История террора 1792-1794 гг. Том пятый

При известии об этих успехах исполнительная власть, опасаясь, как бы победоносный генерал не почил на лаврах, подписала 16 ноября новое постановление, лишь подкреплявшее принятое тремя неделями ранее:

«Временный исполнительный совет, обсуждая нынешнее состояние войны, в особенности в Бельгии; принимая во внимание, что врагам Республики не должно давать никакой передышки и что надобно употребить все средства, дабы разбить и уничтожить их армии прежде, чем они успеют усилиться и вновь напасть либо на Францию, либо на те самые страны, куда французские армии принесли свободу;

постановляет, что во исполнение решения от 24 октября сего года будут отданы приказы генералу, командующему экспедицией в Бельгию, продолжать преследование неприятельских армий, даже на голландской территории, если они туда отступят.

РОЛАН, ГАРА, ПАШ, ЛЕБРЕН, КЛАВЬЕР, МОНЖ, ГРУВЕЛЬ, секретарь».

Австрийская армия была ослаблена дезертирством в значительных размерах[10]. Она насчитывала уже не более 15–18 тысяч человек. Тем не менее она в добром порядке отступала к Маасу и уступала землю лишь шаг за шагом. Герцог Саксен-Тешенский просил у Дюмурье перемирия; но генерал поспешил ответить, что его инструкции не позволяют принимать подобные предложения и что он может лишь направить их в Конвент. Конвент с пренебрежением перешёл к очередным делам по предложениям бывшего губернатора Нидерландов[11]. Дюмурье вновь пустился преследовать врага. После двух довольно жарких стычек — первой у Тирлемона, второй у Вару — он вступил в Льеж, а несколько дней спустя — в Ахен (8 декабря).

IV

Пока австрийцы отбрасывались за Маас и были почти прижаты к нижнему Рейну, что сталось с Кюстином, которого мы оставили на марше к Майнцу[12]?

В этом городе стоял гарнизон в девять тысяч человек, сильно обрабатываемый — и солдаты, и генералы — немецкими пропагандистами, которые уже давно устроили в этом городе свою главную квартиру. Кюстин подходит 19 октября к Майнцу с 24 тысячами человек; но у него нет ничего, что необходимо для правильной осады. Тем не менее он требует от губернатора, барона фон Гиммиха, сдать крепость. Тот созывает гражданский и военный совет, на котором подполковник инженерных войск Эйкенмайер, горячий сторонник французов, высказывается за сдачу. Она решена, и 21-го Кюстин торжественно вступает в Майнц.

Но вместо того, чтобы продолжать спускаться по левому берегу Рейна, решительно двигаясь на Бинген, вместо того, чтобы овладеть течением Лана и Мозеля и преградить путь австро-прусской армии, Кюстин совершает самую невероятную ошибку: в тот же день, 21-го, он отправляет свой авангард под командованием генерала Нёвингера и полковника Ушара через Рейн с вылазкой на Франкфурт. После недолгих переговоров с магистратами имперской республики французы вступают туда 22-го, в три часа пополудни. Тотчас генерал, под предлогом, что вольный город оказывал помощь и служил убежищем французским эмигрантам, объявляет себя вправе поступить с ним как с врагом. Он требует, в качестве возмещения и под угрозой военной экзекуции, контрибуцию в два миллиона флоринов. Уже 23-го ему выплачивают аванс в 300 тысяч ливров. Нёвингер велит расклеить прокламацию, дабы успокоить народ и буржуазию, которым не следует тревожиться из-за контрибуции, ложащейся исключительно на светских и церковных аристократов территории Республики. Когда регентство Франкфурта попыталось добиться осуждения поведения генерала Нёвингера, Кюстин сначала соглашается уменьшить контрибуцию с двух миллионов до одного миллиона флоринов. Но вскоре, узнав, что магистраты ищут требуемые деньги посредством общего налога, он лично приезжает, дабы, по его словам, покарать аристократию богатства. Он восстанавливает первоначальную сумму принудительной контрибуции, изымает шесть миллионов, лежавшие в двух банкирских домах, принадлежавших австрийцам и пруссакам, и выпускает новую прокламацию: «Жители Франкфурта! Сообщаю вам, что эту контрибуцию уплатит один лишь богач, и всякий, кто не владеет собственностью в 30 тысяч флоринов, будет от неё освобождён… Я пришёл в Германию, чтобы предложить народу союз с Французской республикой и дать понять угнетателям, что французы, став свободными, имеют лишь одно желание, одно стремление — защищать слабого и внушить человеку, несправедливому в своём богатстве, что люди, рождённые равными в правах, не должны нести ярмо богача».

Эти подстрекательства, призванные вооружить немцев друг против друга, имели лишь весьма посредственный успех. Кюстин сам обратился с речью к черни предместья Заксенхаузен и не смог добиться от неё посадки древа свободы. Майнц, хотя и сильно обрабатываемый клубистами, не высказался за принятие французских учреждений. Главная община этого города, купечество, осмелилась даже, в присутствии французской армии, выразить пожелание сохранить союз с империей и курфюршеское правление, смягчённое более влиятельным участием сословий.

Кюстин, как мы уже отмечали, полностью отбросил план, начертанный ему военным министром, отделив свою армию от армии Бирона. Вследствие неисполнения этого плана прусский король и ландграф Гессенский смогли, покинув французскую территорию, беспрепятственно добраться до Кобленца. Ошибка была серьёзной; Кюстин, чтобы ему её не поставили в вину, поспешил переложить ответственность на Келлермана, который не мог действовать в одиночку, имея в своём распоряжении слишком мало войск. 30 октября он отправил из своей главной квартиры в Майнце длинное письмо, начинавшееся так:

«Гражданин председатель,

в республике лишь добродетель и таланты должны давать право на доверие; долг всякого гражданина — обнаруживать истину, изобличать неспособность лица, облечённого общественными обязанностями, и тем более — командующего армиями; и если случай или доблесть войск доставили генералу некоторые успехи, они не должны служить покровом его невежеству или трусости. Исходя из этих правил, я объявляю Келлермана недостойным звания генерала и ещё более недостойным руководить силами Республики».

Когда донос Кюстина был прочитан в Конвенте 9 ноября, Жан Дебри потребовал, чтобы переписка между двумя генералами не публиковалась, ибо эта несвоевременная огласка могла бы существенно повредить успеху последующих операций. Это предложение поддержали Керсен и Карра, и все бумаги по делу были переданы на рассмотрение соединённых комитетов общей безопасности и военного. Но исполнительная власть, считавшая, что ни в чём не может отказать генералу Майнцской армии, без колебаний в тот же день постановила отозвать Келлермана[13].

Тот в момент отправки ему этого приказа сообщал председателю Национального конвента, что Кюстин только что прислал ему с чрезвычайным курьером копию своего пасквиля, и прибавлял: «Льщу себя надеждой, что Конвент рассудит, как и я, что этот донос мог быть продиктован лишь припадком безумия или хмелем». Высмеяв Кюстина за его мнимые военные познания, он уверял, что кампания может быть с пользой возобновлена лишь в январе, когда враги разойдутся по зимним квартирам, а его собственные войска отдохнут и пополнят запасы.

Надобно признать: Келлерман, располагавший лишь 15 тысячами человек с тех пор, как Валанс покинул его для усиления Бельгийской армии, подверг бы себя почти верной гибели, если бы двинулся прямо на врага. Ибо речь шла не более и не менее как о преследовании по ужасным дорогам армии, в три-четыре раза превосходившей его собственную, и притом в самый момент, когда среди его войск началась дизентерия, вынужденных стоять лагерем без соломы и без укрытия, лишённых всего и едва способных добывать себе ежедневное пропитание.

Но в Париже судили иначе. Кюстин пользовался народной благосклонностью и совершенно особым уважением общества якобинцев. Его ежедневное бахвальство принималось как догмат веры; его донесения, в которых он сообщал, что взыскал такую-то сумму налога с такого-то города, обложил контрибуцией такого-то мелкого князя или богатое аббатство, встречались громом рукоплесканий.

Ничто не могло поколебать полного доверия, внушаемого счастливым победителем Майнца, — ни безрассудства, совершаемые им, когда он отправлял свои лёгкие войска до Гиссена, на восемь-десять лье дальше Франкфурта, не имея никакой возможности их поддержать, ни очевидность плачевного действия, которое его поборы производили в Германии. 14 ноября магистраты Франкфурта, делегированные городом, явились к барьеру Национального конвента. В прочитанной ими петиции они излагали, что французский генерал был введён в заблуждение, когда упрекнул их сограждан в покровительстве эмигрантам и в допущении издания враждебной революции французской газеты. Франкфурт — свободное государство, город, открытый людям всех стран и всех сословий. Французские эмигранты и не-эмигранты могли поэтому там жить и пребывать. Свобода печати существовала там прежде, чем была провозглашена во Франции; никто не мог и не может поэтому запретить там издание какой бы то ни было газеты, аристократической или демагогической. Франкфуртцы всегда соблюдали строжайший нейтралитет по отношению к Франции и вправе получить назад исторгнутую у них контрибуцию[14].

Популярность Кюстина не пошатнулась даже из-за затянувшегося пребывания в Майнце и вынужденного бездействия перед врагом, чьим силам он по своей неловкости позволил сосредоточиться. Он писал из своей главной квартиры в Узингене 10 ноября: «Медлительность генерала Келлермана внушает нашим врагам замысел заставить меня оставить Франкфурт и запереться в Майнце. Хотя я мало верю их бахвальству и хвастовству, я счёл необходимым для достоинства французской нации выступить навстречу тем, кто похвалялся заставить нас покинуть Франконию[15]». Сказав это, Кюстин настоятельно требовал подкреплений; но ещё до этого последнего требования военный министр отдал приказ направить к Майнцу 12 тысяч человек из крепостей, охраняемых Бироном. Это значило чрезмерно ослабить последнего и тем самым усвоить, ещё более усугубляя, безрассудство Кюстина. Приказы министра были точны, и Бирон с рыцарским самоотречением поставил себе в честь немедленно им подчиниться.

Отправляя свои лучшие полки тому, кто ещё несколько недель назад был его подчинённым, он писал ему 9 ноября: «Друг мой, все войска армии, которой я командую, в вашем распоряжении; все приказы, какие вы мне направите, будут неукоснительно исполнены; клянусь, что это распоряжение министра не причиняет мне лично ни малейшей досады и что все способы содействовать вместе с вами успеху оружия Республики не перестанут быть мне приятны[16]». Однако в конце письма Бирон приоткрывал свою подлинную мысль и справедливо отказывался от всякой солидарности в новых безрассудствах своего прежнего подчинённого. «Вы понимаете, дорогой друг, — говорил он, — что я должен по справедливости перестать отвечать за безопасность верхнего Рейна и его крепостей, ибо другой может распоряжаться войсками, там находящимися; я сообщаю об этом министру и Национальному конвенту».

Письмо Бирона, прочитанное 14 ноября с трибуны, было, несмотря на содержавшуюся в нём заключительную оговорку, покрыто рукоплесканиями. Собрание распорядилось включить его в бюллетень и разослать в армии, в департаменты, всем генералам[17], в особенности тому, кого Кюстин только что обвинил с такой грубостью и кто по странному совпадению присутствовал на заседании Конвента.

Келлерман, вызванный в Париж Исполнительным советом, дожидался у барьера, чтобы Национальному собранию угодно было в тот самый день выслушать его объяснения и прощание: объяснения — потому что он не мог оставаться под тяжестью обвинений Кюстина; прощание — потому что Исполнительный совет, не осмеливаясь полностью им пожертвовать, только что назначил его главнокомандующим Южной армией.

«Представители французского народа, — сказал он, — Исполнительный совет вызвал меня в Париж, дабы я отчитался о своих действиях. Ваши комиссары, равно как и комиссары исполнительной власти, шаг за шагом следовали за мной в достопамятной экспедиции, только что завершившейся полным изгнанием врагов со священной территории Республики. Они видели, изменял ли генерал гражданской доблести, мужеству и терпению солдат; был ли потерян хоть один миг в преследовании врагов; наконец, упускал ли Келлерман, который уже три года командует национальными армиями и непрестанно боролся против аристократии и лафайетизма, в последнее время принципы и достоинство солдата, республиканца в душе от рождения.

Предложенный мною план зимней кампании породил ошибку: сочли, что я хочу следовать этому плану вопреки Исполнительному совету, потому что я не помешал части прусской и гессенской армий двинуться на Трир и Кобленц. Но как было опередить по меньшей мере 30 тысяч человек, имевших три или четыре перехода впереди меня, с армией, утомлённой до крайности, терпящей во всём недостаток и уменьшенной наполовину вследствие отделения армии генерала Валанса, двигавшейся в противоположном направлении, к Живе? Однако, несмотря на все эти препятствия и не получив точных приказов Исполнительного совета, я подчинился его плану кампании и двинулся к Саару.

Чтобы согласить справедливость с приличиями, меня назначили командовать Альпийской армией; я принял назначение и отправляюсь.

Теперь надобно отомстить за отечество за его пределами, уничтожив чужеземных тиранов… Вы направляете мои шаги к Востоку; вы приказываете французским солдатам ныне перейти Альпы, дабы освободить древний Рим от ига священников; мы перейдём их… Граждане, положитесь на старого солдата, который лучше умеет делать, чем говорить, и который будет возвещать вам о победах ваших армий тремя словами: они разбили врагов».

Председатель отвечает:

«Конвент с прискорбием увидел раздор, возникший между двумя генералами, равно драгоценными для Республики оказанными ими услугами. Отложите частные распри; вы прибавите к своей славе и к признательности отечества. Вы будете командовать Альпийской армией — это значит идти к новым победам. Французы не забывают, как и представители народа, навеки славных услуг, оказанных вами на равнинах, орошаемых Марной и Мозелем; если бы какой-нибудь гражданин вздумал напомнить, что вы не принесли свободу в Трир и Кобленц, всё отечество напомнило бы ему, без сомнения, ваши счастливые усилия для соединения армий и знаменитый день 20 сентября».

V

Что же произошло у Альп, если Исполнительный совет отстранил завоевателя Савойи Монтескью и заменил его Келлерманом?

10 августа и 2 сентября естественно испортили добрые отношения, которые в течение стольких веков существовали между Швейцарией и Францией. Кантоны не могли без негодования видеть, как старинные капитуляции обращаются в ничто, а их собственные дети истребляются парижской чернью. Враги Французской республики не преминули воспользоваться этими печальными событиями. Подстрекаемые прежде всего английским министром, кантоны Берн и Фрибур предложили общему сейму, собравшемуся в Аарау, взяться за оружие, дабы отомстить за швейцарских гвардейцев, перерезанных парижанами. К счастью, прочие кантоны воспротивились, и Конфедерация ограничилась вооружённым нейтралитетом; но поскольку занятие левого берега Женевского озера непосредственно угрожало владениям кантона Берн в земле Во и союзной Швейцарии Женевской республике, у Ниона, на правом берегу озера, был устроен лагерь в 20 тысяч человек под командованием генерала Муральта. То был, правда, лишь наблюдательный и оборонительный лагерь, по словам гельветического корпуса, желавшего принять меры предосторожности на случай, если воюющие стороны предпримут что-либо против Швейцарии или её союзников.

Городу Кальвина, очевидно, приходилось более всех опасаться вмешательства французов в его внутренние дела; ибо было доподлинно известно, что женевец Клавьер, изгнанный из родной страны и ставший в Париже министром финансов, питает против аристократической партии, его преследовавшей, планы личной мести. Эта партия находилась в самых тесных отношениях с магистратами кантонов Берн и Цюрих и добилась от них помощи в 1 600 человек, которые вступили гарнизоном в Женеву.

Хотя даже в этом последнем обстоятельстве не было ничего противного прежним договорам, в Париже его сочли враждебным актом. Французский резидент г-н де Шатонёф покинул маленькую республику[18], а генерал Монтескью получил приказ как можно скорее двинуть против неё силы, достаточные для того, как гласили его инструкции, чтобы «обеспечить свободную власть друзьям свободы, коих там великое множество[19]».

Монтескью выдвинул небольшой корпус к Каружу, на самую границу Савойи, и другой — в область Же. Женева была укреплена, и взять её можно было лишь посредством правильной осады. Между тем, особенно зимой, эта осада могла повлечь за собой самые серьёзные последствия для операций французских армий. Стоило пренебречь нейтралитетом Швейцарии, как вся граница от Базеля до Женевского озера оказывалась открытой; армия Бирона на верхнем Рейне и армия Монтескью в Савойе могли быть поставлены под удар движением австрийцев на севере и пьемонтцев на юге[20].

Конвент, впрочем, по-видимому, не был расположен доводить дело до крайности. 9 октября он принял по докладу Майля обращение к тринадцати гельветическим кантонам с целью помешать им слушать советы Австрии. Французская республика дружески разъясняла своим братьям и союзникам мнимые заговоры Людовика XVI и события 10 августа.

«В тот день, — говорилось там, — заблуждение тех, кто повиновался в силу суровой дисциплины, не было смешано с вероломством офицеров, приказавших совершить преступление. Все солдаты, уцелевшие от первого огня необходимой обороны, получили блистательные свидетельства чувств доброжелательства и братства, соединяющих французскую нацию с гельветической. Мы свергли тиранию Бурбонов, как вы некогда свергли тиранию австрийцев, и это вам австрийцы предлагают стать соучастниками их ненависти к свободе! Французы не боятся лишнего врага; они сумеют устоять против усилий всех деспотов и всех народов, которые будут иметь низость служить их свирепым страстям… Но разве вы не видите, что наши враги — ваши враги?.. Неужели ваше давнее недоверие к политическому поведению австрийского дома покинет вас в то время, когда великая борьба, только что завязавшаяся между деспотизмом и свободой, быть может, навсегда решит судьбу народов? Какому позору, какой опасности вы себя не подвергли бы, если бы, научив собственным примером новые народы тому, что они непререкаемо суверенны, вы вступились бы против свободной Франции за дело породы тиранов, которая всегда являла себя врагом всякого национального суверенитета? Недоверие Швейцарии не имеет оснований. Армии республиканской Франции угрожают лишь эмигрантам и аристократам; они хотят идти атаковать коалицию в самом её логове, но всегда будут уважать территорию нейтральных и союзных держав, всегда будут уважать частную собственность даже на той самой земле, которую попирают коронованные разбойники, и отомстят им лишь тем, что предложат свободу народам, которых они держат в угнетении[21]».

Монтескью добился от Государственного совета Женевы, чтобы швейцарские войска вышли из города не позднее 1 декабря и чтобы свободное сообщение между жителями Савойи и Женевой было восстановлено без промедления. Но такое решение не могло удовлетворить Клавьера и его друзей. Они громогласно заявляли, что Монтескью унизил достоинство Французской республики, согласившись на включение в договор статьи, в силу которой французские войска обязаны были отойти на десять лье от Женевы, когда швейцарский контингент покинет город. Уже 3 ноября Клавьер добился от своих коллег постановления, бросавшего тень подозрения на всё поведение Монтескью в этом деле[22]. Затем он повёл атаку на генерала на другом поле: на подрядах, заключённых при вступлении в Савойю. Имея в своём распоряжении лишь половину материальных средств, необходимых для экспедиции, Монтескью уполномочил главного интенданта Венсана заключить договор на снабжение армии с неким евреем по имени Жакоб Бенжамен. Однако он позаботился прикрыть свою ответственность ответственностью трёх комиссаров — Гаспарена, Руйе и Лакомба Сен-Мишеля, которых Законодательное собрание прислало к нему после 10 августа. Тем не менее Камбон 8 ноября выступил с обвинением подрядов Южной армии как мошеннических и потребовал немедленно вызвать Венсана и Жакоба Бенжамена к барьеру Собрания. По его предложению Конвент принял декрет, который, дабы пресечь все злоупотребления, какие могли бы пожелать прикрыть неприкосновенностью комиссаров Собрания, запрещал последним впредь санкционировать какие-либо исполнительные действия[23].

Камбон действительно говорил о привлечении Монтескью к ответственности, но формально в этом смысле не заключал. Барбару, один из близких к домам Клавьера и Ролана, берёт это предложение на свой счёт. Его поддерживают Луве, Лакруа и Барер, и в тот же день Собрание постановляет, что комитеты общей безопасности и военный рассмотрят поведение генерала Монтескью, а также соглашение, заключённое им с Женевской республикой, с тем чтобы уже назавтра был представлен доклад[24].

9-го, в начале заседания, Конвент получает сообщение о новом договоре, заключённом между Монтескью и делегатами Большого совета Женевы 2 ноября, в котором все статьи, задевавшие чувствительность исполнительной власти, были сглажены. Генерал, препровождая этот новый дипломатический документ, вновь настаивал, чтобы французское правительство сделало Швейцарии все уступки, совместимые с его достоинством; «ибо очевидно, — писал он, — что ничто не может лучше послужить интересам Пьемонта, чем наша распря с Гельвецией, когда весной он попытается взять реванш за понесённые им поражения». Доводы Монтескью не должны были произвести никакого действия; он был осуждён заранее.

Несколько мгновений спустя после прочтения этих бумаг докладчик обоих комитетов Ровер представляет доклад, или, вернее, яростный пасквиль, в котором со смакованием и преувеличением перечисляет претензии, какие ультрареволюционеры могли иметь к главнокомандующему Южной армией. «Этот человек, — говорил он, — подобно Лафайету, покидал свою армию, чтобы явиться к барьеру Законодательного собрания с петициями и преувеличивать силы сардинского короля. Обладая правом реквизиции, он обрёк друзей свободы на бездействие. Когда ему не с кем было сражаться, он отказывался посылать подкрепления в лагерь при Шалоне и в Арденнскую армию. Он мог вступить в Савойю 15 августа, а вступил лишь 23 сентября; он растратил государственные средства в мошеннических подрядах; наконец, двумя соглашениями — от 22 октября и от 2 ноября, которые одно другого не лучше, — он выдал женевских патриотов военному деспотизму и аристократии». Вслед за этим докладом Ровер предлагает привлечь Монтескью к ответственности; это немедленно декретируется.

В тот же день, чтобы обеспечить исполнение, военный министр отправляет в Южную армию надёжного агента Февра (из Арля). Тот прибывает в главную квартиру 18-го, в семь часов утра, тотчас идёт к старшему генерал-лейтенанту армии Дорнаку, предъявляет свои полномочия и требует арестовать того, кто ещё час назад был его начальником. Но, несмотря на всю поспешность, Февр (из Арля) прибыл слишком поздно. Монтескью, без сомнения, получил ночью тайное предупреждение; на рассвете он сел на коня и исчез. Агент исполнительной власти рассылает курьеров во все стороны. Вскоре становится известно, что Монтескью направился по женевской дороге. Февр тотчас едет туда и требует от французского резидента немедленно истребовать от имени Республики генерала Монтескью. Шатонёф обращается к синдикам, которые после недолгих поисков сообщают ему, что опальный генерал отплыл по озеру в неизвестном направлении. Вернувшись в лагерь, Февр (из Арля) вынужден довольствоваться наложением печатей на бумаги генерала и арестом его адъютантов, секретарей и слуг.

В тот самый день (21 ноября), когда эти известия были переданы Конвенту, Бриссо от имени дипломатического комитета добивался фактического одобрения результатов последних дипломатических переговоров Монтескью. Декрет, предложенный другом Клавьера, поручал исполнительной власти потребовать немедленной эвакуации Женевы швейцарскими вспомогательными войсками. Если бы эвакуация завершилась до 1 декабря, французские войска должны были уважать нейтралитет и независимость женевской территории и покинуть её, если бы её заняли[25].

VI

Франция объявляла вне закона генерала, давшего ей Савойю, но сохраняла его завоевание.

В день прибытия в Париж депеши Монтескью, извещавшей, что Савойя принадлежит Франции и фактически, и сердцем, несколько голосов потребовали немедленно присоединить бывшее герцогство к Республике; но это предложение встретило весьма живое сопротивление. В течение первых двух-трёх месяцев своего существования, всякий раз как заходила речь о том, как надобно вести себя в странах, занятых французскими армиями, Конвент колебался между двумя противоположными течениями. Различие между жирондистами и монтаньярами исчезало. В обоих лагерях были сторонники и противники революционной экспансии и завоеваний. «Пусть Савойя останется вольной дать себе особое правление, если ей угодно», — восклицали Банкаль, Камиль Демулен и Луве. «Мы должны удержать Савойю, — возражал Лакруа; — Франция берёт на себя воспитание народов в свободе». А Дантон прибавил: «Я заявляю, что мы имеем право сказать народам: у вас больше не будет королей! Французы не могут допустить, чтобы народы, стремящиеся к свободе, дали себе правительство, противное их интересам, и чтобы, создавая себе королей, они беспрестанно доставляли нам новых тиранов для борьбы. Национальный конвент должен быть комитетом всеобщего восстания против всех королей вселенной».