Морриса о социализме в связи с эстетическим возрождением Англии («Labour aud Pleasure versus Labour and Sorrow», «Hopes and Fears for Art», «Art and Socialism», «The aims of Art», «Useful Work and useless toil» и др.). Этими же стремлениями к лучшей организации труда, которая создаст на земле царство красоты, проникнут утопический роман Морриса «News from Nowhere». Первый сборник стихов Морриса вышел в 1858 г. под заглавием «The Defence of Guinevere and other poems»; в нем особенно замечательны небольшие поэмы («Sir Peter Harpdon's End», «Shameful Death» и др.), обнаруживающие большое знание средневековой жизни и уменье воспроизводить чувства и настроения давно минувшей эпохи. В следующем своем эпическом произведении, «Life and Death of Jason» (поэма в 17 книгах), Моррис является непосредственным продолжателем Чосера, влияние которого еще более ярко отразилось на лучшей пьесе Морриса – его «Earthly Paradise». Под этим заглавием поэт собрал 24 отдельные поэмы на классические и отчасти средневековые сюжеты; некоторые из них интересны сочетанием классических мотивов с средневековым миросозерцанием, смягченным влиянием христианства. Моррис – большой знаток исландской литературы, он перевел в прозе несколько Северных саг, издал «The Story of Grettir the Strong», свод нескольких саг Х в., и «The Story of the Volsungs a. Niblungs». Оригинальные поэмы Морриса внушены изучением Северного эпоса: «Love is Enough, or the Freeing of Pharamond» и «The Story of Sigurd the Volsung and the Fall of the Niblungs». В прозе Моррис написал «A Tale of the House of the Wolfings and all the Kindreds of the Mark», «The Root of the mountains» и др. рассказы из области Северной мифологии.

Глава I: Золотой Уолтер и его отец

Некоторое время тому назад, некий молодой человек проживал в большом процветающем городе, стоявшем на берегу моря и называвшемся Лэнгдон на Холме. От роду ему было двадцать пять зим, с красивым лицом, светловолосый, высокий и сильный; обладающий мудростью, обычно не свойственной молодым людям его возраста; храбрый и добрый; немногословный, но учтивый в речах; не гуляка, не задира, миролюбивый, но знающий, как вести себя в стычке: не было случая, чтобы он показал врагу спину или оставил товарища в беде. Его отец, у которого он жил в то время, когда начинается наша история, был весьма состоятельным торговцем, богатым более, нежели правитель земли, главой самых почтенных жителей Лэнгдона и капитаном Порта; он происходил из рода Голдингов, а потому получил прозвище Золотого Бартоломью, а сын его, соответственно, Золотого Уолтера.

Вы, возможно, думаете, что юноша, подобный описанному нами, был во всем счастливым человеком и несчастья обходили его стороной; но вот случилось событие, омрачившее его жизнь, ибо он встретил прекрасную женщину, опутавшую его сетями любви, и взял её в жены, а она, казалось, была рада отдать ему руку и сердце. Шесть месяцев прожили они вместе, и только тогда ясно увидел он знаки, что она вовсе не такова, какой он представлял её себе, что добродетели её вовсе не таковы, какими он наделял ее; он утратил покой, он ненавидел её за ложь и её отношение к нему; и все же, звук её голоса, когда она приходила в дом и уходила из дома, заставлял его сердце биться сильнее; вид её пробуждал в нем желание, он жаждал, чтобы она была ласкова с ним и добра к нему, и думал, что если будет так, то он простит ей все то зло, которое она причинила ему. Но этого не происходило; стоило ей увидеть его, как лицо её менялось, он видел на нем следы неприязни, которую она к нему питала, и как бы ни была она мила с другими, с ним она была резка и неприветлива.

Так продолжалось до тех пор, пока дом его отца, даже улицы родного города стали ненавистны для него; и тогда он подумал, что мир огромен, а он – молод. И тогда однажды, оставшись наедине с отцом, он подошел к нему и сказал:

– Отец, сегодня я был на причале, я смотрел на корабли, которые готовятся к отплытию, и мне показалось, что один из этих кораблей принадлежит тебе. Скоро ли он отправится в плавание?

– Нет, – ответил отец, – этот корабль, именуемый «Кэтрин», простоит в гавани ещё пару дней. Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Лучше, если я буду краток, отец, – сказал Уолтер. – Я хочу отправиться в плавание на этом корабле и посмотреть другие страны.

– Куда же ты хочешь отправиться, сын? – спросил торговец.

– Мне все равно, – ответил Уолтер, – потому что здесь я несчастен, отец, и ты это знаешь.

Некоторое время отец молча смотрел на сына, ибо сильно любил его, но, в конце концов, сказал:

– Хорошо, сын, может быть, это лучшее для тебя; но может случиться так, что мы больше не увидимся.

– И все же, если нам доведется встретиться вновь, отец, ты встретишь нового человека.

– Пусть будет по-твоему, – сказал Бартоломью, – но поскольку мне известно, кто есть причина твоего удаления из родного дома, причина нашей разлуки, она тоже не останется в моем доме. И чтобы впредь она не могла стать причиной раздоров между своими родственниками и нами, она должна уйти, чтобы с ней не случилось чего-либо худшего.

– Прошу тебя, отец, не относись к ней строже, чем она того заслуживает, – склонил голову Уолтер, – позор, который ляжет на её голову, ляжет на мою и на твою головы тоже.

Бартоломью снова помолчал некоторое время, потом спросил:

– Она ждет ребенка, сын мой?

Уолтер покраснел, и ответил:

– Не думаю; между нами не было ничего, что могло бы привести к появлению ребенка.

Они оба помолчали; первым тишину нарушил Бартоломью.

– Что ж, сын, сегодня понедельник; в среду рано утром ты взойдешь на борт «Кэтрин» и я прослежу за тем, чтобы в путь ты отправился не с пустыми руками. Шкипер добрый и верный человек, он прекрасно знает море; мой слуга Коротышка Роберт, ответственный за груз, надежен и мудр, он, подобно мне, из любого дела стремится извлечь выгоду. «Кэтрин» крепкое, новое судно, ей должна сопутствовать удача, ибо она находится под покровительством святой, в честь которой названа, и в церкви этой святой был крещен ты, а прежде тебя я и твоя мать; моя мать и мой отец нашли в ней последнее упокоение, как тебе известно.

Сказав так, старейшина отправился по своим торговым делам, и ни слова не было больше ними сказано по этому поводу.

Глава II: Золотой Уолтер и отплывающий корабль

Когда на следующее утро Уолтер спустился к «Кэтрин», здесь его ждал шкипер Джеффри, встретивший его с почтением; пробурчав что-то ободряющее, он, как мог скоро, показал ему его каюту на борту судна и множество товаров, присланных его отцом и уже складированных на пристани. Уолтер в душе поблагодарил отца за его любовь, но торговые дела мало занимали его, и большую часть времени он с любопытством рассматривал гавань, суда, встающие под разгрузку или неторопливо направляющиеся с товарами к выходу из гавани, матросов и прочий люд, снующих тут и там: все это напоминало ему искусные изображения на гобеленах.

Затем, когда они вернулись обратно на «Кэтрин», он приметил парусник, на который прежде не обратил внимания, готовый к плаванию, и шлюпку возле него; мужчины, казавшиеся ему матросами и сидевшие в шлюпке, ждали, когда появится один или несколько пассажиров и будет отдан канат, чтобы налечь на весла.

Уолтер без всякого интереса рассматривал парусник, когда приметил – о чудо! – людей, проследовавших мимо него к трапу. Их было трое; первым шел карлик, с кожей темно-коричневого оттенка, уродливый, с длинными руками и большими ушами, с клыками, торчавшими, словно у дикого зверя. Он был одет в богатый костюм желтого шелка, был опоясан широким ремнем и сжимал в руках согнутый лук.

За ним шла девушка, юная, как казалось, неполных двадцати лет; прекрасное лицо, подобное цветку; серые глаза, темные волосы, полные красные губы, хрупкое нежное телосложение. Ее наряд был прост: короткое, облегающее зеленое платье, так что было видно железное кольцо на правой лодыжке.

Последней шла леди, высокая и статная, с таким сияющим красотой лицом и в таких богатых одеждах, что трудно было предположить, кто она такая, ибо не каждый взгляд мог выдержать созерцание подобной красоты; сыны Адама, оказавшиеся неподалеку от нее, устремляли на нее пристальный взгляд, когда она проходила мимо, отводили взор в сторону и снова искали её глазами. Уолтер не стал исключением; когда все трое проходили мимо него, ему показалось, что все прочие люди исчезли и они остались одни; он все смотрел и смотрел в её сторону, чувствуя себя бесконечно одиноким. Они по трапу поднялись на корабль, он видел, как они шли по палубе, пока не оказались перед надстройкой в задней его части, вошли в нее и скрылись с глаз.

Он стоял и смотрел, пока снующий на пристани люд вновь не обрел отчетливых очертаний в его глазах; затем увидел, как канат был сброшен, крепкие матросы налегли на весла и шлюпка медленно повела большой корабль по направлению к выходу из гавани. Были выбраны шкоты и распущены паруса, сразу же наполнившиеся попутным ветром, и вот уже нос корабля рассек первую зеленую волну за пределами гавани. На мачте взвился флаг с изображением на зеленом поле грозного волка, поднявшегося на дыбы перед девушкой, и корабль двинулся в путь.

Некоторое время Уолтер стоял и смотрел в пустоту, образовавшуюся на том месте, где волны вкатывались в гавань, затем повернулся и отправился на «Кэтрин». Поначалу он намеревался расспросить капитана Джеффри, знает ли он что-нибудь об отплывшем корабле и его необычных пассажирах; но затем ему пришло на ум, что все виденное им сегодня не более, чем игра воображения, и что будет лучше об этом забыть. Он покинул берег и улочками направился к дому своего отца; и вот, когда до двери оставалось всего несколько шагов, ему вдруг показалось, что он снова видит странную троицу, спускающуюся вниз по улице: ужасный карлик, девушка и статная дама; но стоило ему остановиться, чтобы пропустить их, и взглянуть попристальнее – о, чудо! – перед ним ничего не было, кроме дома Золотого Бартоломью, в нескольких шагах от него трое ребятишек играли с собакой, да четверо или пятеро горожан мирно беседовали о своих делах. И он снова подумал о том, преследует ли его видение, или встреченные им на причале были людьми из плоти и крови, потомками Адама и Евы.

В раздумьях, вошел он в дом, нашел своего отца в его комнате, и завел с ним речь о своих делах; но то, за что он любил своего отца, и был благодарен ему – за мудрые и честные слова, – сейчас оставалось вне его разума, ибо он никак не мог избавиться от мыслей о трех странных пассажирах, постоянно возникавших перед его мысленным взором, словно бы изображенные на холсте лучшим портретистом. В особенности две женщины, две странные женщины, образы которых он никак не мог отогнать. Он твердил себе, что не может отдать предпочтение ни одной из них, ни девушке, ни величественной королеве, ни одна из них не выглядела в его глазах красивее другой; он желал снова увидеть их вместе, и он знал, что так будет.

Настало утро среды, время, когда он должен был попрощаться с отцом и подняться на борт корабля; отец проводил его на причал, к «Кэтрин», и здесь Уолтер обнял его, со слезами на глазах и тягостным предчувствием; ибо на сердце у него было тяжело. Старик остался на берегу; трап был поднят, канаты отданы; весла шлюпки-буксира вспенили темную воду; прошло ещё время, подняли паруса, закрепили шкоты и «Кэтрин», рассекая волны, устремилась в морские дали, подняв на мачте серое полотнище, на котором слева и справа были изображены начальные буквы имени Золотого Бартоломью, З и Б, а над ними крест и треугольник в центре.

Уолтер стоял на корме; взор его был направлен не во вне, а внутрь себя; он видел другой корабль; и ему казалось, что оба корабля неведомым образом соединены вместе в одном месте, подобно бусам, нанизанным на одну нить, что так будет снова и снова, и никогда один из них не будет существовать отдельно от другого.

Глава III: Уолтер получает весть о смерти отца

Плавание «Кэтрин» проходило спокойно; жизнь шла своим чередом, и не случилось ничего необычного, что можно было бы рассказать о корабле или его команде. Она перемещалась из одного портового города в другой, затем далее в третий и четвертый; в каждом городе совершались обычные торговые сделки; и Уолтер не только наблюдал за людьми, набранными его отцом, но и сам, чем мог, помогал им во всех делах, будь то торговля или корабельная служба. И чем далее они плыли, чем более времени проходило, тем менее казались ему прошлые невзгоды, связанные с изменой жены.

Но что касается других тревог, его желаний и устремлений, связанных с тремя необычными пассажирами, то они всё ещё волновали его, и хотя он не видел их пред собою ясно, как видят людей на улицах, не мог ощущать их действительного присутствия, они часто возникали перед его мысленным взором. Тем не менее, время шло, видения становились все туманнее и неопределеннее; и, можно сказать, что он сам себе, равно как и всем окружавшим его, казался человеком, полностью излечившимся от меланхолии.

Итак, они покинули четвертую гавань, пересекли море и пришли в пятый по счету, большой и красивый город, по истечении более чем семи месяцев после отплытия из Лэнгдона на Холме; к этому времени Уолтер уже перестал избегать развлечений, какие можно найти в больших городах и каких прежде избегал; он снова засматривался на хорошеньких женщин, и желал их, и любил их, но не всерьез, как это свойственно всем молодым людям.

Это был последний порт назначения «Кэтрин»; здесь они провели почти десять месяцев, совершая торговые сделки, получая удовольствие от созерцания всего, что здесь было необычного и любопытного, веселясь с торговцами и горожанами, и даже с окрестными земледельцами, и Уолтер, обладая веселым и буйным нравом подобно всем молодым людям его возраста, охотно принимал участие в шумном веселье наравне со всеми.

Всему, однако, приходит конец, и однажды, когда он вышел из гостиницы, направляясь в свою лавку на рынке, сразу за дверью увидел трех моряков, одетых, как принято в его стране, а с ними человека, облаченного как делопроизводитель, которого он знал как одного из приказчиков своего отца, по имени Арнольд Пенстронг; Уолтер почувствовал, как забилось его сердце при виде приказчика, и он воскликнул:

– Арнольд, что случилось? Все ли хорошо в Лэнгдоне?

Арнольд отвечал:

– Со скорбными вестями пришел я; тяжкое испытание поразило город; не могу скрыть, что твой отец, Бартоломью Голден, скончался, и Господь упокоил его душу.

Как только Уолтер услышал эти слова, все проблемы, все невзгоды, о которых он забыл, снова нахлынули на него, словно и не было стольких месяцев легкой беззаботной жизни; увидел он перед собою отца, лежащего мертвым на ложе, и услышал рыдания жителей города перед его домом. Некоторое время он молчал, затем спросил хриплым голосом:

– Что ты говоришь, Арнольд! В своей ли постели он умер, или нет? Когда мы расставались, он не был ни больным, ни старым.

Арнольд отвечал:

– Да, он умер в своей постели; но причиной его смерти была рана, нанесенная мечом.

– Как это случилось? – спросил Уолтер.

Арнольд стал рассказывать.

– Спустя несколько дней после твоего отплытия, твой отец отослал твою жену из своего дома к её родным из рода Реддингов, не говоря худого слова, и даже не ославив её, что было удивительно для нас, знавших её и твою историю; ибо поведение её, да простит меня Господь, бросило тень на весь город.

Тем не менее, Реддинги были возмущены, и призвали нас, Голдингов, к ответу за это изгнание. К несчастью, мы согласились на переговоры, чтобы сохранить мир в городе. О, горе нам! Мы встретились в нашем Зале Гильдии, и здесь состоялся разговор между нами; и здесь было произнесено многое, что было накоплено в душе, словами, которые нельзя назвать ни приличными, ни сдержанными. И когда были произнесены все слова, настал черед стали – рубить и колоть! Двое из наших остались лежать мертвыми, с их стороны было убито четверо, многие получили раны. Одним из них был твой отец, и, как ты легко можешь догадаться, он был не из последних в схватке; несмотря на раны, две в боку и одну в руке, он сам дошел до дома, и мы были уверены, что с ним все будет хорошо и что мы победили. Но нет! это была видимая победа, прошло десять дней, и он умер от полученных ран. Господь да примет его душу! Теперь же, мой господин, узнай, что я не только принес тебе эту весть, но и слово от всех твоих родных, чтобы ты вернулся, вместе со мной, без промедления, на быстроходном корабле, на котором я сюда прибыл; ты должен взглянуть на него, какое оно красивое и легкое, как оно устойчиво на волне.

Тогда Уолтер сказал:

– Это объявление войны. Я возвращаюсь, и пусть Реддинги трепещут, узнав о моем возвращении. Готовы ли вы к отплытию?

– Да, – ответил Арнольд, – мы можем сняться с якоря сегодня же вечером, в крайнем случае, завтра утром. Но что с тобой, хозяин, отчего ты так сильно стиснул мое плечо? Прошу тебя, не принимай все так близко к сердцу! Для отцов вполне естественно оставлять этот мир прежде своих сыновей.

Но лицо Уолтера из багрового от гнева стало бледным, и он указал что-то на улице, воскликнув:

– Да взгляни же, взгляни!

– Взглянуть на что, хозяин? – спросил Арнольд. – Ох! Я вижу обезьяну в ярких одеждах, любимого зверя уличных музыкантов. Нет-нет, клянусь Господними ранами! Это мужчина, и, думаю, сам дьявол поучаствовал в его зачатии, до того он уродлив. Я вижу рядом с ним милую девушку, должно быть, его рабыню; и – о чудо! – прекрасную и благородную леди! Да-да, вижу; вне всякого сомнения, она – хозяйка этих двух, и принадлежит к самым знатным людям этого прекрасного города; на ноге девушки я заметил железное кольцо, которое является символом рабства у этих чужаков. Но вот что странно: никто, кроме тебя, на улице не обращает внимания на это странное шествие; даже на величественную леди, красотой подобную языческой богине, сверкающую драгоценными камнями, на которые можно было бы купить весь Лэнгдон; должно быть, они привычны к странным и величественным зрелищам. Но нет, хозяин, этого не может быть!

– Что случилось? – спросил Уолтер.

– Случилось, хозяин, что я отчетливо видел их мгновение назад, и вдруг они исчезли. Уж не провалились ли они сквозь землю?

– О, Господи! – сказал Уолтер, глядя не на Арнольда, а вниз по улице. – Стоило тебе отвлечься, и они зашли в один из домов.

– Да нет же, господин, нет, – возразил Арнольд. – Я ни на мгновение не терял их из виду.

– Пусть так, – несколько раздраженно сказал Уолтер, – они ушли, и что нам за дело до них, когда нас постигли горе и вражда? Вот что я думаю, по поводу вестей, принесенных тобой. Ступай к капитану Джеффри и другим нашим людям, расскажи им всё, что случилось; приготовь всё к отплытию и приходи ко мне завтра до восхода солнца, потому что мне тоже нужно приготовиться; итак, завтра мы возвращаемся в Лэнгдон.

Он вернулся в гостиницу, остальные пошли делать то, что он сказал; Уолтер долго сидел один в своей комнате и думал над тем, что произошло. Затем он решил не вспоминать более о видении, а готовиться к возвращению в Лэнгдон, вступить в борьбу с Реддингами и либо одолеть их, либо умереть. Но – странно – когда он думал о борьбе и смерти, сердце его забилось сильнее, и вдруг он обнаружил, что вовсе не Реддинги занимают его мысли, не возвращение и распри с ними, его занимали мысли о том, как найти ему ту страну, в которой жила странная троица. И снова попытался он убедить себя, что он видит их не наяву, что это всего лишь видение, подобное сну во сне. Но как же тогда быть с Арнольдом, спрашивал он себя, который стоял рядом с ним и тоже видел их? Разве мог он быть видением? И он отвергал подобные объяснения; он думал: «По крайней мере, я прекрасно слышал, как он описывал их мне, он мне, а не я ему, и потому можно утверждать, что они порождения реального мира, а не моего воображения. И снова: почему я хочу разыскать их; что мне от них нужно; и нужно ли мне это делать?»

Снова и снова задавал он себе эти вопросы; и наконец, осознав, что сколько бы он ни давал на них ответов, ни один из этих ответов не будет достаточно мудрым; он почувствовал усталость и необходимость встряхнуться; он упаковал свои вещи, проверил, все ли готово к отплытию; проведя в этих хлопотах остаток дня, он лег спать с наступлением темноты; а поутру его разбудил Арнольд и отвел к своему кораблю, носившему имя «Бартоломью». Не задерживаясь, наскоро попрощавшись, взошел он на борт корабля, который, спустя час, вышел в открытое море и взял курс в направлении Лэнгдона на Холме.

Глава IV: «Бартоломью» попадает в шторм и сбивается с курса

В течение четырех недель «Бартоломью» быстро продвигался в северо-западном направлении, подгоняемый попутным ветром, с судном и его экипажем все было в порядке. Затем ветер стих, и корабль почти совсем остановился, хотя волнение моря было сильным, настолько сильным, что, казалось, судно находится не в море, а в ущелье, окруженном горными пиками. Кроме того, далеко на западе, гряда облаков скрыла горизонт, в то время как последние двадцать дней небо было ясным, за исключением небольших белых облачков, появлявшихся и тут же уносимых ветром. Капитан судна, настоящий морской волк, долго рассматривал море и небо, затем приказал матросам убрать паруса и глядеть в оба. А когда Уолтер спросил его, что он увидел, и почему ничего не говорит ему об увиденном, угрюмо ответил: «Почему я должен объяснять тебе то, что любому глупцу понятно без объяснений, именно, что погода портится?»

Итак, они сколько могли приготовили корабль к тому, что вскоре должно было случиться, и Уолтер отправился в свою каюту, чтобы поспать, покуда предоставлялась такая возможность, хотя ночь ещё не наступила; и был разбужен невероятным шумом и гомоном, доносившимися с палубы, ударами канатов, громким хлопаньем парусов, а кроме того, корабль швыряло из стороны в сторону. Однако, будучи отважным молодым человеком, он оставался в своей каюте, поскольку был сухопутным человеком и не желал путаться под ногами матросов и мешать им; кроме того, он сказал себе: Велика важность, окажусь ли я на дне моря или вернусь в Лэнгдон, в любом случае я буду лишен радости жизни. Но, если поднялся ветер, это не так плохо; возможно, он отнесет нас к чужим берегам, и тогда наше возвращение будет отложено, и кто знает, что с нами может случиться. Пусть все идет, как идет.