История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

Предисловие.

Четвертый том настоящего труда открывает мрачную и решающую главу Французской революции. Если в предыдущих книгах мы были свидетелями краха старого мира — падения Бастилии, бегства короля и крушения монархии 10 августа 1792 года, — то теперь перед нами разворачивается трагическая драма, где на сцену выходят новые, еще более грозные силы. От кровавого хаоса Сентябрьских дней до образования первого революционного правительства, от священного порога Конвента до победных полей Вальми — все эти события предопределили дальнейший ход истории, где идеалы свободы и равенства вступили в смертельный конфликт с анархией и диктатурой.

В центре повествования четвертого тома лежит сложное и многогранное противостояние между двумя основными партиями — Жирондой и Горой. Конфликт, о котором идет речь, выходит далеко за рамки простых политических разногласий; это борьба за саму душу Французской республики, за то, каким принципам будет следовать новое государство. С одной стороны, Жиронда — это партия умеренных республиканцев, вдохновленных идеями просвещения и стремящихся установить власть закона и порядка. Они борются за создание стабильного государства, основанного на верховенстве права и защите частной собственности. Но, как мы увидим, их главным недостатком становится нерешительность, интеллектуальная гордыня и неумение использовать свою победу, что в конечном счете приведет их к гибели от рук тех, кого они сами же и вызвали к жизни.

С другой стороны, Гора, возглавляемая такими фигурами, как Робеспьер, Дантон и Марат, представляет собой совершенно новый тип политической силы. Это партия действия, для которой цель — спасение революции — оправдывает любые средства. Связанные солидарностью преступления и готовые идти до конца, монтаньяры оказались более дисциплинированными и безжалостными. Именно они, как мы увидим, смогут использовать в своих интересах царивший в Париже хаос, тот самый «густой туман» социальной дезорганизации, который окутал столицу после Сентябрьских дней.

Особое внимание в этом томе уделяется роли Парижской Коммуны — повстанческого органа, который, как феникс, восстал из пепла 10 августа и стал главным соперником и политическим противником Конвента. Именно здесь, в стенах Отель-де-Виля, формируются новые инструменты революционной власти: Наблюдательный комитет, революционные комиссары, посланные в провинцию, чтобы «образумить» их в духе Парижа. Этот процесс, как убедительно показывает автор, вел не к объединению, а к еще большему расколу нации, порождая ненависть между центром и провинцией, которая едва не привела к гражданской войне.

Не менее значимой является и тема военного спасения Республики. Мрачную картину политического разложения сменяет захватывающий рассказ о героической обороне Аргонны. В этой книге мы становимся свидетелями рождения новой, республиканской армии, идущей на смену дезорганизованным войскам старого режима. Искусные маневры генерала Дюмурье, стойкость солдат Келлермана при Вальми — все это показывает, что на смену старой, профессиональной армии приходит новая сила, движимая патриотизмом и решимостью защитить свои идеалы. Эта победа не только останавливает вторжение, но и закладывает фундамент для последующих завоевательных кампаний, которые вскоре изменят карту Европы.

Однако, как это часто бывает, военные успехи лишь усложнили внутриполитическую ситуацию. Угроза вторжения, которая ранее служила клеем, скрепляющим различные политические силы, исчезает. Теперь борьба разворачивается с новой силой. Вопрос о том, кому принадлежит суверенитет — Парижу или восьмидесяти трем департаментам, — становится краеугольным камнем политических дебатов. Именно здесь берут начало споры о создании департаментской гвардии, призванной защитить Конвент от «парижской черни», и формируется тот раскол, который в конечном счете приведет к кульминации — суду над королем.

Структура тома построена таким образом, чтобы читатель мог проследить все взаимосвязи между событиями: от уличной анархии, где хозяйничают мародеры, до высоких парламентских трибун; от циркуляров кровавого Наблюдательного комитета до блестящих речей Верньо и Дантона. Особого внимания заслуживают подробные описания выборов в Конвент, которые, будучи пронизанными духом террора и манипуляций, стали зеркалом, отражающим глубокий кризис доверия к народному представительству.

Автор не скрывает своего неприятия политики террора и апологии насилия. С беспощадной точностью он разоблачает двойную мораль революционных деятелей, которые, провозглашая права человека, сами попирали их каждый день. В этом томе мы видим, как впервые формулируется теория «революционной необходимости», оправдывающая массовые убийства и произвольные аресты. Именно это столкновение принципов и практики, идеалов и реальности, составляет драматический нерв всего повествования.

Четвертый том подводит нас к порогу самого кровавого и, возможно, самого спорного периода революции — к кануну 1793 года. Читатель становится свидетелем того, как рождается новый миф — миф о государственной необходимости, перед которым отступают все нормы морали и права. В этом смысле данная книга — это не просто хроника событий, а глубокое исследование природы власти, насилия и идеологии, которое остается актуальным и в наши дни.

КНИГА XIV. — ВЫБОРЫ В КОНВЕНТ.

I. На следующий день после сентябрьских дней. — II. Реакция против виновников резни. — III. Комиссары исполнительной власти и Коммуны. — IV. Коммуна отрекается от Наблюдательного комитета. — V. Декрет от 20 сентября о восстановлении порядка и личной безопасности. — VI. Выборы в Париже. — Голосование открытое. — VII. Избирательное собрание у якобинцев. — VIII. Депутация Парижа. — IX. Департаментские выборы. — X. Состав нового собрания.

На следующий день после сентябрьских дней Париж представлял все симптомы полной социальной дезорганизации.

Приходилось ли вам наблюдать странное явление, которое иногда происходит в некоторых северных городах? Внезапно, среди бела дня, густой туман окутывает их и погружает в глубокую темноту. Всякая деятельность, всякая жизнь мгновенно останавливается. Вы застигнуты врасплох, вы понимаете, что не можете больше рассчитывать на помощь, которую цивилизация накапливает вокруг вас в обычное время. Напрасно вы призывали бы на помощь соседей, друзей, родных — тьма преграждает путь звуку и свету; никто не видит, никто не слышит. Вы чувствуете, что ваши силы парализованы непреодолимым страхом, вы не смеете сделать шаг ни вперед, ни назад; ибо вы не знаете опасности, которую можете встретить, вы чувствуете себя неспособным предотвратить ее или избежать. Привыкшие жить в ночной темноте, злоумышленники пользуются обстоятельством, чтобы заниматься своим ремеслом с большей безопасностью; они грабят прохожих, взламывают дома и накладывают руку на все, что им подходит.

Солнечный свет освещал столицу Франции, но ее жители были морально погружены в густой мрак; все общественные связи были ослаблены, представления о справедливом и несправедливом колебались, смутные и неопределенные, в помраченных сознаниях. Не знали, к какой власти обратиться за помощью и поддержкой; каждый был предоставлен своим собственным инстинктам, думал только о своей личной безопасности; никто не был уверен, даже на мгновение, в своей собственности, свободе, жизни. Преступление во всех его формах царило как абсолютный властелин в столице искусств и цивилизации. Париж чувствовал, что возвращается в дикое состояние¹.

Убийцы, работавшие в тюрьмах, их друзья и сообщники, сбежавшиеся из окрестных городов, воры, которые не убивают, но следят за убийствами, как вороны следят за битвами, карманники, которые обычно довольствуются обиранием живых, но при случае не колеблясь обирают и мертвых, — все эти негодяи, которые обитают в злачных местах и живут только за счет неблаговидных промыслов, дали себе полную волю. Пена цивилизации поднялась на поверхность и, казалось, захватила все.

Армия зла существует в латентном состоянии в больших городах, особенно в тех, которые уже давно являются ареной революционных кризисов; но в этот момент эта антисоциальная армия естественным образом удвоилась за счет бандитов, которых захватчики тюрем поспешили освободить и присоединить к себе. Париж в течение более восьми дней был буквально отдан на милость воров. Мирные граждане, не чувствуя себя защищенными, не осмеливались защищать себя сами; никакого индивидуального сопротивления не оказывалось попыткам злоумышленников, чья безнаказанность, постоянно возрастая, увеличивала и их число, и их дерзость.

Днем происходило небывалое зрелище: группы людей останавливали прохожих на улицах, площадях и самых многолюдных бульварах, забирая у них кошельки, часы, кольца. Эти разбои совершались с некоторой регулярностью. Подосланные люди громогласно объявляли, что драгоценности стали бесполезны, что каждый обязан сдать те, что у него есть, на алтарь отечества, чтобы их переплавили, превратили в звонкую монету и использовали на покрытие расходов на национальную оборону. Появлялись другие люди с весами, которые немедленно применяли на практике теории своих сообщников, торжественно взвешивали захваченные предметы и выдавали жертвам расписки. Эти злодеяния происходили не только в кварталах, чья аристократическая репутация делала их ареной подобных актов гражданственности. Ограбленные были не всегда теми подозрительными, хорошо одетыми людьми, против которых, по морали маратистов, все было дозволено, поскольку они, предположительно, желали торжества врагов отечества. Сборщики этого нового вида налога на роскошь действовали на бульваре дю Тампль и на Галльском рынке, как против рабочих, так и против господ, как против торговок овощами или рыбой, так и против их покупателей; у застав — против молочниц и огородников. Конфискация производилась с такой грубостью, что нескольким женщинам вырвали уши, потому что они не отдавали достаточно быстро свои золотые или серебряные серьги.

Несколько дней спустя другое преступление выявило отсутствие всякой полиции; матерые воры, почти все освобожденные убийцами, с редким мастерством подготовили нападение на королевский гардероб (Garde-Meuble). Это хранилище тогда находилось в одном из флигелей здания, которое тогда и сейчас занимает министерство морского флота, на углу улицы Сен-Флорентен и площади Людовика XV. Ночью с 16 на 17 сентября, пока лже-национальные гвардейцы наблюдали за площадью и соседними улицами, остальная часть шайки перелезла через колоннаду, взломала окна, взломала двери и шкафы и, наконец, захватила среди нагроможденных королевских сокровищ все, что можно было легко унести¹.

II

Беспорядок и замешательство были не только на улице, но и, в еще большей степени, в умах. Пресса, чья разумно понимаемая миссия — защищать слабого и угнетенного, просвещать массы и смягчать нравы, не осталась даже безмолвной и подавленной, как огромное большинство парижского населения; она рукоплескала резне, она искала оправдания, оправдания преступлениям, совершавшимся у нее на глазах. Жирондистские газеты, по большей части, проявили не меньше трусости по отношению к убийцам, не меньше подлости по отношению к жертвам, чем листки Марата и его подражателей. Они верили, что, ублажая страсти черни, они сохранят ту популярность, которую приобрели, понося при каждом удобном случае роялистов и конституционалистов, — популярность, которую оспаривали у них новички и которую они вскоре у них отнимут².

Однако Законодательное собрание, казалось, стыдилось самого себя; оно начинало понимать, что пренебрегло своим священнейшим долгом, не явившись всем составом к убийцам и не умоляя их начать свою кровавую бойню с представителей нации, дабы ознаменовать торжество анархии и уничтожение всех божеских и человеческих законов. Сознавая вечное пятно, которое, в глазах истории, должно было запятнать последние месяцы его существования, оно питало к Парижской Коммуне ту злобу, которую слабость питает к насилию, овладевшему ею и обесчестившему ее. Оно выжидало благоприятного случая, чтобы излить эту злобу; инициатива нескольких смелых граждан вскоре предоставила такой случай.

Несколько секций, где порядочным людям удалось вновь захватить большинство, в торжественных заседаниях заявили о своей готовности заменить бессилие властей в поддержании порядка и восстановлении общественной безопасности. Они предложили образовать между собой и вне всякой муниципальной организации конфедерацию с целью взаимной гарантии от возвращения тех вакханалий, которые только что обагрили кровью Париж. Они взяли под свою особую защиту подписавшихся под петициями восьми тысяч и двадцати тысяч, которым ультра-революционеры каждый день предрекали участь несчастных узников Форс и Аббатства; они потребовали сожжения оригиналов этих петиций, которые были переданы в Национальное собрание.

Секции Мейля, Марэ и Ломбардов, проявившие инициативу в этой мере, обратились одновременно к Законодательному собранию и к Коммуне; но их петиция была встречена этими двумя властями совершенно по-разному. Генеральный совет, верный вдохновениям своего оракула Робеспьера, наотрез отказался удовлетворить ее, потому что было бы неблагоразумно — это дословные слова протокола — поддаваться терпимости, способной погубить общественное дело. Законодательное собрание, напротив, по предложению монтаньяра Шудье и жирондистов Ларивьера и Бриссо, издало следующий декрет:

«Национальное собрание, считая, что в момент, когда все французы берутся за оружие для защиты свободы и равенства, все чувства должны слиться в единой любви к отечеству, а частные распри исчезнуть, постановляет, что оригинал так называемой петиции двадцати тысяч и оригинал так называемой петиции восьми тысяч, а также другие подобные петиции будут сожжены.

Национальное собрание приглашает всех граждан, имеющих эти списки, уничтожить их и объявляет врагами братского союза, который отныне должен царить между всеми французами, тех, кто хотел бы придать этим спискам какую-либо силу».

Но этот призыв к забвению и единству был мало услышан. Многочисленные экземпляры роковых петиций сохранились в архивах демагогии; они вновь нашлись впоследствии, чтобы послужить проскрипционными списками против тех, кто имел наивность поверить в амнистию, торжественно декретированную Законодательным собранием.

III

Собрание, казалось, хотело воспользоваться последними днями своего существования, чтобы хоть немного исправить зло, которое оно позволило совершить своей некомпетентностью и малодушием. Министр внутренних дел в меру своих сил способствовал этой еще очень робкой реакции; он ежедневно приходил на трибуну с жалобами на посягательства на личности и собственность, которые во многих департаментах следовали за появлением некоторых людей, прибывших из Парижа и облеченных званием чрезвычайных комиссаров. И, по странности, достойной этого времени ужасающей анархии, люди, которых разоблачал Ролан, были снабжены полномочиями, подписанными и выданными им самим. В конце августа Собрание уполномочило исполнительную власть посылать в департаменты агентов, уполномоченных ускорять формирование новых батальонов национальной гвардии и заботиться о нуждах национальной обороны. Дантон взял на себя задачу выбора этих агентов¹; его предпочтения, естественно, пали на самых ревностных апостолов маратистских доктрин. Благодаря рассчитанным задержкам, он удерживал их в Париже до 2 или 5 сентября, чтобы они могли увезти с собой циркуляр Наблюдательного комитета, которым власти департаментов приглашались подражать примеру Парижа, то есть истребить одним ударом всех врагов отечества².

Эти лица путешествовали за счет государства в каретах, конфискованных под всевозможными предлогами. У большинства из них было по две миссии в кармане: одна, официальная, подписанная Роланом и его коллегами, предоставляла им право реквизиции и сопровождалась вполне благовидными инструкциями³; другая, исходившая от Наблюдательного комитета Коммуны, давала им приказ перепечатывать и распространять, путем расклейки или иным способом, столь пресловутый циркуляр. Естественно, они не упускали случая проповедовать его доктрины и возбуждать повсюду, где проходили, самые необузданные страсти, самые грубые инстинкты. Они открыто заявляли, что закона больше не существует, что каждый волен, поскольку народ является сувереном, что каждая часть нации может принимать меры, какие сочтет нужными, во имя спасения отечества; что можно устанавливать цены на зерно, захватывать его в амбарах у крестьян, рубить головы фермерам, отказывающимся везти зерно на рынки¹. От захвата урожая до доктрины передела земли, до аграрного закона был один шаг; он был сделан вскоре, и самые подрывные доктрины, отрицающие всякий общественный порядок, стали открыто проповедоваться.

Выходя за пределы своих полномочий, комиссары исполнительной власти и Парижской Коммуны принялись по своему усмотрению смещать избранных народом магистратов, создавать Наблюдательные комитеты, которые они наделяли властью, превышающей власть всех администраций и всех магистратур. Подобные насекомым, которые появляются из земли после грозы², они, казалось, самим своим появлением порождали мириады существ еще более вредоносных. Их прохождение повсеместно отмечалось как истинное общественное бедствие. Это новое египетское наказание, казалось, не должно было пощадить ни одного департамента, ибо везде были грабежи, везде были проскрипции.

Одним из важнейших предметов миссии, порученной им Дантоном и его друзьями, было оказание революционного давления на избирательные корпуса, которые тогда собирались для выбора депутатов в будущий Конвент. В каждом административном центре, где проходило избирательное собрание, они спешили установить связь с самыми ярыми якобинцами, заранее указанными им парижской материнской ложей и перед которыми они были тайно аккредитованы. Они указывали им кандидатов, которых надо поддерживать, и тех, кого надо отстранять, и, по примеру парижского избирательного собрания, о котором мы расскажем, они старались провести, вопреки закону, систему открытого голосования, благодаря которой во многих местах запуганное большинство пропускало кандидатов от запугивающего меньшинства.

Впрочем, эти странные агенты исполнительной власти не переставали злословить о министрах, от которых они получили свои полномочия. Они не исключали из своих анафем никого, кроме Дантона, в котором, как они говорили, истинные патриоты имели доверие. Везде, где они проходили, они повторяли, что плохие депутаты не будут приняты, что сумеют избавиться от тех, кто не будет действовать в духе Парижской Коммуны.

Национальному Конвенту о миссии некоторых из этих комиссаров. Этот доклад был напечатан по приказу Собрания в очень большом количестве экземпляров для отправки в департаменты и народные общества, что является явным доказательством того, что Собрание полностью его одобряло.

² Это выражение принадлежит Верньо, заседание 17 сентября 1792 г.

³ Город Амьен первым указал Собранию на подлый циркуляр Наблюдательного комитета. Власти других департаментов имели мужество арестовать некоторых из этих апостолов грабежа и убийства и отправить их обратно в Париж под конвоем жандармерии, из бригады в бригаду. Особенно отличилась муниципалитет Кемпера, наложив руку на одного из эмиссаров Наблюдательного комитета, Ройу, известного как Гермёр, и продержав его в заключении до начала марта 1793 года. (См. в конце тома примечание о комиссарах.)

... «Я сожалею, что подписал в совете полномочия, не зная тех, кому я их давал; не потому, что хочу обвинить намерения того, кто выбирал этих лиц, но потому, что можно ошибиться с самыми благими намерениями, как это, по-видимому, следует из жалоб, которые вызвали некоторые из этих комиссаров. Я заявляю это здесь, чтобы, насколько это от меня зависит, ослабить долю доверия, которую могла бы придать моя подпись тем, кто оказался бы способен злоупотребить ею».

Мазюйе, Керсен, Верньо по очереди подчеркивают важность министерского заявления и громят Парижскую Коммуну, откуда вышел сигнал ко всем беспорядкам, позорящим Францию. «Коммуна продолжает систему террора, которая так хорошо ей удалась, — восклицает Мазюйе, — тюрьмы снова заполняются, и большую часть времени неизвестно, кто выдал ордера на арест; богатства, накопленные в домах эмигрантов, в Тюильри, отданы на разграбление; все, что может соблазнить алчность субалтерного агента, реквизируется и исчезает без следа в каких-либо протоколах; драгоценные ресурсы растрачиваются без пользы для нации; средства обороны уничтожены; Париж и Франция отданы во власть самых нелепых безумств и самой ненасытной алчности. Нужен закон, чтобы решить, является ли французская нация сувереном или это Парижская Коммуна».

Керсен требует, чтобы узурпаторская Коммуна ответила головой каждого своего члена за безопасность заключенных. Верньо обрушивается на людей лицемерных и одновременно жестоких, которые проповедуют подлые доносы, произвольные аресты, забвение законов, одним словом, всеобщую анархию, на этих людей, которые аристократизируют добродетель и демократизируют порок, чтобы погубить первую и обожествить второй. Затем, среди всеобщего негодования, он зачитывает дословный текст циркуляра Наблюдательного комитета, который держался в секрете в Париже, в то время как обильно распространялся в провинциях, и завершает свой обвинительный акт против диктаторов Отель-де-Виля:

«Граждане Парижа осмеливаются называть себя свободными. Ах! Они больше не являются, правда, рабами коронованных тиранов, но они являются рабами самых подлых и самых злодейских людей. Пора разбить эти позорные цепи, раздавить эту новую тиранию. Пора, чтобы те, кто заставил дрожать честных людей, задрожали в свою очередь. Дайте знать Европе, что, несмотря на клевету, которой пытаются заклеймить Францию, еще есть, в самом сердце временной анархии, в которую нас ввергли бандиты, еще есть в нашем отечестве некоторые добродетели. Да погибнет Национальное собрание и память о нем, если оно пощадит преступление, которое наложило бы пятно на французское имя! Да погибнет Национальное собрание и память о нем, если на нашем пепле наши преемники не смогут установить конституцию, которая обеспечит счастье Франции и укрепит господство свободы и равенства!»

Эти великолепные слова электризуют Собрание; охваченное внезапным порывом, оно поднимается и повторяет за Верньо: «Да, да погибнем все, да погибнет наша память, и да будет Франция свободна!»

Тотчас же предлагается и принимается единодушными аплодисментами целая серия декретов, которыми постановляется:

1° Что комиссары исполнительной власти обязаны строго придерживаться рамок предоставленных им полномочий, предъявлять эти полномочия всем установленным властям; что, если они откажутся это сделать или позволят себе реквизиции и злоупотребления, они должны быть немедленно арестованы по приказу установленных властей, с обязанностью последних немедленно известить об этом исполнительную власть, которая проинформирует Национальное собрание;

2° Что приостановки и отстранения, которые они могли бы объявить, должны считаться недействительными;

3° Что исполнительная власть обязана немедленно отозвать тех из этих комиссаров, на которых поступили обоснованные жалобы, и потребовать от них отчета об их поведении;

4° Что муниципалитеты не могут ни отдавать приказы, ни посылать комиссаров, ни осуществлять какие-либо муниципальные функции за пределами своей территории;

5° Что всем административным и военным органам, как и всем гражданам, запрещается подчиняться реквизициям, производимым комиссарами, посланными муниципалитетом за пределы его компетенции;

6° Что если отныне подобные комиссары будут производить подобные реквизиции, они должны преследоваться как виновные в оскорблении и бунте против законов;

7° Что министр внутренних дел и комиссар национального казначейства отчитаются на следующий день об исполнении закона, который обязывает их принимать все золотые и серебряные вещи и все драгоценности, поступающие из церквей, так называемых королевских или частных домов, которые должны были быть им переданы представителями Парижской Коммуны, комиссарами секций или частными лицами.

IV

Министр внутренних дел только что признал свое бессилие и некомпетентность. Было суждено, что в этот день Собрание услышит подобные же признания от другого магистрата, также облеченного огромной ответственностью. Едва Верньо спустился с трибуны¹, как у барьера появляется Петион, ведя за собой многочисленную депутацию Генерального совета Коммуны.