Полным ходом, или Морские рассказы 2.0

Глава 1. Выход в море

Как-то в мае выходили на ГиСу «Армавир» (гидрографическое судно) для обеспечения взлета космического аппарата. Настроение у всех просто великолепное. Погоды стояли прекрасные, солнце, уже тепло, море изумрудного цвета! Такие походы всем очень нравились – короткие, всего три недели, но почти 10 дней в валютной зоне, а это значит, что будут платить морские (дополнительные выплаты за дальность похода ниже 30 град. северной широты), да еще и боны можно получить. Бонами мы называли чеки Внешторгбанка серии «А», приравненные к долларам США. С ними можно было пойти в чековый магазин «Альбатрос» или «Березка» и купить там всякие дефицитные товары. В общем, все хорошо!

Готовимся к рейсу, все как обычно, завезли продовольствие, заправились топливом «под жвак» (это когда взяли во все, в том числе и резервные, цистерны, так, что свободного места нет, зато при этом не надо будет заправляться в море и лишний раз рисковать), помполит Кузьмич набрал много новых фильмов. Командир Александр Акимов на оперативном совещании после всех докладов спросил:

– Виктор Кузьмич, а почему тридцать кинофильмов взял, а не все сто, например? Ты нас куда готовишь? Рейс штатный, по программе «Колонна», запустим космонавтов и домой! Всего три недели, а ты так сейчас беду нам накликаешь!

– Александр Евгеньевич, я же как лучше хотел, может, два раза в сутки разрешим команде кино посмотреть? – Кузьмич постучал костяшкой пальца по деревянному столу и как бы плюнул через плечо за спины товарищей.

– Виктор Кузьмич!!! – командирский голос стал суше и тверже.

– Все! Я понял, что готовность у всех полная, я докладываю Варакину о выходе в море завтра по плану!

Подготовка к выходу в море покатилась по отработанному сценарию. ГиСу «Армавир» в том году много ходило, поэтому этот майский рейс никого особо не напряг!

В 10:00 утра снялись с якоря и швартовых и пошли по Золотому Рогу. Бухта была хоть и широкая, но больно судоходная, да так, что во все глаза смотри, как бы в кого не въехать! Ходить по ней было одно удовольствие, Владивосток как на ладони, спускается с сопок к воде. Говорили, что, когда в ноябре 1974 года в городе был американский президент Джеральд Форд, Леонид Брежнев устроил ему вечернюю прогулку по набережным. Форд отметил схожесть Владивостока с Сан-Франциско! О Сан-Франциско, как это звучало тогда, наверно, романтично!

Мы все – ходовая вахта, по теплой погоде стояли на сигнальном мостике, на самом верху, «на ветерке». Командир с нами, сидел, как обычно, на своем левом кресле в альпаке («альпак» – разговорное название теплой куртки на меху). Акимов был мерзляка и кутался в альпак на мостике даже летом. В этот раз я стоял на ВРШ (установка управления винта с регулируемым шагом) вместо Володи Забралова, 2-го помощника, которого отправили в отпуск, а обычно это его штатное место на выходе из базы.

Вышли спокойно, повернули на створы (наземные ориентиры, по которым визуально судно держит курс входа или выхода из порта) и пошли в залив Петра Великого. Это уже Японское море, здесь поддувает, и вся вахта спустилась в ходовую рубку. Я, как старпом, встал на командирскую вахту до 12:00, а третий помощник у меня «штурманил» (вел навигационную прокладку курса судна в назначенную точку). Большую часть времени я стоял на крыле мостика и хватал лицом знакомые ощущения.

Шли курсом на Сангарский пролив, что между японскими островами Хоккайдо и Хонсю. По-японски название пролива звучит как «Цугару». Это самый короткий путь в Тихий океан. После поражения России в Русско-японской войне Япония захватила Южный Сахалин, в связи с чем и русским и советским судам и кораблям были закрыты проливы Лаперуза и Сангарский. Для того чтобы попасть на Камчатку или Северный Сахалин, приходилось делать огромный крюк и идти на юг через Корейские проливы.

Поэтому, как только закончилась Вторая мировая, Советский Союз получил право беспрепятственного прохода в Тихий океан Сангарским проливом, чем мы и пользуемся до сих пор.

«Армавир» разрезал форштевнем (переднее продолжение киля, предназначен для разбивания толщи воды по ходу движения судна) волну, брызги превращались на ветру в плотную, влажную, морскую взвесь, которой легко дышалось, и я подставлял лицо солнцу, морю и был счастлив. В такие минуты ты владел судном и океаном, это всегда опьяняло, давало какие-то другие, неизведанные силы духу и телу! В такие моменты на мосту (сленговое наименование ходового мостика) тишина и собранность всей вахты – рулевой, штурман, командир – особо ощущается!

Подошли к проливу, тишина! Обычно здесь сифонит северо-восточный ветер прямо вдоль пролива, всегда «в нос». Ветер, как известно, дует в компа́с, а течение вытекает из компаса. То есть северо-восточный, значит, дует в данной точке с северо-востока на юго-запад. Вот такая нехитрая кухня! В тот раз было необычно тихо.

Навстречу шел какой-то японский рыбак, у них обычно белые небольшие шхуны идут себе, куда им надо, часто вообще никого не пропускают, никому не уступают, а мы и не связываемся, просто маневрируем, чтобы спокойно разойтись. В этот раз не получилось. Рыбацкая шхуна доворачивала рулем и быстро приближалась к нам. Мы с боцманом Картузовым стояли на верхней палубе и обсуждали планы работ по уборке ржавчины и подготовке к покраске внутренней части фальшборта. Японца мы видели давно, и я посматривал на его маневры. Командир на мосту, думаю, сработают оперативно. Однако шхуна прижимала нас к береговой черте, и оставалось совсем мало места для поворота… Картузов даже сплюнул:

– Смотри, что творят узкоглазые?!

Я бегом поднялся на ходовой мостик, а там уже в воздухе повисло напряжение! Акимов застопорил ход и, круто переложив рули влево, вдавил манипулятор ВРШ (винт регулируемого шага) левой машины на полный назад. В этом положении «Армавир» почти на месте развернулся на обратный курс, и через минуту обе машины на полный вперед. В таком положении шхуна прошла мимо нас правым бортом, как и предписывалось морскими правилами! Она была так близко, что я в бинокль увидел японского моряка в ходовой рубке, который, оскалившись в улыбке, держал рулевое колесо и ритмично покачивал головой, как бы говоря: «Хоросе, хоросе!»

Странные они, эти японцы, жили много веков на своих островах, не пускали никого к себе ни в дом, ни в душу! Теперь не понять, чего они хотят! Конечно, хотят все вернуть себе назад – и проливы, и Курилы. Акимов встал на крыло правого мостика и показал ему кулак, хотя вряд ли они уже это увидели, пошли, наверное, в свою Японию выгружать краба! Все на ходовом мостике выдохнули и легли на прежний курс, на выход из пролива.

Сангарский пролив не велик, проскочили его быстро, и вот – просторы Тихого океана! Хочешь не хочешь, а смотри в оба! Волна сразу мощнее, ветер посерьезнее, мотать начинает посильнее! В такие моменты хочется, чтобы нужный курс хода судна совпадал с направлением прямо на волну, но разве так бывает? Почти всегда все наоборот, идешь вдоль волны, и бортовая качка вынимает все внутренности, даже если море всего-то 3—4 балла!

Глава 2. Первый звоночек

Вахты сменились, мы пошли на вечерний чай, чаевничать, как обычно говорят у нас на пароходе. Вечером, как правило, экипаж смотрит кинофильмы, все собираются в столовой личного состава или прямо на юте (открытая кормовая часть главной палубы судна), если позволяет погода. В тот вечер была темень, хоть глаз выколи, луна спряталась за облаками, слышны были только гул двигателей и шелест моря, ласково обнимающего на ходу борта судна. Пока Кузьмич с электриками налаживали кинопроектор, собравшийся на вечерний киносеанс народ тихо переговаривался меж собою, покуривали возле специального бака за кормовым шпилем (устройство на юте для натягивания кормовых швартовых канатов), смотрели на окружающую судно морскую стихию. Кругом никого, купол неба, залепленный облаками, сквозь которые проглядывали знакомые нам Стрелец и Орион (яркие созвездия Северного полушария).

Вдруг все буквально вздрогнули от душераздирающего крика и звука шлепнувшегося с высоты в воду тела. Несколько секунд оцепенения и вяжущей тишины, потом истошный вопль откуда-то снизу, из воды, убегающей за корму судна:

– А-а-а-а-а!!! Ребята-а-а-а! – Последний вопль уже прервался, видимо, хватанул воду.

Помполит Кузьмич опомнился первым и, схватив микрофон переговорного устройства, заорал так сильно, что, казалось, его голос был услышан на мостике и без микрофона:

– Мостик!! Человек за бортом!!!

А за бортом – темень, ни зги не видно! Уже было слышно, как машины отрабатывают задний ход. Корма затряслась, все прильнули к бортам и всматривались в водовороты вспенивающейся и свистящей воды. Вспыхнули два прожектора – это уже боцман с катерной палубы освещал акваторию. Лучи шарили по воде, выхватывая гребешки волн и шапки пены, морская вода в свете прожекторов играла и казалась то светло-зеленой, то почти изумрудной. Наконец показалась голова пловца, боцман заорал:

– Белов!! Бросай ему конец с кругом!! – это уже старшему матросу Белову, который стоял на юте со спасательным кругом в руках.

– Да не убей его, кидай рядом, а то тогда точно потонет! – Боцман умел вовремя вставить свои нравоучения. Я помню, как дракон (прозвище боцманов на флоте) рассказывал, что, по молодости, он на катерных учениях засветил таким корабельным кругом курсанту, который изображал человека за бортом, точнехонько в голову, да так, что того потом вытаскивали всем миром и откачивали от контузии. Корабельные спасательные круги того времени были изготовлены из плавучего материала, но тяжеленные, о-го-го!

Тем временем моторист Жевакин, а это был он, уже ухватившись за конец с кругом, был подтащен к аварийному веревочному трапу (это такая гибкая лестница, которая сбрасывается в воду прямо с палубы корабля) и выволочен вместе с трапом на палубу. Он тяжело дышал, плевался водой, наконец откинулся на спину и затих. Судовой врач, Воронин Сережа, осмотрел Жевакина и, понюхав «выхлоп» изо рта моториста, сморщился:

– Нажрался все-таки! – И, уже обращаясь к старшему механику, который стоял тут же, бросил устало:

– Александр Вадимович, твой подчиненный? Ну, забирай!

Гену Жевакина увели под белы рученьки в каюту отсыпаться.

Командир тут же собрал весь командный состав и учинил разборки. Все подумали, а некоторые с нескрываемым удовольствием, что некогда элитная электромеханическая часть все-таки залетела на этот раз. Благодаря старшему механику Бардину на судне была выращена каста неприкасаемых – механики и мотористы. Действительно, от них зависели очень многие блага, такие как работающий кондиционер, пресная вода на судне, и даже баня-сауна могла работать, а могла и не работать, если этого не захочет электромеханик. Бардин, пользовавшийся покровительством самого командира, никогда не упускал случая поиздеваться над палубной командой, возглавляемой боцманом Картузовым, теперь сидел с тоской во взгляде.

Оказалось, что массовой пьянки не было, Жевакин самостоятельно, втихую, да так, что его никто вообще не видел, после вахты принял какую-то жидкость из банки. Эта банка красовалась теперь перед всеми на столе в каюте командира. Все «специалисты» понюхали банку и со скрюченными лицами мотали головами. Жидкость была никому не ведома, однако спиртягой все-таки отдавала.

– Это ЧП, господа хорошие! Что будем делать?! А если бы мы Гену потеряли?! Бардин, завтра же провести служебное расследование! А сейчас – выставить охрану и смотреть за Жевакиным! Он же двух слов связать не мог! Как только не погиб?! Вдруг его еще куда понесет!

Дракон Картузов тут же доложил, что всех своих проверил, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Чудеса, да и только! В одиночку на пароходе еще никто не напивался! Совещание командир закончил уже совсем поздно, и начальники, слегка встревоженные, разошлись по каютам. Я в ту ночь прикорнул на пару часиков и в 04:00 утра заступил на вахту. Большинство времени стоял на крыле мостика и вслушивался в звуки ночи. Все было тихо. Но на душе было неспокойно. Из штурманской рубки неслась мелодия Money For Nothing группы Dair Straits, новенькая, еще не заезженная. Ей в такт мои мысли пускались в пляс и выбивали свои «мани фор насинг».

Глава 3. Внимание! Акулы!

Новый день с прекрасной погодой и солнышком отодвинули ночные события на второй план, и все двигалось по накатанным рельсам. «Армавир» шел в точку назначения, погоды стояли прекрасные, ветра́ стихли, солнце жарило.

За двое суток до прибытия в точку работы, как и положено было по регламенту, проводили учения по развертыванию системы спасения спускаемых космических аппаратов, все прошло штатно, «скидывали» оба катера, проверили, как работают УКВ-радиостанции для связи между катером и кораблем. Вечером командир разрешил лечь в дрейф и команде купаться! Для организации купания у дракона Картузова была припасена специальная сеть из толстых канатов с ячейкой 40 на 40 сантиметров. Она закреплялась на борту, и свободные концы по всей ширине сети плавали в воде. Шириной она была метров двадцать и позволяла одновременно взбираться на борт человек восемь-десять.

Первый заплыв, конечно, палубная команда. На них потренировали команду «Внимание! Акулы!». По этой команде все плавающие должны были что есть мочи плыть к сети и взбираться по ней на борт. Норматив – 2 минуты! Народ с хиханьками да хаханьками поднялся на борт минут за пять – семь! Пришлось читать нотации, что ваша жизнь в ваших руках! Воды Тихого океана в этих широтах уже теплые, живности в них полно, акулы тоже встречались. Наступил черед «кочегарки», это я так называл всех мотористов и электриков, потому что они всегда после вахты вылезали из своих трюмов вечно грязные, чумазые, в масле, в общем, перемазанные, как кочегары. Вся электромеханическая часть нырнула и разошлась кругами рядом с судном. В воде в это время старшим был второй механик. Мы с Акимовым наблюдали за всей этой купальней с крыла ходового мостика, а сигнальщик, он же вахтенный матрос-рулевой с биноклем осматривал кругом, нет ли опасностей в виде акул или еще чего! Командир взял «матюгальник» (это так в простонародье называют ручной мегафон – громкоговоритель) и бодро крикнул в него:

– Внимание!! Акулы!! По правому борту!! Все на борт!!

Все, кто был за бортом, заработали руками и ногами, развели известную волну и поднялись по сети довольно быстро и надели обувь! Это тоже было правило, тапочки или ботинки, что у кого было, ставились рядком перед спуском человека в воду, а потом все вылезали из воды и надевали свои тапочки. Оставшиеся тапки на палубе говорили о том, что на борт поднялись не все! Я с секундомером засекал время выполнения процедуры «Всем на борт!» и на минуту отвлекся от происходящего на палубе. Истошный вопль второго механика:

– Где Жевакин?! Гена?! Это его тапочки?! – Второй механик Забелин с тапками в руках метался по палубе, вокруг стояли мотористы и ребята из палубной команды.

Вдруг Саша Белов, вахтенный рулевой, всматриваясь совсем в другую сторону от места купания, крутя ручки бинокля, тихо сказал:

– Вон он, гад! Поплыл куда-то! – Затем крикнул вниз: – Александр Вадимович, он плывет во-о-он туда! – и показал всем рукой. «Дед» Бардин рывком скинул с себя рубаху и тапки и бросился прямо с фальшборта в воду. Акимов вырвал из рук Белова бинокль и кинулся на крыло левого борта. Впился линзами в кувыркающиеся в волнах головы старшего механика и моториста Жевакина.

– Михалыч, скидывай катер! Быстро!!

Я уже это понял и, крикнув по громкоговорящей связи боцману и палубной команде:

– Рабочий катер правого борта на воду! – «пулей» летел на катерную палубу.

Мы с Картузовым и мотористом Женькой Крайним прыгнули в катер, быстро запустились и рванули к ребятам на воде.

Мы помчались к Бардину и Жевакину, подпрыгивая на уже разгулявшейся волне, они держались вместе, вроде спокойно. Мощный боцман Картузов вытянул из воды тщедушного Жевакина просто за обе руки прямо в катер, потом вытащили уже вдвоем Бардина, тот все-таки был потяжелее, килограммов за сто, все тяжело дышали, плевались морской водой, устало разместились в кокпите катера, и мы на малом ходу двинулись к «Армавиру». Я правил к правому борту, чтобы зайти под тали и сразу поставить катер на подъем, и только потом посмотрел в глаза Жевакину и заметил их странную серость и отрешенность. Зрачки были расширены, глазницы потемнели, сами глаза были как стеклянные шарики, уставившиеся в одну точку немигающим взором.

Через пару часов в каюте командира собрались все заинтересованные стороны, и док Воронин спросил Жевакина, что случилось, как произошло, что он поплыл в сторону от судна, мог же утонуть.

– Они меня заставили!.. – тихо произнес Жевакин, и тут всем стало ясно, что мы в первый раз слышим речь Жевакина и что с ним совсем не все в порядке!

– Кто заставил?! Что происходит с тобой, Геннадий Иванович?! – «дед» Бардин начал выходить из себя.

– Они следят за мной… Они хотят отравить меня… Я боюсь их!.. – Гена дернулся всем телом и, обхватив руками свои плечи, быстро заговорил:

– Я слышу их, они следят за мной, они постоянно шепчут мне, чтобы я собирался! Они придут за мной завтра, я боюсь их, мне страшно!! – Гена подвинулся на диване к переборке (так на флоте называют перегородки или стенки) и вжался в самый угол.

– Александр Евгеньевич, похоже, необходима полная изоляция, скорее всего это БГ! Давайте решать, что делать. Пока я размещу его в лазарете и буду лично с ним! – Доктор Воронин, почувствовав реальную свою незаменимость в этой ситуации, раскраснелся и взял инициативу на себя.

Акимов твердо сказал:

– Я докладываю на базу, что у нас обнаружено такое заболевание! Пусть решают, что мне с ним делать! А пока добро вам, док, устраивайтесь в лазарете!

На этом и порешили! Доктор увел Гену в лазарет, а мы еще некоторое время со стармехом думали, как же угораздило его подхватить белую горячку, хорошо, что все кончилось относительно спокойно!

Мне начинало казаться, что наш рейс сглазили. Что там еще впереди?! Вечером завпрод (заведующая продовольствием) принесла кольцо полукопченой колбасы, и мы с «дедом» врезали по двести «шильзано» (напиток на основе шила, то есть спирта) и заели все это колбасой.

Утром пришло «радио» (радиограмма) из штаба флота, приказано передать моториста Жевакина на борт ОИС «Челюскин» (океанографическое исследовательское судно), которое следует во Владивосток и через одни сутки будет в нашем районе. Нам приказано скорректировать время прихода и после передачи «тела» полными хода́ми прибыть в точку конечного назначения.

К вечеру «Челюскин» был уже на связи, к ночи подошел к нам на расстояние двух кабельтовых (370 метров примерно). Командир ОИС «Челюскин», легендарный в дивизионе Геннадий Михайлович Козловский, с легкой хрипотцой в голосе излагал по радиосвязи свой план. Ждать утра не будем, осветим прожекторами с двух судов акваторию между ними. Жевакин должен был на надувной лодке, которая привязывалась двумя страховочными концами к обоим судам, переплыть с «Армавира» на «Челюскин». Вот и все дела. Козловский всегда так приговаривал:

– Вот и все дела! Поняли меня?!

Акимов, как младший и по званию, и по возрасту, мирно соглашался:

– Ну конечно, поняли, Геннадий Михайлович!

– Ну, вот и все дела!

Надувная лодка оказалась в полной готовности на «Челюскине», мы с Картузовым перекрестились, потому что наша точно была дырявая, ее неделю назад молодой матросик палубной команды Жилдин проткнул по незнанию. Включили прожектора, акватория осветилась, а вокруг была темень, ни зги не видать.

Суда встали параллельными курсами и легли в дрейф, начало покачивать. Наш док Воронин предложил привязать Жевакина к лодке, чтобы, как говорится, чего не вышло. А то вдруг Гена захочет спрыгнуть с лодки в самый неподходящий момент. Так и сделали. «Челюскин» стрельнул в нас своим сигнальным концом, мы перехватили его и подтащили резиновую лодку к борту.

– Да-а-а-а! «Резинка» -то у них чахлая! – Дракон Картузов свое дело знал, и если он сказал, что лодка у них чахлая, значит, так и было!

Мы спустили Жевакина в лодку и привязали его (уж, Гена, не взыщи!) к передней баночке (скамейка на лодке или катере) киперной лентой (хлопчатобумажная тесьма из плотной ткани шириной 15 см). Геннадий Иванович спокойно взирал на это, даже каким-то отрешенным взором, словно его вывозили, из ненавистного ему места, и он был даже этому рад.

Связь держали по переносным радиостанциям и по команде с «Челюскина» начали травить свой конец, мол, эй, на «Челюскине», тащите! Лодка рывками двинулась к борту «Челюскина». Оба судна болтались из стороны в сторону, потому что в дрейфе они лежали лагом к волне, бортовая качка немного усиливалась, стало мотать еще больше. С «Челюскина» пришла команда держать наш конец (веревку) в натяг и травить (отпускать) понемногу! Лодка болталась между судами, как говно в проруби, Картузов матерился вовсю, лица Гены мы уже не видели.

Лодка шла очень медленно, и Картузов прокричал в рацию:

– Да тяните уже!!! Человек ведь нахлебается в лодке, понимать надо!! – В этот самый момент на «Челюскине» потянули мощнее, а на «Армавире», естественно, не успели потравить вовремя, так что наш конец в итоге лопнул. Все это почувствовали, потому как Белов, держащий в этот момент лодочный конец, просто свалился на палубу от неожиданности. Он быстро начал выбирать (вытаскивать) конец на палубу, и тут все увидели, что конец вырван вместе с куском резинового борта лодки с креплением.

Послышался знакомый звук резко выходящего воздуха из лодочных баллонов.

– Я же говорил: чахлая лодочка, не выдержала! Сдулась!! – Дракон выдохнул это в гробовой тишине.

На «Челюскине» видно было, как все забегали по палубе, слышно, как визжала лебедка, которая тянула лодку с Геной, кто-то громко крикнул:

– Тащите его быстрее, бездельники! – Все узнали голос Козловского с мостика.

Наконец, наш прожектор выхватил из темноты тело Жевакина, привязанного к сдувшемуся резиновому мешку, болтающемуся наполовину в воде, потом видно было, как ребята втянули его на борт «Челюскина»!

Возникло минутное затишье, слышны были только плеск волн и шипение рации! Секунды тикали… тишина давила…

– Ну???!!!

– Живой!! Все нормально, чуть наглотался морской водички!! – донеслось с «Челюскина».

– Фу, господи, пронесло!! – это уже наш командир, который спустился на палубу и переживал все это вместе с нами, и все, наконец, выдохнули с облегчением.

Глава 4. На точке

Сколько нам тогда высказал Геннадий Михайлович, уважаемый мой читатель, я вам даже не передам, скажу только, что это была тонкая кружевная ткань речи, где жесткий морской терминологический язык ажурно переплетался с бранными, матерными и не только, выражениями. В итоге мы, как беспробудные непрофессионалы, были посланы далеко-далеко, куда никто не ходил, были обозваны обидными кличками, самая милая из которых была – «соплежу́и»!

Акимов мрачно выслушал все претензии, оказывается, это мы неправильно тянули, это мы порвали его любимую резиновую надувную рыбацкую лодку, и это мы чуть не утопили несчастного моториста, а кто решил его привязать к лодочной баночке, тот вообще идиот!

Александр Евгеньевич, как полагается, пригласил Геннадия Михайловича на рюмку чая к себе на борт, мол, «взбрызнуть» положительный исход операции, однако Козлевич, так теперь его окрестил наш боцман Картузов, вежливо отказался ввиду полного цейтнота, и не прошло и часа, как ОИС «Челюскин», коптя черным дымом из трубы, растаял в туманном далеке́.

Мы дали полный ход вперед и помчались в точку назначения. Оставались буквально сутки до запуска космического аппарата, и мы торопились, чтобы чего опять не вышло. У меня опять была вахта после бессонной ночи, к восьми утра я уже был никакой и держался только благодаря Таниным булочкам и цейлонскому чаю, который после известного ремонта в Шри-Ланке теперь валялся в каждой каюте, и в штурманской рубке был сделан целый стратегический запас специально для верхней вахты.