История террора 1792-1794 гг. Том первый

Примечания:

[1] См. в труде г-на Дювержье де Оранна «История парламентского правления», т. I, всё, что касается конституции 1791 года; нам нечего прибавить к этому превосходному исследованию.

[2] В конце настоящего тома (примечание I) мы приводим протесты парижского парламента и документы, из которых видно, каким образом они, оставшись тайными, были обнаружены и повлекли смерть тех, кто их подписал. Среди этих документов находится трогательное письмо Ламуаньона де Мальзерба, адресованное Фукье-Тенвилю, с просьбой о снисхождении к его зятю, г-ну Лепелетье де Розанбо, председателю палаты вакаций, у которого хранились эти протесты.

[3] Когда 10 августа г-н д’Эрвильи с обнажённой шпагой в руке приказал приставу открыть двери французскому дворянству, вошли двести человек. Там было несколько придворных, много неизвестных лиц, несколько человек, которые нелепо выглядели среди так называемого дворянства, но которых их преданность в этот миг облагораживала. (Мемуары г-жи Кампан, т. II, с. 342, изд. 1822 г.)

[4] Примечательно: тремя членами духовного сословия, которые первыми 13 июня 1789 года присоединились к собранию третьего сословия, были три кюре из Пуату — той самой провинции, которой четыре года спустя, под именем Вандеи, предстояло сопротивляться армиям Конвента скорее, чем отказаться от культа своих отцов.

[5] Гражданская конституция духовенства и конституционная присяга сыграли весьма важную роль в событиях, которые нам предстоит рассказать. Мы сочли нужным посвятить им особое подробное примечание, в котором постарались кратко указать все фазы, через которые прошёл этот вопрос с 1790 года до 20 июня 1792 года. (См. примечание II в конце настоящего тома.)

[6] См. рассказ г-жи Кампан об этом предмете во втором томе её «Мемуаров». См. также, что граф де Ламарк пишет графу де Мерси-Аржанто 10 октября 1794 года. (Переписка Ламарка и Мирабо.)

[7] См. «Мемуары г-жи Кампан», т. II, с. 192–238.

[8] Граф де Ламарк пишет графу де Мерси-Аржанто 30 октября 1791 года: «Король и королева весьма одиноки и более, чем когда-либо, лишены верных людей, способных о них печься».

[9] Гувернёр Моррис в своей переписке говорит об окружении Людовика XVI: «У каждого был свой заговор, и у каждого маленького заговора были свои сообщники. Мудрые и твёрдые советы пугали слабых, тревожили беспокойных, задевали расслабленные умы и мягкие души...» (Т. II, с. 221.)

[10] Чтобы хорошо понять события, которые будут разворачиваться перед глазами наших читателей, важно составить себе ясное и точное представление об организации парижского муниципалитета. Примечание III, которое читатель найдёт в конце настоящего тома, содержит на этот счёт подробности, представляющиеся нам необходимыми.

12 ноября 1791 года Байи в своей прощальной речи перед генеральным советом Коммуны указал на все пороки этой организации; но его голос не был услышан, и, произнеся таким образом своё политическое завещание, этот достойный и несчастный магистрат удалился со смертью в душе, отчаявшись в спасении своей страны. Его имя вновь появится в истории Революции лишь тогда, когда нам придётся рассказывать о его героической смерти во рвах Марсова поля.

[11] Гувернёр Моррис, чья переписка так верно отражает день за днём воззрения роялистов, пишет 1 августа 1792 года: «При нынешнем положении вещей очевидно, что, если король не будет низвергнут, он должен стать абсолютным». В «Мемуарах» Феррьера, которые не могут быть заподозрены, поскольку сам он заседал справа в Учредительном собрании, можно прочесть подробности о том, каким образом члены роялистского меньшинства выказывали своё презрение ко всем прениям Собрания.

[12] К несчастью, была одна мера, от которой было гораздо труднее отступить, чем от других: гражданская конституция духовенства. С начала 1794 года в каждом диоцезе, а часто и в каждом приходе было по два настоятеля; что сталось бы с «вторгшимся», если бы решились разрушить сделанное? Гражданская конституция стала, таким образом, камнем преткновения, о который разбились все тайные попытки примирения; это была главная ошибка, отяготившая всё творение Учредительного собрания и поразившая его насмерть.

[13] По странной прихоти судьбы, которую, быть может, недостаточно замечали, председателем Национального собрания был тогда маркиз Александр де Богарне. В эти дни междуцарствия процессия праздника Тела Господня совершалась как обычно, и г-н де Богарне был призван в четверг 23 июня 1791 года занять в церемонии место, которое Людовик XVI и его предшественники занимали ежегодно. Кто бы сказал этому простому члену Учредительного собрания, отделённому от своих коллег промежутком в несколько шагов, но промежутком, делавшим его королём Франции на один день, что шестьдесят лет спустя его внук облечётся в императорский пурпур и будет обладать верховной властью для себя и своих наследников в силу конституции, которая станет девятой по счёту после той, что в этот момент завершали?

[14] «Королевская власть всё более унижается теми средствами, которые употребляют для спасения монарха». (Письмо графа де Ламарка г-ну де Мерси-Аржанто, 13 августа 1794 г.)

[15] «Множество людей, жадных до даров фортуны и стремящихся вырвать их любой ценой, бросились в народную партию против двора, готовые служить последнему за его деньги и готовые предать его, если он окажется слабее». (Мемуары г-жи Ролан, с. 56 первой части, 1-е издание.)

[16] Вот что говорил член Комитета надзора, конституционный епископ Кальвадоса Фоше, на заседании 18 мая 1792 года («Монитёр», с. 579):

«Большинство доносов, сделанных Комитету, было принесено лицами, которые имеют величайший интерес остаться неизвестными. Это люди, состоящие на службе у короля, которые потеряли бы свои места и сама жизнь которых подверглась бы опасности, если бы разгласились сообщённые ими сведения». Так как эти странные слова вызвали некоторый ропот, Фоше, которому самому было стыдно за подобные гнусности, прибавил: «Здесь идёт речь не о том, чтобы обсуждать нравственность этих доносов, но их полезность для общественного дела».

[17] «Мемуары Дюмурье», т. II, с. 125.

[18] «Монитёр» от 15 ноября 1791 г.

[19] Обыкновенно полагают, что женитьба священников современна культу богини Разума или что по крайней мере вплоть до самых худших дней Революции установленные власти имели стыд не приобщаться к тем вакханалиям, которые доставили именам Гобеля и Шометта столь печальную известность. Это не так; уже в 1792 году, когда королевская власть ещё пребывала в Тюильри, когда святилище законов ещё не подверглось вторжению обезумевшей черни, мы видим, как Законодательное собрание рукоплещет речи, с которой приходит к нему викарий церкви Святой Маргариты в Париже, представляя ему свою супругу и новое семейство.

«Монитёр» от 12 мая 1792 года (с. 555) и «Журналь де Деба» того же дня (с. 210) почти в одинаковых выражениях повествуют о блистательном приёме, оказанном этому недостойному священнику, только что получившему брачное благословение из рук другого, ещё более недостойного священника. Вот речь, которую Законодательное собрание покрыло горячими возгласами одобрения:

«Законодатели, я с доверием прихожу возвестить в августейшем святилище Свободы, что я воспользовался неотъемлемым правом, которое возвратила всем французам наша бессмертная Конституция. Пора служителям римского культа приблизиться к своему святому истоку; пора, наконец, им вернуться в разряд граждан; пора, наконец, им примером христианских и общественных добродетелей загладить все соблазны, все преступления, все беды, причинённые безбрачием священников; и для достижения этого я соединился с честной и добродетельной подругой. Уже клевета, фанатизм, лицемерие пытались возмутить народ против этого святого союза, скреплённого клятвой у подножия алтарей и освящённого религией. Но граждане Сент-Антуанского предместья уже не имеют предрассудков, и, далёкий от того, чтобы поддаться этим козням, сей добрый народ, призвавший меня в генеральный совет парижской Коммуны, толпой пришёл поздравить меня и посоветовать мне оставаться на своём посту, уверяя, что никогда я не был более достоин его доверия. Законодатели, моя супруга, её почтенный отец и вся её семья присоединяются ко мне, чтобы принести вам своё почтительное почтение и просить вас принять приношение, которое мы возлагаем на алтарь Отечества для содержания его великодушных защитников».

«Монитёр» прибавляет, что оратор приглашается к почестям заседания вместе с супругой и сопровождающими его родственниками и что их вводят в зал среди почти единодушных рукоплесканий.

Ни «Монитёр», ни «Журналь де Деба» не называют имени этого священника-отступника; но наши разыскания позволили нам отыскать его имя и его судьбу. Мы только что видели, как он сам заявил, что был членом генерального совета Коммуны и жил в Сент-Антуанском предместье; следовательно, это, очевидно, Жан-Клод Бернар, который был одним из двух муниципальных чиновников, обязанных сопровождать на эшафот несчастного Людовика XVI, и который сам взошёл на него восемнадцать месяцев спустя вместе с Робеспьером.

Сомнение в тождестве оратора 12 мая 1792 года невозможно, если сопоставить, как это сделали мы, национальные альманахи 1793 года и II года с общим списком гильотинированных, где Жан-Клод Бернар значится под номером 2 645 в качестве бывшего священника и бывшего члена Коммуны. Ему было тридцать два года, и родился он в Париже. В «Истории Людовика XVII» г-на де Бошена (с. 44 второго тома) находится анекдот, доказывающий всю грубость этого лица.

[20] Уже 29 ноября 1791 года Иснар в своём пророческом воодушевлении воскликнул: «Если французский народ обнажит меч, он далеко отбросит от себя ножны; воспламенённый огнём свободы, вооружённый мечом, пером, разумом, красноречием, он может один, если его раздражить, изменить лицо мира и заставить трепетать всех тиранов на их глиняных тронах».

[21] Г-н Гранье де Кассаньяк в своём труде о жирондистах, где он притязает на самую щепетильную точность, совершает по этому поводу важную ошибку. Он говорит о 300 000 первичных избирателях, которые могли в ноябре 1791 года участвовать в избрании мэра Парижа; этих избирателей было всего 80 000. Это число с необходимостью выводится из числа 812 выборщиков второй степени, чьи имена внесены в «Королевский альманах» 1792 года. Один выборщик второй степени приходился на 100 внесённых в списки первичных собраний избирателей, присутствовавших или отсутствовавших. В 1791 году и вплоть до периода после 10 августа 1792 года избирателями были одни лишь активные граждане, то есть те, кто платил налог, равный трём рабочим дням. (См. в конце настоящего тома примечание III об организации парижского муниципалитета.)

[22] Дантон был избран в начале сентября 1790 года секцией Французского театра членом генерального совета Коммуны. Из 144 членов, избранных в то время, он оказался единственным, отведённым большинством секций в силу права остракизма, которое закон предоставлял им в отношении их взаимных выборов; за него высказались три секции — Французского театра, Люксембургская и Моконсей. Именно эти секции в течение всей Революции исповедовали самые крайние принципы и поддерживали самых крайних людей. Дантон вскоре взял реванш, и по странной перемене мнений тот, кого большинство первичных избирателей не пожелало даже простым членом генерального совета Коммуны, был избран пять месяцев спустя выборщиками второй степени в генеральный совет департамента (февраль 1794 г.). Там он почти в одиночку составлял меньшинство. В следующем году (январь 1793 г.) он был выставлен в соперничество с Манюэлем на должность прокурора-синдика Коммуны. Так как был избран Манюэль, он удовольствовался должностью заместителя. Он был назначен на неё во втором туре 1 162 голосами из 80 000 внесённых в списки избирателей! Новое доказательство пагубной системы воздержания, которой умеренные держались в ту эпоху, к великому ущербу для общественного дела. В начале своей политической карьеры этот прославленный трибун, по-видимому, имел довольно заметные аристократические поползновения. В наших руках находится собрание документов, напечатанных по распоряжению дистрикта Кордельеров по поводу декрета о взятии под стражу, вынесенного против Марата Шатле 8 ноября 1789 года; имя и подпись Дантона встречаются в этих документах ежеминутно и всегда написаны с апострофом, отделяющим первую букву этого знаменитого в демагогических летописях имени от второй. Сочинение вышло из типографии Моморо, который именовал себя «первым печатником национальной Свободы» и был тогда близким другом Дантона; оно напечатано по распоряжению дистрикта Кордельеров, где уже в тот момент Дантон царил почти безраздельно; следовательно, согласие трибуна на такое написание своего имени не подлежит сомнению.

[23] Перрон, заседавший в полицейском департаменте с 1790 года и в последнее время не всегда умевший противостоять требованиям своих коллег Паниса и Сержана, был принесён ими в жертву, как только выказал некоторое колебание следовать за ними по намеченному ими пути. Сохранённый в должности администратора 10 августа, в день, когда ещё нуждались в его подписи для отправления некоторых приказов и особенно для выдачи пороха, он был арестован 31-го по приказу нового Комитета надзора и общественного спасения, препровождён в Аббатство и убит 4 сентября. Вот текст записи о заключении и смертного приговора несчастного Перрона.

Выписка из регистра заключённых тюрьмы Аббатства.

От 21 августа 1792 года.

От 4 на 5 сентября 1792 года.

Г-н Перрон заключён по приказу членов Комитета надзора и спасения.

СМЕРТЬ. Г-н Перрон был судим народом и казнён на месте (*).

(*) Эта пометка целиком сделана рукой Майяра.

[24] Ролан, родившийся в 1734 году, имел пятьдесят восемь лет; Дюмурье, родившийся в 1739 году, — пятьдесят три.

[25] Вот портрет Ролана, начертанный жирондистом Дону в отрывке его «Мемуаров», датированном августом 1794 года:

«Ролан — магистрат честный, просвещённый, мужественный, но которому ставили в упрёк педантизм всех его добродетелей, твёрдый и бдительный, но жёлчный и неловкий, слишком колючий в мелочах своего управления, чтобы долго сохранять достаточно большое число друзей». Мы увидим, что Ролан заслуживал всех упрёков, но уж конечно не всех похвал, которые мы находим под пером Дону, ибо он часто не был ни твёрдым, ни бдительным, ни мужественным, если мужество состоит, как мы полагаем, в том, чтобы бросаться в самую гущу опасности, а не в том, чтобы писать из глубины своего кабинета более или менее напыщенные фразы.

Книга первая. — Праздник свободы и праздник закона.

I

Первая попытка демагогов провозгласить верховенство улицы, открыть царство мятежа и потрясти последние основания старого монархического здания была проведена весьма искусно.

Дисциплина в армии была уже сильно поколеблена; но в минуту крайней опасности она могла вновь обрести некоторую силу при голосе любимых и энергичных начальников. Именно против неё должны были направиться первые усилия якобинцев. Чтобы осуществить тайную программу их разрушительной политики, нужно было, чтобы союз солдатчины и черни был скреплён перед лицом всей страны великой демонстрацией, чтобы установленные власти, казалось, дали на неё своё согласие, чтобы вся нация выглядела её сообщницей; нужно было приучить массы, обожающие всё театральное и напыщенное, к патриотическим празднествам и мятежным процессиям, вовлечь их ровно настолько, чтобы пробудить в них вкус к бунту и волнениям, но так, однако, чтобы не слишком испугать близоруких людей, которые верят в опасность лишь тогда, когда отвращать её уже поздно.

Итак, в качестве военной машины изобрели великое несчастье швейцарцев Шатовьё, и за героев были выданы сорок несчастных солдат, отправленных на галеры за очевидные дела мятежа, убийства и грабежа.

Чтобы дать нашим читателям возможность судить, заслуживали ли эти герои общественного восхищения, мы в немногих словах напомним их историю.

При старом порядке французские и иностранные полки набирались за деньги в тавернах и притонах больших городов. Этот гнусный промысел вели не только унтер-офицеры, которые для достижения своих целей часто прибегали к обману и насилию, но и сами офицеры, которые могли получить полугодовой отпуск лишь под условием привести с собой по меньшей мере двух рекрутов. Офицеры покупали свои патенты за деньги и порой, надо признать, наживались на жалованье и мелких расходах своих подчинённых. При подобной организации сколько было поводов для взаимных обвинений, сколько причин для столкновений!

Движение, волновавшее все умы в 1789 году, должно было иметь и действительно имело неизбежный отголосок в полках армии; среди множества из них проявились устрашающие признаки неповиновения. Французские гвардейцы подали пример в Париже; ему последовали другие корпуса в Марселе, Гренобле, Меце. Вскоре в большинстве полков образовались комитеты из унтер-офицеров и солдат, которые, обсудив свои права, вскоре поставили под вопрос права своих начальников.

Быть может, удалось бы подрубить под корень все беспрестанно возрождающиеся причины недовольства, одним ударом погасить все обиды и всю злобу, если бы последовали совету, данному Мирабо, предлагавшим произвести общее переформирование всех полков. Но военный министр, повинуясь задним мыслям, не пожелал и слышать об этом проекте, и события взяли на себя труд показать, сколь глубоко было зло, к которому не решились применить героическое средство.

В Нанси, в первые дни августа 1790 года, разразились беспорядки, для которых все прежние акты недисциплинированности были лишь прелюдией. Гарнизон прежней столицы Лотарингии состоял из кавалерийского полка (мест-де-кан), двух пехотных полков — одного французского (Королевского) и одного швейцарского (Шатовьё). 2 августа Королевский полк поднимает мятеж, вступаясь за солдата, которого хотят отправить в тюрьму. По просьбе муниципалитета военный комендант отменяет отданные им строгие приказы. Но слабость поощряет недисциплинированность[1]; несколько дней спустя полк выдвигает новые требования, и неповиновение остаётся безнаказанным. Тем временем Учредительное собрание, предупреждённое министром о печальных фактах неповиновения, вспыхивавших повсюду, спешит по предложению Эммери, постоянного докладчика военного комитета, издать декрет о том, что всякое сообщество, учреждённое в полках, должно немедленно прекратить существование; что короля будут просить назначить высших офицеров для проверки, в присутствии ответственных офицеров и некоторого числа солдат, полковых счетов за шесть лет; что каждому офицеру, унтер-офицеру и солдату дозволяется направлять свои жалобы непосредственно высшим офицерам, министру и Национальному собранию; но что всякий новый мятеж, всякое согласованное между полками движение в ущерб воинской дисциплине будет преследоваться с последней строгостью.

Этот декрет, изданный 6 августа, вскоре стал в общих чертах известен в Нанси, но далеко не удовлетворил недисциплинированных солдат тамошнего гарнизона. 10-го Королевский полк требует свои счета и добивается первой выплаты в 150 000 ливров. 11-го Шатовьё посылает к майору двух солдат требовать деньги, которые, как он утверждает, ему причитаются. Оба просителя брошены в тюрьму и прогнаны сквозь строй. Видя это, Королевский полк и мест-де-кан берутся за оружие, освобождают заключённых и со шпагой в руке принуждают полковника восстановить их честь. Назавтра должен был быть торжественно провозглашён декрет Национального собрания; но вследствие происшедших событий комендант откладывает церемонию и запирает полки в казармах. Оба полка не обращают внимания на этот приказ и строятся в боевой порядок на Королевской площади, имея каждый в своих рядах одного из швейцарских заключённых. Комендант имеет слабость уступить желаниям мятежников: он соглашается провозгласить декрет 6 августа перед лицом мятежа[2] и выдать по сто луидоров возмещения каждому из двух солдат, прогнанных сквозь строй; более того, полку Шатовьё выплачивают 27 000 ливров, истраченных тем же вечером на большой пир, устроенный им для двух других полков, которые братски поддержали его против начальников.

Узнав об этих прискорбных фактах, Национальное собрание понимает, какие ужасные последствия они могут повлечь. По предложению Эммери, говорившего от имени военного, следственного и докладного комитетов, оно единогласно постановляет (16 августа), что вооружённое нарушение декретов Собрания, утверждённых королём, есть преступление против нации первой степени; что участники мятежа должны в двадцать четыре часа признать, даже письменно, если того потребуют их начальники, своё заблуждение и раскаяние, в противном случае они будут наказаны со всей строгостью военных законов.

Вопреки этому декрету мятеж продолжается. Преследуют и угрожают смертью коменданту Дену и высшему офицеру Мальсеню, посланному рассмотреть жалобы солдат и восстановить порядок. Сцены насилия следуют одна за другой в Нанси и Люневиле.

Между тем Буйе было поручено исполнить декрет 16 августа в качестве командующего всей восточной границей. Он берёт с собой национальных гвардейцев Меца и Туля и несколько полков, на которые рассчитывает. Утром 31-го он подходит к воротам Нанси и принимает депутацию мятежников, которую тотчас отсылает с требованием немедленно и безоговорочно признать законную власть.

Оба французских полка — Королевский и мест-де-кан — повинуются, покидают город и отходят на равнину близ Нанси, где строятся с оружием у ноги. Оба высших офицера, Дену и Мальсень, несколько дней удерживавшиеся в плену и подвергавшиеся дурному обращению, освобождены. Можно было надеяться, что мятеж угаснет без пролития крови. Но швейцарцы Шатовьё ещё удерживают те городские ворота, через которые должны войти войска Буйе, и наводят на его авангард пушку, заряженную картечью. Молодой офицер Королевского полка, Дезиль, бросается к жерлу орудия и кричит швейцарцам: «Нет, вы не выстрелите!» На него набрасываются, его оттаскивают от поста, на котором он хочет умереть. Но вскоре он возвращается, бросается на колени между готовыми сразиться, умоляет мятежных солдат повиноваться закону; вдруг гремит пушка, раздаётся ружейная пальба, и героический офицер падает вместе с тридцатью пятью национальными гвардейцами Меца и Туля. Войска Буйе бросаются на защитников ворот, проникают в город, и их встречают ружейные выстрелы с крыш, из окон и подвалов; ибо к швейцарцам Шатовьё присоединилось множество бунтовщиков и некоторое число солдат других полков. Однако после очень живого сопротивления закон одерживает верх; но в армии Буйе было убито и ранено сорок офицеров и четыреста солдат. Потери восставших были ещё значительнее; улицы Нанси были залиты кровью.

Немедленно учреждается военный суд для суда над мятежниками; согласно швейцарским капитуляциям, он состоял целиком из офицеров и солдат их нации. Девять солдат приговариваются к смерти, сорок — к тридцати годам каторги. Казнь первых состоялась в двадцать четыре часа; вторые были отправлены на каторгу в Брест. Наказание, быть может, было сурово, но те, кто навлёк его на свою голову, уж конечно не были невинными и ещё менее героями[3].

По всей Франции были совершены погребальные торжества в честь национальных гвардейцев и солдат, павших в Нанси ради поддержания порядка и исполнения законов. В Париже они состоялись 20 сентября 1790 года на Марсовом поле, и национальная гвардия носила траур восемь дней.

II

На другой день после принятия королём Конституции (14 сентября 1791 года) была дарована всеобщая амнистия по всем делам, связанным с революцией. Возник вопрос, подпадают ли швейцарцы Шатовьё под эту амнистию. С одной стороны, утверждали, что эти солдаты были осуждены как мятежники против французской дисциплины и что они отбывают наказание на французской территории. С другой — отвечали, что они были осуждены в силу иностранной капитуляции иностранными судьями и что одни лишь швейцарские кантоны могут решать их участь. Между тем кантоны устами большого совета формально требовали оставить швейцарцев Шатовьё на галерах[4]. Этот спор за и против их освобождения длился с различными перипетиями в течение большей части зимы 1791–1792 годов. Чтобы заинтересовать парижан в пользу своих подопечных, якобинская партия применила тактику, которая, как мы не раз видели, удавалась ловким искателям искусственной популярности: присяжные писатели заставили народные театры поставить несколько пьес, героями которых были эти ещё находившиеся на каторге солдаты и в которых их предлагали восхищению зрителей как жертв тирании и мучеников свободы[5].